Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 11(85), 2026.
— Дадэ, как ты? — спросила Гунда.
Голос внучки звучал глухо, как будто из-за стены. Адгур поправил обруч на голове — пластиковую, но почему-то холодную штуку, в которой внуки просиживали часами.
— Хорошо, сладость моя, — ответил Адгур. — Мне не давит, удобно.
Рядом в комнате по-прежнему никого не было, но откуда-то слева за плечом раздался голос сына.
— Расскажешь сегодня про Ямполь?
По звенящему напряжению в каждом слове Адгур понял, что Алхас встревожен, не нравится ему эта затея.
— А вы хотите?
Адгур и сам не жаловал «обручи». Не понимал, как можно играть в то, чего нет, — каким бы настоящим оно ни казалось.
— Это нейродамп памяти, дадэ, теперь ты сможешь вспомнить, где упал в погреб и как называлась та улица… Расскажи нам о своем детстве, о своей юности…
Адгур кивнул.
— А вы пойдете со мной?
— Да, да, ты только начни! А мы подключимся…
— Ладно, дети мои, попробую…
Он закрыл глаза, желая скорее погрузиться в прошлое. Однако комната никуда не делась. Солнце все так же лежало шафрановым пластом на платяном шкафу, а за окном трепетала листвой алыча. На горизонте голубыми исполинами вставали горы.
— Совсем забыл, что тут так нельзя, — пробормотал Адгур. — Мне надо встать, да?
— Только мысленно, Адгур-аба, — тихо подсказала Гунда. — Выйди во двор, а потом на улицу, а мы тебя там встретим!
Адгур, кряхтя, поднялся на ноги. Тело болело и здесь.
— В детстве я жил на границе с Молдовой, — неуверенно начал он, — и мои родители часто переезжали… Мы жили в Ямполе, в Старом Орхее и в том селе, название которого я забыл…
Адгур вышел во двор, где в тени огромной шелковицы клевали пшено куры.
С месяц или два назад, за ужином Адгур вдруг вспомнил, как, будучи ребенком, свалился в погреб. В сарае было темно, черный провал, ведущий вниз, сливался с тьмой, а его квадрат выглядел в точности как крышка люка. На нее-то маленький Адгур и наступил, и полетел вниз — слава богу, ничего не сломал, — и принялся плакать. И плакал до тех пор, пока не примчался отец и не вытащил его… как оказалось, Адгур упал на токарный станок, чуть правее или левее, распорол бы ногу…
Рассказывая эту историю, Адгур никак не мог вспомнить, где именно это произошло.
Никогда больше ему в тех местах не побывать.
Вспомнить, вернуться.
Невозможность возвращения ранила.
А вот сейчас он увидел тот самый сарай, ту самую дощатую дверь…
— Фалешты! Вспомнил, это было в Фалештах!
Он направился к калитке в низком муре, окружавшем двор. В точности такой мур был у них в Ямполе, только намного выше. Мать запрещала по нему лазить…
— Дети мои, — растроганно прошептал Адгур.
Пока он шел, мур действительно подрос, а за ним вымахали крепкие сухие абрикосы, «Мурели», всплыло в памяти. «Абрикосы там называли мурелями…» Ранние, мелкие сладкие дички.
Он вышел и обернулся. Вместо каменного дома в глубине сада виднелась белая мазанка. В такой он жил в Старом Орхее. С росписью на ставнях и черной призьбой.
Улица тоже изменилась. Скорее это был уже Ямполь. Такие же краснокирпичные дома, штакетники, спорыш на обочинах.
— Дадэ, иди к нам, — позвали его из сада.
Он прошел к ним, под сень абрикос. Кто-то махал ему рукой, но он пока не видел кто, потому что глаза застлали слезы.
Тут были все.
Амра, Ахра, Инал, Гунда, Алхас…
Внуки, правнуки, дети.
Адгур раскинул руки для объятий. И Гунда бросилась к нему первой. Они обнялись.
— «Your city is built», — раздалось откуда-то с небес. — «Чэнши́ и цзяньчэ́н».
И там же, в небе появилась золотая надпись:
城市已建成
— Долбанная китайская прошивка, — сказала Гунда. — Говорила же, лицензию надо брать!
И рассмеялась. А потом заплакала и дальше смеялась уже сквозь слезы, утирая их рукой.