Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 7(81), 2026.

Читатели моего возраста еще помнят ту жаркую полемику, что велась в восьмидесятые годы прошлого века на тему поворота русел северных и сибирских рек в Среднюю Азию. Не только известные политики и партийные функционеры высказывались за или против этого предложения, публичное собрание Союза писателей СССР в 1986 году стало финальным ее аккордом; недаром это мероприятие метко прозвали «съездом мелиораторов» — вышеприведенная тема стала на нем главной. Но более всего удивительна даже не сама активная дискуссия, не аргументы сторон, а то, как эта полемика могла состояться в столь косном, цензурируемом сверху донизу государстве. Давайте разберемся, как кулуарный диспут вырвался на свободу, заполонив собой полосы газет и мысли граждан. Как получилась битва почвенников и технократов.

Но для начала вернемся к истокам, так проще понять первопричины этого спора. Появление на карте мира Советской республики очень удачно совпало с мощным научно-техническим подъемом, охватившим Великие державы в конце XIX века и благополучно перетекшим в следующее столетие. Российская империя не осталась в стороне: ведущие мировые компании открывали свои заводы и основывали компании в стране, и, хотя ее доля в мировом и даже европейском товарообороте была невелика, международные инвестиции росли год от года, приостановившись только Первой мировой войной и последующей за ней Гражданской. Как только в стране отменился военный коммунизм, зарубежный капитал, почуяв возврат к старым порядкам, поспешил наверстать упущенное. В Советской республике, а после в СССР стали открываться десятки заводов и фабрик, валовой внутренний продукт рос как на дрожжах — но поначалу зиждилось все на голом энтузиазме и практически бесплатной рабочей силе. Особенно точно это воспел Маяковский:

«По небу
               тучи бегают,
дождями
               сумрак сжат,
под старою
                  телегою
рабочие лежат.
И слышит
                шепот гордый
вода
        и под
                 и над:
„Через четыре
                        года
здесь
         будет
                  город-сад!“»

В самом деле, трудовой подъем зашкаливал. Сейчас трудно поверить, но после свержения сперва царского, а затем и буржуазного режимов люди были готовы работать за просто так, создавая из ничего то прекрасное будущее, о котором они даже не мечтали еще несколько лет назад. Когда большевики объявили о победе пролетарской революции, когда сословия и привилегии канули в прошлое, когда руководителями всех уровней и рангов становились люди из низов, пусть доселе не имевшие управленческого опыта, но зато простые горожане и селяне, люди безоговорочно поверили новой власти, готовые жертвовать для нее всем. И соглашались меняться, подстраиваясь под высокое звание советского человека — людей совершенно особой породы, какие, изменив самость, переменят мир к лучшему. Здесь надо понимать, что это было не абстрактное, а совершенно реальное изменение, носившее массовый характер. Прежде всего, речь шла о тотальной грамотности: к примеру, бабушка автора статьи, образованная гимназией москвичка, по зову партии отправилась в глухие районы Казахстана обучать чтению и письму — и за пару лет вырвала из тьмы невежества несколько сотен человек. Но перековка шла и в другом — образе жизни, морали, ценностях. А переменяя себя, люди меняли и окружающий их ландшафт, создавая зарю грядущего, писать о которой в то время почиталось первейшей задачей не только по партийной разнарядке, но в качестве личной инициативы.

В то время СССР виделся окружающему миру не как концентрационный лагерь, откуда и выбраться само по себе чудо, но как действительно передовая страна с невиданным потенциалом человеческого духа, на который многие маститые писатели призывали равняться. Их число велико: Бернард Шоу, Андре Жид, Ромен Роллан, Лион Фейхтвангер, Бруно Ясенский, в те годы перебравшийся в Союз и пока еще не расстрелянный. При такой мощной внутренней и внешней поддержке гражданам хотелось стать еще лучше и работать еще старательней.

О масштабных стройках того времени не надо рассказывать, они давно стали легендарными. Днепрогэс, Магнитка, Турксиб, Свирьстрой — эти и многие другие проекты на слуху до сих пор. Конечно, условия труда на них был ужасающими, но воспринимались именно как преодоление человеческих возможностей. Особенно точно это подмечено в романе «Котлован» (1927) Платонова: работяги копают фундамент величественного здания, на ночь валясь на пол сарая, что в жару, что в холод, лишь бы девочка, прибившаяся к артели, пожила в будущем дворце в свое удовольствие.

Многие авторы спешили заглянуть вперед в поисках знакомых ориентиров и предлагали читателям оценить величие человека, отнесенное в даль веков. Пожалуй, самыми знаковыми представителями фантастики того времени следует называть Юрия Долгушина и Александра Беляева. Их романы «Генератор чудес» (1939) и «Звезда КЭЦ» (1936) заложили стандарт восторженного восприятия будущности, а заодно подвели итог настроениям тех времен. Их футурологические изыскания определили мировоззрение поколений не только простых читателей, но инженеров и техников, которые ставили задачу приблизить это будущее.

Мы видим в романах процесс закономерного избавления от рабского труда. Отныне нет простых работников, пригнанных к станку, как в рассказах Джека Лондона, теперь всякий труженик — инженер своего дела. И все дела решаются коллективно, у Долгушина так и вовсе создан биологический интернет: люди общаются с помощью мозговых волн. Здесь все единое, всякая мысль проходит проверку социумом, а главное наказание — отстранение от работ. Зато вместе они сила, что в победе над болезнями, как у Долгушина, что в создании космических оранжерей, способных накормить всех, как у Беляева. И еще один интересный штрих — тот самый Генератор способен мгновенно снимать усталость у работника, так что он в состоянии трудиться постоянно, как муравей. Чем не совершенный новый человек в дивном новом мире?

После войны многое изменилось и в то же время не изменилось ничего. Страна победила, выдержала страшнейшее испытание, но отставание от развитых стран стало запредельным, рабочих рук не хватало. Идеология топталась на месте, предлагая среди вернувшихся героев по-прежнему искать врагов и шпионов, подозревать и бояться. А прежние маевки и субботники, партийные и общественные собрания стали ритуальными. Точнее всего ощущение пустоты и фальши отразил Чингиз Айтматов в повести «Прощай, Гульсары!» (1966): «Вот и наши ребята станут все на сцене, руки по швам, лица каменные, и поют, как в русской церкви. И все одно и то же…» В поздней советской историографии выделяются лишь три этапа развития страны: революция, индустриализация и война с послевоенным восстановлением. А за ними пустота современности, которую тоже надо было как-то героически заполнять. Но как?

Новые суперпроекты властей не находили прежнего живого отклика в сердцах. Казалось бы, вот вам возвращение к истокам, к временам бурной молодости страны. Та же Целина — на ее освоение бросили лучших из лучших, партийцев и комсомольцев, однако стоило им на месте увидеть палатки и полевые кухни, как они, подобно дяде автора этих строк, массово бежали на большую землю. Отчего же?

Можно выделить две взаимодополняющие причины, и обе исходят из психологии общества. Во-первых, невозможно все время жить одними ожиданиями лучшего, лозунгами и ударными достижениями, от этого человек банально выгорает, превращаясь в тот самый живой автомат, от которого в тридцатые на словах так старались избавиться, при этом почти ничего не делая для этого. Граждане страны победившего социализма устали перегонять и перевыполнять; пришло время подумать о себе. А во-вторых, сама власть одрябла. Судите сами: все ее вожди, от Ленина до Черненко, родились в царские времена. Им уже хотелось не гонки за мечтами, ставшими за десятилетия призрачными, но покоя, удобства и защиты завоеваний, которых накопилось не только в рублях, но и золотом и валютой. Одряхлев, вожди требовали лишь соблюдения установленных норм и правил, а это очень остро и точно ощущается населением. Подданные, оставленные наедине с необустроенным бытом и затертыми мечтами о будущем, стали больше думать о себе, чем об абстрактном величии грядущего коммунизма. Также печальную для властей роль сыграла всеобщая грамотность и минимально допустимая для образования сперва семи-, а вскоре восьмилетка: граждане стали много читать, всем интересоваться и задавать больше неудобных вопросов. В то время как стройки века стали тяжелы на подъем, тонули в расплодившейся бюрократии, взятках, распилах и растворялись среди чиновников. Последним таким суперпроектом стала переброска сибирских рек в Среднюю Азию, с которой и началась статья.

Освоение целинных земель Казахстана оказалось авантюрой, стоившей миллиарды золотом, и катастрофическим оскудением земель, привело к неурожаям и дефициту продовольствия, выразившемуся в 60-х в народных волнениях (иногда даже восстаниях) по всему СССР. А неуемное орошение Ферганской долины, в те годы распаханной под хлопчатники, послужило началом обмеления Аральского моря, куда попадали лишь капли Амударьи и Сырдарьи. Но воды для возрастающего количества людей и полей все равно не хватало, а хлопка стране требовалось с каждым годом все больше. Надлежало спасать море, иначе на его месте возникнет громадный солончак. Но как?

Подсказка пришла из книг. Еще в 40-е годы Александр Казанцев, сам по профессии инженер, бомбардировал вождя народов докладными записками с подробными проектами самого разного свойства. И недаром: Туркменский канал, перебрасывающий воды Амударьи в Каракумы, начали строить именно по расчетам этого автора. И, хотя новый властелин Союза Берия прикрыл этот проект, Казанцев продолжал писать и предлагать. И снова ему сопутствовала удача: идея переброски сибирских рек получила долгожданную поддержку. Причем поддержка эта пришла из Узбекской ССР, от всесильного повелителя белого золота Шарафа Рашидова. К его словам прислушались на Пленуме ЦК в 1968 году — именно тогда Госплан и Академия наук СССР получили задание обосновать поворот рек Оби и Иртыша в Среднюю Азию. На 25-м съезде КПСС в 1976 году из предложенных ими четырех вариантов был выбран один, предполагающий строительство сотен километров каналов для переброски части вод сибирских рек в Арал. Его включили в «Основные направления развития народного хозяйства СССР» — главный документ, перечисляющий обязательства страны перед партией в будущих пятилетках. Дело оставалось за малым — сформировать широкую дискуссию, заручиться одобрением первичных партийных и общественных организаций, как это делалось с ленинских времен, и, получив единогласное «одобрям», начать новую стройку века. Что могло пойти не так?

Но многих в руководстве страны напугал недавний проект «Тайга» — попытка властей связать реки Печора и Колва каналом при помощи небольших… ядерных взрывов: всего их планировалось не менее 250. Амбициозная задача преследовала цель запитать стремительно мелеющее Каспийское море, перебросив туда часть стока северных рек. В начале 1971 года были подорваны сразу три ядерных заряда. Последовал закономерный итог: радиационное облако вырвалось на свободу, а мировое сообщество потребовало от СССР немедленно прекратить нарушение Хельсинской конвенции. Кремль свернул проект.

Еще одна неудача была связана с новой стройкой века — БАМом. Завезенные в середине 1974 года в тайгу комсомольцы, как и в случае с Целиной, начали массово «дезертировать» (без кавычек это слово написать нельзя) по домам. Освоение «кладовых Сибири» в условиях вечной мерзлоты новому поколению виделось никчемным. Несмотря на высокую зарплату, льготы и чеки на инвалютные рубли для приобретения товаров в сети магазинов «Березка», привлечь к строительству удалось далеко не те широкие массы молодежи, на которые рассчитывали власти. Спасали положение только железнодорожные войска. К тому же все необходимое для стройки приходилось закупать за рубежом: собственные технологии отставали от европейских на десятилетия. В итоге БАМ вышел золотым, он стоил казне 18 млрд руб., вдвое дороже проектной стоимости. И это при том, что его достраивали, доводя до ума, на протяжении еще двух десятков лет. Поворот рек обошелся бы бюджету в многократно большую сумму.

Однако сторонников у проекта имелось немало. Прежде всего, это руководители среднеазиатских республик, видевшие, как падают урожаи и сколь мало воды остается для орошения полей. Больше того, в некоторых районах живительной влаги уже не хватало даже местным жителям, молившим о бесценной влаге. Шараф Рашидов не только поддержал проект казахского гидролога Шафика Чохина, который послужил основой проекта переброски стока рек, но и настропалил виднейших литераторов республики. Впрочем, не только они писали в его защиту.

Адыл Якубов, в ту пору председатель Союза писателей Казахстана: «Вы говорите о красоте северных рек, и мы понимаем вашу боль. Но приезжайте к нам, посмотрите в глаза матерям в Каракалпакии, чьи дети пьют соленую пыль вместо воды».

Камиль Яшен, председатель СП Узбекистана: «Нельзя рассматривать проект переброски части стока сибирских рек только как техническую задачу. Это вопрос жизни и смерти для миллионов людей, живущих в низовьях Амударьи. Мы не просим чужого, мы просим помощи у великой природы нашей единой страны, чтобы спасти землю от соляного удушья».

Назир Сафаров: «Поворот рек — это не каприз, это исправление ошибок природы и истории. Если мы одна страна, то и беды наши должны делиться поровну, а не запираться в границах одной республики».

Им вторило Министерство водных ресурсов, на которое возлагалось создание полутора тысяч километров каналов. Чиновники с цифрами на руках показывали, как зацветут безжизненные степи и преобразятся пустыни, когда до них дойдет сибирская вода. Советский человек по-прежнему способен не ждать милостей от природы, но брать их, перелицовывая пространства для общей пользы. Не отставали и фантасты: в 70-е вышло несколько романов «будущего ближнего прицела», так или иначе отмечающих поворот рек как нечто уже свершившееся. В то время мало кто сомневался, что это произойдет в ближайшем десятилетии: еще не имелось значимого прецедента, чтоб столь раскрученный проект оказался, как мы это назвали бы сейчас, спущен на тормозах. Следует вспомнить романы «Акванавты» (1972) Сергея Павлова, в котором сибирские реки питают южные пустыни, «Темпоград» (1979) Георгия Гуревича, не отстававшего масштабом обводнения засушливых земель, и «За переходом» (1973) Владимира Савченко, утверждавшего, что после поворота климат страны сделался куда мягче.

Но коса нашла на камень. У поворота рек оказались не менее влиятельные оппоненты, и прежде всего — сам председатель Совета министров Косыгин. Экономист до мозга костей, Алексей Николаевич доказывал губительность проекта для народного хозяйства, как всегда, переживавшего не лучшие времена. Ему вторили самые разные по взглядам и настрою чиновники — удивительно, как неприятие одной идеи заставляет людей, занимающих по всем остальным вопросам противоположные позиции, не то чтобы сплачиваться, но хотя бы поддерживать друг друга. К числу таких следует отнести главу Академии наук СССР Алексея Александрова, знаменитого «серого кардинала» Михаила Суслова и еще одного секретаря ЦК, Андрея Кириленко. Председатель Совмина так и вовсе устроил проекту «итальянскую забастовку» — направлял в АН постоянные запросы, проводил бесконечные экспертизы и всячески саботировал трату на него денег. Но усилия этих людей, несмотря на все их влияние, могли пропасть втуне, если б не одна объединяющая всех противников личность. Речь пойдет о еще одном писателе — Сергее Залыгине.

Вы можете спросить, почему видные политические деятели придавали такое значение литераторам. Все просто: в то давнопрошедшее время «поэт в России больше, чем поэт», как верно подметил Евтушенко. Литераторов тогда именовали совестью нации, их книги расходились в худшем случае стотысячными тиражами, чаще подбираясь к миллионным, — их слова обсуждали, строки из книг цитировали. Конечно, в былые времена власти частенько постреливали слишком строптивых или несогласных писателей, но после смерти «друга физкультурников» режим чаще стал литераторов покупать: это и дешевле, и выгоднее. Когда зависимость от «загнивающего Запада» сказывалась во всем, с его ценностями волей-неволей приходилось считаться: дело было не в либеральности режима, а в банальных нефтедолларах и завозной пшенице.

Залыгин же (вернемся к этому незаурядному человеку) сумел показать себя решительной и бескомпромиссной фигурой, умеющей не просто говорить точно, но и сплачивать вокруг себя единомышленников. Первым значимым выступлением Сергея Павловича, по образованию инженера-гидролога, стала борьба против строительства Нижнеобской ГЭС в начале 60-х. Его статья «Леса, земли, воды» (1962) и ее продолжение «Леса, земли, воды и ведомство» (1963) в «Литературной газете» не просто наделала много шума, она подняла вал общественного негодования. К Залыгину присоединилась известный гидродинамик Пелагея Кочина, а также эксперты Госплана и министерства рыбного хозяйства, геологи и нефтяники. И они одержали победу: проект тихо закрылся. Это был редкий для советского времени случай, когда объединенное мнение общественников и экспертов заставило власть отступить.

Неудивительно, что, имея такой успех за спиной, Залыгин снова начал объединительную деятельность, находя к каждому свой подход. Как иначе можно было согласовать позиции у «либерала-западника» (по советским меркам) Косыгина и демагога-консерватора Суслова? И если премьер был в шоке от сумм проектной сметы, то «серого кардинала» пугал сам размах стройки, который (если вспомнить о неудачах БАМа) мог пошатнуть стабильность системы и вызвать социальный взрыв, каковой случался всего ничего назад, в 60-х, когда армия страны переправлялась из города в город, подавляя восстания то в Новочеркасске, то в Сумгаите. Но куда хуже дело выглядело на заре 80-х, когда рабочие устраивали забастовки в Москве, Горьком и других крупных городах, солидаризируясь с «Солидарностью» Леха Валенсы, отстаивавшей интересы пролетариата против их «освободителей от буржуазного ига». А если нечто подобное произойдет на стройке века? Ведь никакой армии не хватит, чтоб задавить протестующих!

Важно понимать один основополагающий нюанс деятельности Залыгина: в 70-е годы любая публичная критика проекта была попросту запрещена — потому всякий, кто хотел высказать свое «фэ» повороту рек, искал обходные пути. Залыгин использовал для продвижения своих взглядов Академию наук. Он писал академику Александрову подробные докладные записки с критикой Минводхоза, указывал на явные пробелы и нестыковки в расчетах. Фактически, замечал писатель-гидролог, мы получим сеть каналов, которые, забирая воду в одном месте, растеряют ее по дороге к другому. В Сибири поднимется уровень грунтовых вод, пойдут плавуны. Куда проще экономить воду в самой Средней Азии, чем доставлять за тридевять земель.

Капля камень точит: постоянно напоминая Президиуму Академии о проблеме, Залыгин добился в 1985 году создания комиссии по экспертизе проекта под руководством тогдашнего вице-президента АН Александра Яншина, геолога по образованию. С результатами в ноябре того же года группа академиков ознакомила нового генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева, с места в карьер занявшегося преобразованиями страны — столь разносторонними и суматошными, что уже через два года метаний им был окончательно проеден бюджет и, как следствие, взят курс на гласность и демократизацию общества; как и в начале века, когда вводилась аналогичная гласность для получения дешевых европейских кредитов.

Но мнения видных ученых мужей Залыгину было мало. В журнале «Коммунист», главном рупоре идеологии партии, на который были обязаны подписываться все активисты (бабушка автора этих строк в том числе), в сентябре 1985 года вышла его статья «Проект: научная обоснованность и ответственность. Раздумья писателя», в прах разбивавшая все доводы и расчеты Минводхоза. Залыгин обнаружил мафиозный характер грядущей стройки века: министерство само утверждало сметы и нанимало собственных «независимых экспертов», которые рапортовали наверх о радужных планах и огромных перспективах поворота. А еще он объединил и неравнодушных судьбе Сибири писателей, именуемых также «почвенниками» или «деревенщиками». Их негласный литер Валентин Распутин с жаром поддержал коллегу по цеху, в котором почитал учителя.

Это был очень необычный союз. Залыгин придерживался умеренного либерализма, почитая за благо исправлять ошибки партии и правительства по возможности мягко и осторожно. Никогда не критикуя основы, тем не менее сделал чрезвычайно много для диссидентского движения в СССР, особенно на посту главного редактора журнала «Новый мир», с которого началось возвращение имен Пастернака, Бродского, Платонова, Набокова и других, запрещенных цензурой. Да, он воспевал деревню, но чурался того пафосного национализма, которого придерживался его верный ученик и протеже Распутин.

Не могу не отметить одну немаловажную деталь, поясняющую возникновение и умеренное поощрение в верхах русского национализма под эгидой деревенской прозы. Партийные функционеры РСФСР считали себя обиженными: еще бы, самая большая республика не имела собственной компартии, как это было в соседних Белоруссии, Украине, Казахстане, даже крохотной Армении. Однако же вкладывалась неизмеримо больше: ведь все крупные проекты были национальными — в их бюджет собирались деньги ото всех регионов огромной страны, и на долю россиян приходилась ее львиная доля. Кроме того, с послевоенных времен РСФСР не получала достаточного финансирования со стороны центра на восстановление пострадавших от немецкой оккупации областей; кстати, именно это стало одной из причин передачи разоренного войной Крыма в состав Украины. Все это, а также банальное недовольство «чрезмерно интернационалистской» политикой союзного руководства, излишне заигрывавшего с национальными окраинами (словосочетание-то какое!): Прибалтикой, Закавказьем и Украиной, — равно как с каждым годом все большая зависимость страны перед Западом, заставляли формировать консервативную фронду, чьим апологетом стал секретарь ЦК КПСС Егор Лигачев. Он явился главным защитником Сибири, продвигавшим своих, и прежде всего главного ее уроженца — Валентина Распутина. Когда последний получил первую Государственную премию, то стал прижизненным классиком не только в глазах восторженных читателей, которых к 1977 году насчитывались миллионы, но и для руководства страны. Взгляды Распутин имел самые что ни на есть консервативные, что и сближало его с руководством РСФСР. Все в творчестве этого и других деревенщиков: Белова, Астафьева, Абрамова — пленяло вышеупомянутое руководство: суровые обычаи дедов, наставлявших молодежь позабытым домостроем, согласно которому слово старшего — закон, в какой бы деменции тот ни пребывал; дивная российская природа, беречь и охранять кою надлежало всем миром, позабыв о том, с каким мичуринским остервенением само вышеупомянутое руководство боролось с ней в начале своего трудового пути; православные и даже языческие обряды предков, купно соединившиеся с коммунистическими… В те годы многие, не только почвенники, заигрывали с религией, уже только полузапрещенной, и вера в неведомых богов причудливо соединялась с надеждой на светлое прошлое, которое страна некогда потеряла, после смерти Сталина пойдя не туда и не так. Лигачев, по-видимому и вправду свято веруя в величественное былое, которое разрушают сторонники поворота рек и либералы-премьеры, старательно поддерживал писательскую фронду, помогая пробиться соответствующим литературным голосам и книгам. С удовольствием выслушал он и Залыгина…

Этот удивительный союз начал действовать сразу на нескольких фронтах: наседая на генсека, закидывая ЦК научными и техническими докладами и, наконец, возбуждая отвращение народа к проекту художественными произведениями. Вот несколько самых известных цитат противников проекта.

Василий Белов: «Уничтожить наши северные реки и озера — это все равно что вырвать страницу из истории народа, стереть с лица земли памятники нашей духовности и древнего зодчества».

Федор Абрамов: «Технический прогресс без нравственного фундамента — это слепой монстр. Земля — живой организм, и если мы начнем бездумно кроить её карту, перекраивать русла, созданные Богом и природой, то мы выроем могилу самим себе».

Но наиболее резкой была позиция самого зачинателя Залыгина: «Прежде чем поворачивать реки, надо узнать, что будет с устьями, с ледовым режимом, с климатом… Мы не имеем права вмешиваться в законы природы столь варварским способом». И еще: «Не реки надо поворачивать, а собственное сознание. Воду в Средней Азии нужно не увеличивать за счет Сибири, а научиться беречь. Дать им сибирскую воду — значит продлить агонию бесхозяйственности».

К середине 80-х битва за умы и внимание достигла апогея. Обе стороны бомбардировали население статьями и романами, вот только эта битва оказалась одной стороной априори проиграна; пусть ее представители еще не понимали своего поражения или не верили в него, но внимания к их словам и доводам становилось все меньше, а повторяемые тезисы набивали оскомину. Всему виной стал сдвиг общественного сознания, сформировавшийся к началу десятилетия.

В СССР в то время на низовом уровне стало куда больше уделяться внимания не только экономике, тяжело поднимавшейся после военных лет, но экологии, волей-неволей этой самой экономике вставлявшей палки в колеса. Бездумное использование сперва ДДТ, а позднее пестицидов и гербицидов, повсеместно росшие промышленные свалки, слив отходов в реки и озера (автор прекрасно помнит, каких удивительных цветов и оттенков были московские речушки и пруды в те годы) — все это заставляло общественность негодовать, бить в колокола и писать в инстанции. Власти признавали проблемы и даже старались их разрешить: всё безопаснее, нежели получить на их основе гражданский протест. Неудивительно, что поднимавшие в том числе и экологические темы деревенщики (взять повесть Распутина «Прощание с Матерой») снискали еще большую поддержку и внимание. А противовесные им производственные романы почитались устаревшими и теряли читателей. Возьмем для примера «Место действия» тогда еще сравнительно молодого Александра Проханова, вышедшее в 1980 году тиражом в 100 000 экземпляров — обычным для первого издания (сейчас это, конечно, воспринимается как фантастика…). Критика поначалу хвалила автора за попытку создать образец «неоромантизма» — романа, написанного по лекалам сталинских времен. Многие отмечали, что главный герой романа, директор стройки Пушкарев, — антитеза людям Астафьева или Распутина. Но уже в 1986 году переиздание, дополненное рассказами, вышло тиражом всего-то в 75 000 экземпляров, а критическая статья в «Литературной газете» упрекала Проханова в «бездуховном технократизме» и невнимании к «человеку в пользу машины». Распутин и вовсе назвал автора «временщиком» и «завоевателем».

Многие писатели постепенно дрейфовали от восторженного пиетета перед успехами родины к переосмыслению этих подвигов в нравственной сфере. Им все четче и яснее начинало видеться в новых заводах и трубопроводах, в распашке тысяч километров целинных земель и других эпохальных и не очень проектах Союза совсем не то, что прежде. Они зрели людей, загнанных производством в обслугу машин, эдакое воплощение романа Замятина «Мы»; погубленную нерадивым землепользованием природу; людей, потерявших корни, — и много чего еще, о чем не задумывались прежде.

Имелась и дополнительная причина — замыленность сюжета. Производственный роман — как детектив: читатель заранее знает, чем он кончится; а поскольку трудно втиснуть в избитый сюжет что-то новое, приходилось авторам идти на меры отчаянные, зачастую неправдоподобные. Этот аспект творчества остроумно подмечен Владимиром Войновичем в повести «Шапка» (1987).

Пожалуй, самой характерной представляется метаморфоза братьев Стругацких, перешедших из ура-патриотизма в отчаянный скептицизм. Первые романы Аркадия и Бориса Натановичей: «Страна багровых туч» (1959), «Путь на Амальтею» (1960) — представляли собой классические подражания, пусть и на превосходящем даже в начале пути литературном уровне, Казанцеву и Беляеву, а мир Полудня из повести «Полдень, XXII век» (1961) стал самой яркой утопией своего времени. Прошло всего несколько лет, и авторы уже сталкивают мечту с реальностью, на фоне которой первая терпит очевидный крах, — речь идет об «Улитке на склоне» (1968); а люди обречены на стяжательство, ложь, обман и подлость, превратив аномальную Зону снаружи в такую же внутри себя, — «Пикник на обочине» (1972). И наконец, к 80-м АБС, как их именовали и именуют поклонники, доходят до логического финала творчества: в романе «Волны гасят ветер» (1985) люди перестают понимать людей, признавать в них равных, признавать их вовсе.

Поворот рек оказался лакмусовой бумажкой, четко показавшей смену приоритетов. Вот и к Залыгину стало присоединяться все больше влиятельных людей, так что в январе — феврале 1986 года он начинает сбор подписей под письмом с требованием пересмотра проекта поворота рек: планировалось подать это прошение Горбачеву перед 27-м съездом КПСС, намеченным на начало марта. Под идеей подписалась вся «совесть нации»: Астафьев, Белов, Бондарев, Распутин, Леонид Леонов и академик Лихачев. Игнорировать подобный крик душ генеральному секретарю ЦК показалось невозможным, и, хотя публично никто не поминал обращение, кулуарно оно произвело впечатление. По итогам работы съезд изменил формулировку: вместо ожидаемого начала строительства было поручено «глубоко изучить» экологические и экономические последствия, а уже потом вносить проект поворота рек в планы. Это было первой серьезной победой Залыгина сотоварищи. Но предстояла еще одна битва; она развернется во время 8-го съезда Союза писателей СССР, намеченного на июнь того года.

К ней стороны подошли со всем возможным тщанием. «Деревенщики» выступили в главных литературных журналах страны: «Новом мире» и «Нашем современнике»; там Белов называл проект «преступлением перед памятью предков» и уничтожением русской культуры Севера. «Литературная газета» и «Советская Россия» почти непрерывно публиковали статьи ученых и писателей, критикующих проект; эти издания стали рупором противников переброски.

Ответ не замедлил себя ждать: журналы «Агитатор» и «Мелиорация и водное хозяйство», отчаянно отбиваясь, приводили аргументы в защиту поворота; им вторил главный «толстяк» Средней Азии — «Звезда Востока». Видные ученые и специалисты: Григорий Воропаев, возглавлявший Институт водных проблем АН СССР, и Игорь Герарди, руководитель проекта переброски рек, — доказывали, насколько важны каналы: они остановят стремительное обмеление Арала, спасут пашни, напоят людей, остановят нараставший национализм региона. Первый замминистра водного хозяйства Полад Полад-заде уверял, что себестоимость проекта даже в 30 млрд руб., о которой говорил Залыгин, окупит его через 7—10 лет. Но их слова не доходили до общественности, публикуясь в специализированной и партийной прессе — кто ее читал? В стране началась перестройка, когда подобные издания априори воспринимались как нечто косное и чужое, а их авторы вызывали скорее отторжение.

Несмотря на это, на съезде битва выдалась на славу. Противоборствующие стороны сразу перешли в наступление и размениваться по мелочам не стали. Стенограмма выступлений показывает, что спор на повышенных тонах шел не о кубометрах воды, а о выживании народов и сохранении национальной идентичности.

Приведу наиболее яркие высказывания сторон.

Сергей Залыгин: «Мы не можем допустить, чтобы интересы одной группы ведомств ставили под угрозу экологическую безопасность целого континента… Переброска — это не победа над природой, это капитуляция перед собственным неумением ею пользоваться».

Валентин Распутин: «Спрашивают: не жалко ли нам воды для братьев? Воды не жалко. Жалко земли, которую эта вода зальет на севере, жалко гибнущей культуры… Нельзя спасать один край, накладывая смертный приговор на другой».

Их противники также шли с козырей.

Пиримкул Кадыров: «Узбекистан десятилетиями отдавал всё для страны, превратив свои земли в сплошное хлопковое поле. Мы выпили свои реки до капли ради „белого золота“ для всех. Теперь, когда наше море умирает, нам говорят, что делиться водой — это „экологическое иждивенчество“. Справедливо ли это?» И еще: «Население республик Средней Азии растет стремительно. Если мы сегодня не решим вопрос с водой, завтра мы получим миллионы безработных и голодных людей на выжженной земле. Проект переброски — это не каприз, это единственный способ предотвратить социальную катастрофу».

Самой отчаянной стала позиция поэта Каюма Тангрыкулиева: «Легко рассуждать об эстетике нетронутых северных лесов, когда у тебя в кране течет вода. Но вы придите в туркменский аул, где вода — это драгоценность, где земля трескается на глазах. Для нас поворот рек — это не амбиции, это просто глоток воды для задыхающегося народа».

И тем неожиданней были слова Олжаса Сулейменова, прозвучавшие на съезде. Да, от именитого писателя не требовали безоговорочной поддержки, но ожидали сдержанного мнения. Увы, своим выступлением он буквально припечатал к земле не только коллег, но и выслушивавших его высоких чиновников, безмолвствовавших в президиуме: «Когда высыхает море — высыхает душа народа. Но спасать море ценой гибели других земель — значит совершать двойное преступление». И еще: «Нам предлагают залить наши ошибки в сельском хозяйстве сибирской водой. Но вода не смоет бесхозяйственность, она лишь превратит наши земли в соленое болото». Фактически он оказался единственным казахским писателем, выступившим, да еще столь резко, против поворота рек. Ему вторил другой живой классик — Чингиз Айтматов, присоединивший голос к воззванию Залыгина. Его позиция по повороту рек стала второй по жесткости после Сулейменова: «Ведомственный диктат превращает нашу природу в бездушный полигон. Поворот рек — это не победа над природой, это насилие над ней, за которое придется расплачиваться будущим поколениям». Василий Белов довел градус дискуссии до предела, заявив: если бульдозеры Минводхоза начнут копать каналы для разворота северных рек, он выйдет на Красную площадь и совершит акт самосожжения.

Внимание к съезду было огромным. Не только «Литературная газета» как орган СП СССР освещала «кулуары», но и все центральные издания. Высшее руководство страны присутствовало на мероприятии. Шутка сказать, в президиуме находились Егор Лигачев, премьер-министр Николай Рыжков, председатель Президиума Верховного Совета СССР Андрей Громыко, зачинатели перестройки заведующий идеологическим отделом ЦК Александр Яковлев и сам генсек Михаил Горбачев. На их глазах сторонникам поворота рек был нанесен самый болезненный удар. Выступления Залыгина, Распутина, Айтматова и Сулейменова приговорили проект. Против подобного единодушия оказалось затруднительным возражать: авторитетом их не задавить и цифирями не удивить; у классиков оказался на все готов ответ. Теперь уже Минводхоз, еще недавно тративший десятки безотчетных миллионов, оказался в роли мальчика для битья. А руководство страны, тратившее и без того бешеные деньги на войну в Афганистане, на противостояние с Западом, на поддержку зарубежных компартий и еще на уйму подобных явно бессмысленных, а то и попросту опасных прожектов, с легкой душой отреклось от поворота. В августе того же года, через два месяца после завершения съезда, Горбачев подписал указ о закрытии проекта. Позднее Рыжков вспоминал: «Писатели буквально взяли нас за горло. Залыгин и Распутин создали такой общественный фон, что продолжать проект стало политически невозможно».

Но, если поворот рек бесславно завершился, продолжение этой истории последовало — и именно то, о котором говорили писатели Средней Азии, яростно выступавшие в его защиту. Важно рассказать и о нем. Но прежде о главном лоббисте, или, как тогда говорили, толкаче проекта. Минводхоз тяжело пережил поражение, разом утратил былое влияние и в 1989 году был слит с Министерством строительства, оставив после себя массу недостроя: каналы, дамбы, насосные станции; из-за них началось засоление почв на юге РСФСР, с которым борются и поныне.

Еще большее поражение испытали жители среднеазиатских республик. Тот приснопамятный съезд обнажил фундамент страны Советов, и оказалось, что в его основании, в интернационализме народов пролегла сеть трещин. У каждой нации оказалась своя совесть, ничуть не похожая на другие.

В свое время Шараф Рашидович клятвенно обещал Брежневу, что его республика даст стране 6 млн тонн хлопка; конечно, эта дутая цифирь и по сей день остается недостижимой, но именно под нее Узбекистан был распахан вдоль и поперек. Поля заливали пестицидами, что приводило к невиданной смертности среди крестьян и прочих сборщиков от пионеров до пенсионеров, трудившихся за гроши на отравленных полях. К 80-м урожаи начали падать, приписки расти, из центра прибыла следственная группа Тельмана Гдляна и Николая Иванова с намерением разобраться в деле, которое отныне назовут «хлопковым». С 1983 по 1989 следователи, часто путем угроз, запугиваний, а то и пыток, вынуждали колхозников давать признательные показания об участии в подлогах и взяточничестве; всего было арестовано более 4500 человек, из которых лишь несколько десятков приговорено к различным срокам заключения, а двое к расстрелу; при этом руководители остались неприкосновенными. Зато в центральной прессе, включая газеты «Правда» и «Известия», рядовых дехкан обвиняли в приписках и коррупции. Стало понятным: система наказывает их за то, что сама сделала с республикой. В итоге в 1989 году по всей Ферганской долине вспыхнули восстания. Подняла голову религия: молодежь стала учиться «чистому исламу» в противовес прогнившему марксизму. В 1991 республика оказалась на пороге войны между светскими и религиозными властями.

В РСФСР решение о закрытии проекта вызвало восторг, отчасти сопровождаемый злорадством: отношение к среднеазиатским республикам и их жителям даже на бытовом уровне было пропитано великодержавным шовинизмом, который, почуяв волю, вылился к концу СССР в почти полное охлаждение отношений с южными соседями.

Но самое интересное произошло с участниками того самого съезда, о чем тоже стоит помянуть. Сергей Залыгин, протеже которого можно назвать Распутина, довольно быстро разочаровался во взглядах коллеги по цеху: он продолжал охотно публиковать его произведения в «Новом мире», но их отношения дали трещину. В 1990 Распутин подписал знаменитое «Письмо семидесяти четырех», уверявшее, что «русофобия в средствах массовой информации СССР сегодня догнала и перегнала зарубежную, заокеанскую антирусскую пропаганду» и «что фабрикация мифа о „русском фашизме“ проходит на фоне стремительной реабилитации и безоглядной идеализации сионистской идеологии». Залыгин открестился от своего товарища.

Но самое удивительное произошло после 1991 года. Несмотря на острейшие споры, Распутин и Проханов оказались в одном политическом лагере. Ярый коммунист давал в своей газете «День» (позднее «Завтра») монархисту-антисемиту площадку под его статьи и рассказы, признавая правоту писателя в вопросах экологии, а Распутин увидел в издателе «последнего солдата империи», борющегося за сохранение страны.

А что же стало с Аралом? Увы, но в нашем веке он прекратил свое существование. Теперь на месте моря, окружавших его садов и лесов, курортов и городов на тысячах квадратных километров простерлась соленая пустыня Аралкум, каждый год и каждый день отвоевывающая себе все новые и новые территории. Впервые в своей истории человек сделал то, о чем никогда не смел и мечтать: уничтожил море. Отныне плоды его деятельности видны не только нам, землянам, они заметны из космоса. И еще долго наши потомки будут указывать на лживые карты мира, закрывая пальцем синюю штриховку Арала, и качать головой, тщетно пытаясь постичь предков, оставившим им такое наследство.