Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 7(81), 2026.

Находка неизвестного (не переиздававшегося с 1918 года) рассказа Александра Грина — безусловно, литературное событие большой значимости! На авторство находки не претендуем, за нее (и не только, но об этом уже в следующих номерах) благодарим Нину Васильевну Полосухину. А вот первопубликатором — после 108-летнего перерыва! — действительно оказывается наш журнал. Уверяем вас, это было нелегко: ветхая периферийная газета (в 1918 году Грин настолько разошелся во мнениях со стороной победившей революции, что чуть было не попал под расстрел — и печататься мог далеко не во всех изданиях), почти нечитаемый текст на выцветших страницах, старая орфография…

Не знаю, как я попал в этот переулок. По Старому¹ меня тянуло пройти мимо гостиницы, зеленая вывеска которой внушительно освежала воспоминания о стойке с запахом сюргуча и водки, мокрых косых стаканчиках и слабом бушевании аппетита, разливавшегося от темени до калош, после принятия внутрь ароматической порции белой головки, подкрашенной красным вином или амер-пиконом².

Трамвай, извозчики, пешеходы с санями, нагруженными картошкой, и вообще случайный наплыв движения оттеснил меня за угол. Я свернул в мрачный переулок, а оттуда — в еще мрачнейший, извилистый, как ход червя в грибе, и тесный, как дружеское рукопожатие. Никогда раньше я здесь не бывал. Мне показалось очень странным, что в центре города есть места, мне неизвестные. Однако, находя вообще жизнь чрезвычайно странным феноменом, я подавил удивление и зашагал вперед.

Вскорости я увидел ворота, сквозь которые вливалась и выливалась толпа. Я не ошибся, предположив рынок. Я вошел в ворота. «На любом рынке, — гласила пронзительная, для души, легенда, — каждый сам себе кладовая, и несут ему охапками масло, муку и сахар».

В расчете на эти роскошества, выдуманные прошлым поколением ради забавы, я проник в самый центр площади, окруженной настолько высокими стенами, что интересный рынок этот казался дном шахты или колодца. Я осмотрелся. Толпа, что-то продававшая и покупавшая, состояла из людей крайне непривлекательной наружности. Я не требую черт Адониса для разносчика папирос, но есть известная, рисуночная красота типа, например халатник³. Ничего этого здесь не было. Торговцы напоминали собой те чрезвычайно отчетливые хихикающие или озверелые рожи, какие мерещатся пред засыпанием, с оттенком удручающей противности. Все они показывали товар, что-то полувещественное, маленькое и кислое.

— Продается убеждение! Вот убеждение! Купите, господин, убеждение! — кричали над моим ухом. Я обернулся.

Только что я хотел рассмотреть предлагаемое убеждение, как меня окружили тесным кольцом все рыночные рвачи. Один предлагал гипсовое Бессмертие; другой — подержанные Привычки; третий торговал Прошлым, заверяя, что оно без пятен; четвертый, наоборот, совал в руки Будущее, сшитое ослиными жилами. Тут же бродили цыганского вида компрачикосы, продавая краску для фактов и освещение для поступков. Вой, ад и содом! Мне навязывали углы зрения, всевозможные сорта лести, различные краеугольные камни, фундаменты злободневной морали, мировоззрения и программы и даже почву для рассадки беспочвенности. Голова закружилась. Сгоряча купил я было несколько негодных привычек и одно убеждение, заплатив изрядную сумму, но тут же стал ощущать в карманах, куда сунул покупки, такое беспокойство, что выбросил эту дрянь в снег. Дело в том, что одна привычка была привычкой читать сладкоголосного Златовратского⁴, а другая — говорить что думаешь. Убеждение же, весьма правильное и твердое на ощупь (о необходимости железных дорог), показалось мне несколько преждевременным… Я затолкал его в снег с яростью наемного браво́⁵.

Тем временем протискался ко мне человек-ужас, дикий и косноязычный от злобы, и предложил купить крови, крови горячей и алой, дешевой и настоящей. Он вез на санках целый бидон, ведер, наверное, пять.

— Я собирал ее горстями и каплями, — сказало это кромешное. — Из разных квартир, с различных площадей и углов, от чужих и родственников, людей и животных… эх! Купите, господин, товар — первый сорт!

Я вздрогнул и побежал. На меня напал страх, какого никогда еще не приходилось испытывать. Видя, что покупатель ускользает, свора бросилась к воротам с целью преградить путь, но, бывавший не раз в переделках, напоминающих эту, я остановился и громко прочитал три заклятия:

«Силою всемогущей песни, пропустившей Орфея в Ад, приказываю не мешать мне выйти из торгового круга!»

«Властью небесных роз, от которых, посыпанный ими, корчился сатана в „Фаусте“, — приказываю освободить эти ворота!»

«Магической тайной простейшего и непродажного убеждения в том, что все вы — не что иное как продавцы ненужной вам роскоши и подлежите налогам».

Налоги! Я не видал большей паники, чем та, какая поднялась при этом слове… Я вышел.

Странные вещи продаются на петроградских рынках.

---

¹ Вероятно, имеется в виду Старо-Петергофский проспект. (Здесь и далее — примеч. ред.)

² Амер-пикон — французский ликер почти водочной крепости; видимо, поэтому им и подкрашивают «белую головку» (водку).

³ Торговец вразнос, первоначально — из числа татар, почему и присутствует указание на халат.

⁴ Н. Н. Златовратский — известный в дореволюционное время писатель народнического направления, изображающий чрезвычайно идеализированные картины деревенской жизни.

⁵ Наемный убийца (итал.).