Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 9(83), 2026.

Садовник Тойво жил в Лучистом переулке, в двухэтажном финском доме на самом краю города. Дом, будем честны, дышал на ладан, крыша порой текла, ступеньки крыльца скрипели, рамы с трудом закрывались, а в подполе со времен королевы Кристины прописалось семейство бессовестных жирных крыс. В дальние комнаты, где обитал дедушка, никто, кроме пса Ниссе, без нужды давно уже не заходил, даже хлопотливая Вера, многотерпеливая жена Тойво, лишний раз не совалась туда с веником. Зато сад разросся на зависть всему Сердоболю.

Горожане шептались, мол, то ли сам Тойво, то ли его отец, то ли далекий предок продал душу лукавому Матти и получил взамен саженцы с семенами. Иных объяснений не находилось. Яблоками, грушами, алычой и садовыми ягодами местных жителей было не удивить, пусть даже груши весили с полкило, а малина на колючих кустах вырастала длиной с мизинец — эка невидаль? Облепиха или ирга встречались куда как реже. Виноград в теплицах выращивали три семьи на весь город. А вот ананасы с арбузами вызревали только у Тойво, и абрикосовое дерево, единственное в Карелии, в конце апреля пушилось розовым цветом только в его саду. Лучшие рестораны города заказывали здесь отборные помидоры, хрусткий редис, душистую зелень и спелые ягоды. Остальное Тойво по воскресеньям продавал на базарчике, а излишки, не скупясь, раздавал соседям — поставил у ворот столик и в погожие дни выносил туда овощи с фруктами. И получаса не залеживалось!

Старшие дети Тойво давно разъехались кто куда, но по двору бегал белоголовый Пекко — то ли поздний нагулянный на стороне сын садовника, то ли внук, взятый на воспитание, то ли сиротка-приемыш. Ни взрослые, ни мальчишка особенно это не обсуждали. Учится хорошо паренек, вежлив, трудолюбив — какая разница, кто у него родители? Вера тепло относилась к воспитаннику, не обижала и не обделяла его. Соседи долго ворчали, будто женщина не пускает отрока в церковь, но однажды на Пасху Тойво с супругой и чадом демонстративно явился в храм и отстоял службу, заткнув рты сплетникам. И с тех пор по большим праздникам непременно занимал свое место среди прихожан — большой, нелепый, в старомодном сером костюме, с лоснящимся галстуком на морщинистой и худой, как у индюка, шее. Дородная Вера в богато вышитых платьях выглядела и наряднее, и моложе мужа. А вот Пекко почти не рос — пятнадцатилетний парень казался третьеклассником, не старше. И других детей он избегал, неохотно поддерживал разговоры, не играл ни в жмурки, ни в салки, ни в казаков-разбойников, не плавал с пацанами ловить форель на острова. Вместо сверстников беседовал с яблонями и играл на дудочке для кочанов капусты. Впрочем, диковатым и странным отпрыскам в Сортавале не удивлялись.

У туристов Пекко пользовался немалой популярностью — старинный наряд, распахнутые голубые глаза, молочно-белая кожа и тонкие, акварельные черты лица вызывали восторг фотографов, а ягоды в стаканчиках, которыми торговал мальчик, всегда оказывались свежими. Мало того — за монетку с парусником круглый год можно было купить луговую землянику, черешню с ветки или морошку только что из леса. Из чужих мало кто знал, но постояльцы Дома у Озера загодя запасались песо, долларами и экю, чтобы порадовать себя редкими лакомствами. Из-за ягод и приключилась напасть.

Дом у Озера, как и многие семейные отели Сердоболя, привык к постоянным гостям, рекомендации передавались из рук в руки, от дедов к внукам. Год за годом приезжали одни и те же отдыхающие, привозили старых и новых супругов, потомство, друзей и приятелей. Все та же почтенная экономка в черном шелковом платье встречала гостей в холле, пахнущем лавандой и старым деревом, все тот же длинноносый и чопорный официант неспешно обслуживал столики, рекомендовал блюда и вина. Но этим летом дела разладились: ретивый заезжий владелец, сменивший прежних хозяев, решил, что бизнес пора обновить. Нанял молодой персонал, выставил на помойку кровати с резными спинками, сундуки и дубовые табуреты, вместо карельской кухни завел корейскую. Неудивительно, что постоянные постояльцы разбежались за считанные недели. А у новых гостей не хватало ни такта, ни уважения. Шум, грязь, музыка до рассвета, водка рекой — и берега попутаны. В тихом городе бесспорно водились черти, но даже они себе такого не позволяли.

Троица бузотеров прибыла в город за пару дней до означенных событий и еще не натешилась. Жители сонного города между двух столиц, они повелись на рыбалку, точнее на рекламный проспект с грандиозными щуками и розоватыми брюшками форели. Отправили к морю жён, откупились от любовниц кой-какой ювелиркой и поехали отдыхать без баб-с, как настоящие мужики. До рассветной озерной глади и дорогих спиннингов, впрочем, дело еще не дошло. В первый день они опустошили запасы Дома у Озера — старинными винами пренебрегли, а вот драгоценные бальзамы лились водицей.

На второй день Геныч, владелец автомойки и самый ушлый из троицы, отыскал у местного дядьки бутыль самогона, быковатые Миха с Лёхой сгоняли за запивкой в магаз и кутеж продолжился с удвоенным энтузиазмом. Третий день накрыл бойцов синего фронта жестоким похмельем. Молоденькая официантка при виде дорогих гостей повесила на двери кафе табличку «Закрыто» и исчезла в подсобке, чучело медведя, узрев приятелей, уронило поднос и заплакало. В продуктовой лавчонке висела та же надпись, закрывая треснувшее стекло. Такси в Дом у Озера подъезжать отказалось. Пешком до центра и вожделенного супермаркета навигатор показывал пять километров, причем сбился с дороги, и настоящие мужики сперва чуть не завязли в болоте, а потом обнаружили себя у подножья невысокой горы с издевательским названием Рувенмяки. Но жизнь их ничему не научила.

Похмельные, злые и вымокшие, они брели по потрескавшемуся асфальту Лучистого переулка, пинали камушки, однообразно бранились. Угрюмый Миха бурчал, что отдал бы полжизни за кружку пива — светлого, горького, до того холодного, что испарина проступает на толстом стекле. Скорбный Лёха вслух мечтал о забористом особенном хренодёре, что ставил на даче его жадюга-тесть. Геныча, будем честны, устроил бы и спирт «Рояль», приукрашенный «Юпи», но божественный нектар уже лет двадцать как исчез из продажи. Тут-то троице и подвернулся Пекко. Принаряженный, в народном костюме, с ящиком на ремне и берестяными стаканчиками: ягоды-то сами себя не продадут, их показать надо. А у славного мальчугана в вышитой жилетке товар купят куда охотней.

— Что это у тебя в стаканчиках, малец? — поинтересовался Миха.

— Ягоды продаю, — буркнул Пекко, которому покупатели не понравились.

— Свеженькие? Холодные? — спросил Лёха.

— Угу, — кивнул Пекко.

— Покупаю. Всё! — рявкнул Геныч и бросил на ящик тысячную купюру.

Товар стоил дороже. И монеток с парусниками у троицы не было. И слова «спасибо» они не знали. Поэтому в стаканчиках оказались красные ягоды жимолости, возымевшие мгновенный эффект детокса. Троица ломанулась в кусты сирени, на ходу расстегивая штаны. А когда они вылезли бледные и протрезвевшие, только красная жилетка мальчишки мелькнула в дальних воротах.

— Убью гада! — зарычал Геныч и рванулся за отравителем. Миха с Лёхой затопотали следом. Хлипкую щеколду вынесли одним ударом, опрокинув попутно столик с бледными тепличными огурцами и ранней редиской. Псу Ниссе перепал увесистый пинок, загнавший беднягу в будку — кобелек лаял и взвизгивал, но вылезти не решался. А вот Тойво спокойно вышел навстречу незваным бузотерам.

— Добро пожаловать, гости дорогие. Чем обязан, чем могу услужить?

— Пацан тут шмыгал в красной жилетке, мелкий такой, белобрысый — твой? — поинтересовался Геныч.

— Да, Пекко мой воспитанник. Он чем-то вам досадил?

— Ягоды поносные продал, у-у-у, мразота, — набычился Лёха.

— Врезать ему, поганцу, по первое число, — погрозил Миха, осекся и прислушался к бурчанию в животе.

— Короче, тащи сюда пацана, поговорим с ним по-взрослому, — резюмировал Геныч.

— Простите, но уточнили ли вы, какими ягодами торгует мой Пекко? Сговорились ли о цене?

— А чё? Продал? Продал! Пусть отвечает, трать и тарарать, — загомонили мужики.

— Не боись, не убьем, — глумливо ухмыльнулся Геныч. — Так, поучим чутка. До свадьбы заживет.

— Вынужден отказать, — твердо сказал Тойво. — Мой воспитанник провинился, значит, я за него отвечаю. Могу предложить виру за его грех.

— Эт чё? Вира-майна? Тянем-потянем? Геныч, он нас за дураков держит! — загомонили мужики.

— Вира — значит компенсация, — терпеливо объяснил Тойво. — Могу дать вам денег. Десятикратную, скажем, цену трех стаканчиков с ягодами. Могу угостить лучшими плодами моего сада, редчайшими сортами яблок и груш. Могу удивить вас.

— Чё хотим, мужики? — обратился Геныч к товарищам. — Все такое вкусное!

Мужики глумливо захохотали.

— Яблоки тащи, дед! — потребовал Миха.

Тойво невозмутимо кивнул, а затем щелкнул пальцами. Из дома вышла нарядная Вера с подносом, полным чудесных фруктов. Налитые липким соком желтые груши, розово-полосатые ранние яблоки, тяжелые гроздья черного винограда, абрикосы с прозрачной золотой кожицей. Налетевших вмиг пчел женщина отогнала взмахом ресниц.

— Прошу к столу, — пригласил Тойво.

— А не поносное ли опять? Дристать не будем? — с опаской поинтересовался Миха.

Тойво неспешно взял с блюда грушу, откусил от сочного бока, прожевал и сглотнул. Троица набросилась на угощение, но еда их не вдохновила.

— Слышь, дед, а чего посерьезней у тебя нет? Мяса там жареного, шашлыка, купатов?

— Дерябнуть бы стоило бы за примирение.

— Выпить тащи!

— Мы не едим мясо, — возразил Тойво. — И спиртного в доме не держим.

— А если найдем? — хохотнул Геныч. — Ишь ты какой правильный. Бабки тогда гони!

Тойво невозмутимо кивнул, а затем щелкнул пальцами. Проворный Пекко выскочил за дверь, отдал конверт старшему и снова исчез в доме.

— Тридцать тысяч ваши, — заявил садовник. — Теперь вы получили удовлетворение?

— Не-е… Нет, мало. Что ты там предлагал, дед? Удиви нас. А мы с мужиками подумаем, хватит этого или нет.

Мужики однообразной бранью подтвердили согласие. Им до дрожи в коленках хотелось выпить, а значит, побыстрей оказаться подальше от сего приюта святости, где-нибудь в милой сердцу «Пятерочке», выбрать водки покрепче, намутить закуски в придачу. Но и возможность сполна поглумиться над долговязым недотепой упускать не годилось.

Неторопливый Тойво в третий раз щелкнул пальцами. Пес Ниссе завыл и спрятался в конуру. Вороны, гнездившиеся в развилке яблони, с истошным карканьем взлетели над садом. Где-то в переулке взвыла сирена автомобиля. Раздался грохот и треск, дом вздрогнул, но устоял. А вот двери снесло, словно картонки, и вековые клубы пыли поднялись до самой крыши. К мужикам вышел дедушка.

Трехметровый, поросший мхом и брусникой, мрачный каменный тролль.

— Здравствуйте, гости дорогие! Слушайте внимательно, повторять не буду.

Мужики воззрились на визитера, как бараны на святую Касильду. Леха громко икнул, Миха издал подозрительный звук иного свойства, Геныч лихорадочно зашарил по карманам. Тролль сделал шаг вперед и поочередно ткнул в троицу корявым пальцем.

— Ты больше не пьешь. И ты больше не пьешь. А у тебя теперь только на жену вставать будет! Все ясно?

Мужики возопили на разные голоса. Особенно больно сделалось многострадальному Генычу: роман с очередной юной феей только-только приблизился к горизонтальной развязке, а мегера-жена располнела, обабилась и не привлекла бы даже моряка дальнего плавания после года просушки.

— А иди ты к… через… каменная ты …, слушать мы его, так его, будем, …! Отменяй к… свои… установки, не то пристрелю.

Тролль с усилием сложил мохнатые пальцы и ткнул под нос ругателю впечатляющий кукиш.

Взбешенный Геныч достал пистолет, прицелился и даже смог выстрелить. Один раз. Пес Ниссе нацелился выть, но не успел. Пуля отлетела от гранитной груди тролля, как горошина от стенки. Он неспешно шагнул вперед, взял из руки у Геныча верную «Беретту», знававшую не одни разборки, размолол ее пальцами, будто сухарь, и посыпал железной крошкой голову хулигана. Потом взял мужика за шиворот, раскрутил над головой и вышвырнул через забор, словно дохлую крысу. Лёха и Миха не стали дожидаться такой участи и драпанули прочь как ошпаренные.

— Тихо, тихо, дедушка, всё хорошо, — зазвенел юный голос Пекко. — Пойдем домой, я тебе супу налью горячего.

— И пирожок дашь? — недоверчиво поинтересовался тролль.

— Даже два, и оба с яблоками. Пирожки вкусней старых пьяниц. Пойдем, пожалуйста!

Тролль тяжело вздохнул, встряхнулся, как пес, и потащился за отпрыском. Вместо него во двор вышла Вера — причитать, браня поочередно чужаков и владельца Дома у Озера, что развел у себя этакое непотребство, разогнав приличных гостей. Потягивая сладкий табачный дым из вишневой трубки, Тойво безмятежно слушал жалобы жены и как хороший муж во всем с ней соглашался.

Миха и Лёха отделались дешево и почти без последствий, лишь от запаха жимолости с тех пор мужики моментально срывались навестить ближайший ватерклозет и не всегда туда успевали. С Генычем получилось куда как грустнее: он сломал два ребра, ногу и самооценку. Из обычной больнички герой через неделю переехал в дурку, будучи выписан спустя полгода, отправился на Валаам, где спустя небольшое время принял постриг и прославился усердием в молитвенных трудах.

Владелец Дома у Озера вскоре сменился: в маленьких городах не стоит плыть против течения. А вот домик Тойво никуда не девался. Он по-прежнему ухаживает за своим разнообразнейшим садом, выращивает капусту, спаржу и розмарин, продает урожай землякам и радуется всякий раз, как видит радугу над краешком горизонта. И Пекко по сей день бродит по улицам со своим ящиком, напевая про земляничные поляны. Кстати, не найдется ль у вас монетки? Этакой старинной, чеканной, с парусником?

Вот спасибо!