Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 5(79), 2026.

Человек будущего

В иные дни будущее человека внушает мне неуместный пессимизм. Право, признаюсь, что иногда я клялся себе никогда больше заниматься изучением времени. Стены у меня в доме заставлены книгами, посвященными его тайнам, руки обветрились и потрескались от рытья в негашеной извести его помоек и потаенных расщелин. Я так часто вглядывался в лицо смерти, что распознаю черты характера в оскале черепов и проникаюсь к ним то симпатией, то отвращением.

Один такой череп лежит в хранилище огромного столичного музея. Он помечен просто: «Стрендлупер, Южная Африка» /«Стрендлупер» — не место находки: «Strandlopers», «бегущие по берегу» — исторический термин, использовавшийся голландскими поселенцами для коренного населения побережья Южной Африки, питавшегося морепродуктами. По современным научным представлениям, речь идет об одном из ранних представителей койсанской (бушменско-готтентотской) расы, возможно, входящем в отдельную группу… и, безусловно, не столь древнем, как представлялось во времена Айзли, хотя койсанская линия отделилась от всех остальных очень давно. Ее «признаки будущего» объясняются педоморфозом, ювенильным комплексом — той крайней «детской» грацильностью, которая характерна и для современных бушменов… и которую Уэллс придал элоям, правда, заставив их «заплатить» за это разумом… чего никак не скажешь о бушменах, умеющих выживать в сложнейших условиях пустыни! При этом педоморфизм, как отмечает и сам Айзли, в определенном смысле характерен для всего нашего вида: просто у койсанских народов давление окружающей среды привело к наиболее заметной грацилизации костяка. — Примеч. ред. «Горизонта»/. Ни на одно человеческое лицо не засматривался я так, как на этот череп. Я часто прихожу к нему, меня влечет туда против воли. Это лицо словно воплощает старые фантастические повести. В нем кроется намек на черты народа из уэллсовской «Машины времени» — тех по-детски трогательных людей, которыми Уэллс населяет пришедшие в упадок города умирающей планеты.

Только этот череп не перенесен к нам машиной времени из будущих времен. Это создание миллионолетнего прошлого. Он являет собой карикатуру на современного человека — не своей примитивностью, а разительной современностью, превосходящей нашу. В нем действительно скрыты таинственное пророчество и предостережение — ведь к тому времени, как ученые задумались о перспективах человечества, это существо уже отжило свое.

Мы, современные люди, питаем ненасытное любопытство к самим себе и отчаянно ищем опоры. Под нашей хвастливой самоуверенностью прячется страх — нарастающий страх перед будущим, которое мы создаем. В таком настроении мы переворачиваем страницу любимого журнала и — очень может быть — натыкаемся на описание будущего человека. Эти описания всегда оптимистичны: они с неизменной изысканной уверенностью предусматривают лишь один вид человека — наш вид — и всегда тонко нам льстят. Собственно, один мой знаменитый коллега, адепт подобных пророчеств, однажды позволил проиллюстрировать облик будущего человека слегка приукрашенной фотографией собственного высокого чела. Даже лысина ему не помешала: в будущем человечество все равно станет безволосым.

Я иногда показываю эту картинку студентам. Они находят ее весьма утешительной. Когда придет время, человечество спасет кто-нибудь особо мозговитый. «Все в порядке, — говорят они, рассматривая лицо моего друга с подписью „Человек будущего“. — Все в порядке. Кто-то о нас заботится. Наши головы становятся все больше, а зубы все мельче. Смотрите сами!»

В их голосах звучит юношеская уверенность, внушенная мной самим и моими красноречивыми коллегами. Бывает, и я засияю, заразившись их энтузиазмом. Хотел бы я сохранить в себе эту уверенность, это тепло. Хотел бы, но…

Есть одно обстоятельство, которое мы пока не осмеливались упомянуть. Вот оно, вы не поверите. Оно в прошлом. Человек будущего, с большим мозгом и маленькими зубами.

Куда они его привели? Никуда. Может, у нас вовсе нет будущего. Или, если есть, оно в кучке костей на южноафриканском берегу. Многие из читающих эти строки принадлежат к белой расе. Мы рисуем человека будущего европеоидом. Нам льстит эта мысль. Но упомянутый мною древний человек будущего не принадлежал к белой расе. Он жил в Африке. Его мозг был больше вашего, лицо — мелким, почти детским. Он заканчивает эволюционную ветвь, протянувшуюся в том самом направлении, по которому, если верить одному из антропологов, движемся мы.

По мысли многих ученых, процесс «фетализации» — один из основных механизмов, позволивших современному человеку расстаться со свирепыми чертами прошлого, продливших его детство и увеличивших размер мозга. «Фетализация» или «педоморфизм» — термины, означающие сохранение в зрелом возрасте физических особенностей, на ранних стадиях эволюционной истории принадлежавших только младенчеству. У животных эти черты быстро исчезают при взрослении. Если мы сравним жизнь современной человекообразной обезьяны с развитием человека, то заметим, что на младенческой стадии обезьяна и человек более схожи, нежели в зрелости. Мы уже видели, что при рождении мозг гориллы почти не уступает мозгу человеческого младенца. Новорожденная горилла и человеческий ребенок очень схожи чертами лица, но это сходство исчезает, когда взрослая горилла обзаводится мощными выступающими челюстями. Ее черепные швы скоро зарастают, и мозг уже почти не увеличивается в размерах. Человеческий же мозг делает огромный рывок в первые месяцы и неуклонно продолжает расти на протяжении детства. Более того, человек никогда не развивает прочного бронированного черепа и боевой мощи самца антропоида.

Человеческий младенец, и достигнув зрелости, сохранит гладкий лоб ребенка. Под этим лбом, не снабженным большими мускулистыми надбровьями обезьяны, челюсти почти теряются. Каким-то неведомым способом железы внутренней секреции, стимулирующие или сдерживающие рост, в ходе человеческой эволюции снизили скорость развития и растянули срок жизни. Наше беспомощное, но окруженное заботой детство позволяет мозгу расти дольше, и косвенным следствием этого становится постепенное удаление от черт взрослой обезьяны и наших зубастых предков.

Современный человек и во взрослой жизни отчасти сохраняет детскую игривость и гибкий ум. Большие самцы человекообразных, напротив, теряют младенческое веселое дружелюбие. В их массивных черепах прячутся маленькие, дикие и зачастую угрюмые мозги. Вряд ли наши толстолобые предки, став взрослыми, умели радоваться жизни.

Итак, мы, педоморфы, — потомки человекообразных обезьян, в зрелости подобные детям и с растянутым периодом взросления. Мы едим мягкую пищу, и ребенок-эскимос кусается крепче нас. Нашим укоротившимся челюстям уже мешают зубы мудрости. Наш мозг приподнялся над глазами, и редко кто, даже из профессиональных боксеров, обладает надбровьями, достойными хотя бы подростка гориллы. По всем признакам, движение идет в сторону дальнейшего облегчения черепной коробки и уменьшения челюстей. Представим, что эта тенденция сохранится. Представим, что средний размер черепа достигнет двух тысяч кубических сантиметров, а лицо пропорционально уменьшится. Очевидно, отношение объема мозга к лицевой части станет выше, чем сейчас. Мы, как ни странно, приобретем обличье современных младенцев. Ведь лицевая часть у детей развивается довольно поздно под влиянием эндокринных стимулов созревания. Пока оно не началось, их лица сравнительно малы по отношению к черепной коробке. Так обстояло дело и с теми древними южноафриканцами.

Вы можете возразить, что этот процесс как-то связан с прогрессом цивилизации и произрастает из него. Тело человека и его культура взаимосвязаны. В этом смысле мы — хозяева своего физического облика. Таинственные изменения нашего тела олицетворяют нынешнюю, высочайшую на земле цивилизацию — нашу цивилизацию.

Когда-то я тоже всей душой в это верил. Концепция представляется столь логичной, что я невольно возвращаюсь к ней, когда с экрана на меня смотрит аскетичное, серьезное, благородное лицо моего коллеги. В нем увековечены черты моего рода, расы, к которой я принадлежу. Однако теперь мне известно, что моя раса — не самая фетализированная и обладает не самым большим мозгом. Игра была сыграна еще до начала письменной истории — в темноте и безвестности мира, еще не знавшего мореплавания, в то время, когда человеческая стая обкалывала кремни, так же как обкалывали их наши предки много севернее, в Европе, скрытой огромным ледником.

Те люди не были ни цивилизованными, ни белыми, однако во всех существенных чертах они отвечали физическому описанию человека будущего. Они доросли до этого облика на сырой и грубой пище дикаря. Их мелкие грациальные зубы и хрупкие челюсти — разительное свидетельство преждевременного ускорения роста. Эти изменения нисколько не объясняются средой, в которой они жили. То были дети завтрашнего дня, по ошибке родившиеся в стране львов, копий и песков.

Мы привыкли думать, что Африка — континент черных людей, но это не так. На ней, как и на других больших участках суши, существует изменчивый сплав, странные генетические вариации, ветви рас с утерянными истоками. Мы знаем только, что первые настоящие люди, тревожившие морских птиц над бухтой Тэйбл-Бэй¹, имели облик, никогда больше не повторявшийся на протяжении человеческой истории, разве только возникавший изредка от случайного смешения крови предков. Эти люди находятся в неясном родстве с современными бушменами Калахари, но те обладают карликовым мозгом и телом и быстро идут к полному вымиранию /Тут Айзли невольно демонстрирует «колониалистский» стереотип — столь же односторонний, как стереотипы современной «повестки». — Примеч. ред. «Горизонта»/. Предки же бушменов могли бы оказаться в будущих эпохах рядом с Уиной² из «Машины времени».

Кости этого уникального народа распространены по всему южноафриканскому побережью, а также в моренах ледникового периода и в других древних осадочных породах. Они так удалены от нас по времени, что первые археологи, наткнувшиеся на их пещеры и мусорные кучи, ожидали обнаружить далекого и примитивного предка человека, подобного неандертальцу. Но им открылась неизвестная ветвь человечества, которая, по словам великого английского анатома сэра Артура Кейта, «превосходит по объему мозга любой народ Европы, как древний, так и современный». И это еще не все. Доктор Дреннан из Кейптаунского университета изумленно замечает об одном из образцов этого анатомического чуда: «Многие черты его ультрасовременны, во всех отношениях превосходят европейца. Надо сказать, в них меньше сходства с человекообразными обезьянами, чем в любом современном черепе». Эту ультрасовременность доктор Дреннан связывает с упомянутой мною фетализацией.

Еще удивительнее, чем объем мозга сам по себе, пропорции основания и лицевой части древнего африканского черепа. Основание, то есть часть от носового отростка до позвоночного отверстия, изогнуто и укорочено, что свойственно детским черепам. И вот на этом навсегда укороченном основании развивается большой мозг, заставляющий лоб нависать над глазами, а лицевую часть отступать назад. Ничто в этом лице не напоминает крутой лицевой угол настоящего негроида. Оно, как говорит доктор Дреннан, «ультрасовременно» даже по стандартам кавказской расы³. По-видимому, нижняя часть черепа росла медленно, как у ребенка, в то время как развитие мозга продолжалось до полного созревания.

Изучив эти черепа во всех проекциях и подсчитав соотношения, мы обнаруживаем, что у ископаемых жителей Южной Африки, чаще называемых «боскопами» или «боскопоидами» по месту первой находки, соотношение черепа с лицевой частью составляет почти пять к одному — поразительный результат. Эти цифры указывают, насколько «модернизировано» их лицо и насколько оно отстает в росте от мозга. Правда, доктор Рональд Зингер недавно заявил, что «боскопского» человека невозможно разграничить с бушменами, потому что боскопоидные черты встречаются и у них, однако даже он не отрицает удивительно педоморфных, ультрагуманоидных черт, о которых мы говорили. Он лишь, противореча Кейту и Дреннану, утверждает, что эти свойства спорадически проявлялись на протяжении всей истории южноафриканской расы. Между тем для европеоидной расы, которую мы считаем наиболее продвинутой, характерны средние размеры лица. Зубы не слишком отличны от общего представления о человеке будущего, но и они имеют современное строение. Наши пророки обычно утверждают, что со временем мы утратим третий моляр. Это представляется вполне вероятным, ведь этот «зуб мудрости» часто вообще не вырастает либо теснит остальные и причиняет нам неприятности. Боскопский человек не испытывал подобных трудностей. Зубы у него мелкие, уменьшены пропорционально тонким челюстям и свободны от всех признаков зубных заболеваний, которые мучают нас. Казалось бы, охотнику требовался крепкий зубной набор — по меньшей мере как у современного негра Конго, — однако природа распорядилась иначе. Эти зубы могли бы деликатно прикусывать котлету в ресторане «Уолдорф», не смущая остальных посетителей. Впрочем, с лицом дело обстоит иначе. Его анатомическое строение роднит этих людей и с карликовыми современными бушменами, и с некоторыми древними негроидами, чьи черты отмечаются на западном берегу Африки.

Мы предполагаем, что волосы их вились тугими колечками цвета корицы, как у бушменов, и что такой же была их желтовато-коричневая кожа. Итак, одна из ветвей негроидной расы породила, насколько мы можем судить по анатомическим признакам, один из самых ультрачеловеческих типов, какие когда-либо существовали. Если бы этот тип появился среди белой расы, его бы, несомненно, использовали для нелестных сравнений с «младшими» расами.

Мы можем, конечно, повторить последний вопрос, так и оставшийся без ответа: «Что дал этот огромный мозг боскопскому человеку?» Мы можем дивиться его удивительной и экзотичной анатомии или гадать, что за таинственные силы, скрытые в человеческом теле, распорядились так властно, явив этот современный тип на самом пороге ледникового периода.

Мы можем целыми днями спорить, действительно ли эта величественная черепная коробка содержала в себе сверхразвитый мозг. Можем снисходительно улыбаться, глядя на жалкие кучи ракушек — его кухонных отбросов, и указывать на немые камни — его единственные орудия. Но таким пренебрежением мы оскорбили бы собственных предков, живших в те же времена. Мы забыли бы о высоких художественных способностях, что расцвели под конец ледникового периода в Европе и, как ни странно, в Африке тоже — они еще сохраняются даже у карликовых бушменов Калахари. Нет, примитивность орудий — не основание отвергать боскопского человека, потому что даже самые замечательные способности не могут в одночасье создать высокую цивилизацию.

Возможно, скажем мы, что механизм их внутренних часов опередил свое время, что эти люди были физически слишком слабы, чтобы выдержать напор более свирепых и менее фетализированных современников. Они оказались выброшены за пределы своего времени и места — их время все еще не настало и десять тысяч лет спустя. Мы можем предположить, что и разуму боскопских людей недоставало природной свирепости соперников. Этот эволюционный скачок ни к чему не привел, породив лишь карликовый и вымирающий народ — если мы согласимся с теми авторитетами, которые считают позднейших бушменов их потомками. Значит, вот каков был логический итог полной фетализации: отчаянная борьба за существование со стихией более многочисленных и агрессивных племен. Ответ на великий вопрос все еще не явился. Но в потемневшей лаборатории, когда уйдут студенты, я снова вглядываюсь в приукрашенную фотографию моего друга, отмечая черты детской тонкости, которые придал ему художник: увеличившийся мозг и тонкое лицо.

Я смотрю и понимаю, что уже видел все это прежде. Я видел это лицо под маской другой расы и забытых времен. И вновь я представляю вечные переливы обличий, которые мы, умудренные жизнью, уже не называем прогрессом и никак не можем уловить их смысла.

Человек будущего однажды явился среди нас, глядя жалостливым, хотя и непросвещенным взглядом. Он оставил свои кости в мусорных кучах дальних стран. Если мы правильно понимаем эволюцию, он, возможно, придет снова через миллион лет. Не ищут ли силы эволюции подходящего момента для его появления? И не ознаменует ли оно окончание драмы и близкое вымирание расы?

Быть может, эти странные внутренние часы, столь равнодушные к окружающей среде, ставят предел сроку жизни человечества? Вот на какой вопрос наводят тонкие черты лица моего друга. Иногда мне кажется, что боскопские люди уже дали ответ. Хотел бы я знать наверняка. Хотел бы я знать. Их черепа, как и редкие вариации современных черепов, возможно, говорят нам о многом, но одно ясно: те, кто уверен, что современные размеры черепа и ширина таза ограничивают наше дальнейшее развитие, ошибаются. Боскопский человек, а порой и представители других вымерших рас обладали черепом, почти втрое превосходящим средний размер современного. Секрет не в размере черепа до рождения, а, как мы уже видели, в том невиданном рывке, что на первом году жизни возносит человека к социуму, неведомому другим живым существам. Мы не знаем, будет ли постнатальное развитие усиливаться в далеком будущем, да это, вероятно, и не так важно. Потому что природа, посредством человека создав общественный мозг, избежала ловушки, в которую так или иначе попадали все прочие формы жизни на планете. Уже в те скромные пределы мозга, который существует ныне, она вместила огромную непрерывность культурной памяти, собранную в великих библиотеках мира. Нам, в сущности, нужен не больший мозг, а люди, более мягкие и толерантные, чем те, что победили лед, тигров и медведей. Рука, сжимавшая топор, теперь, слепо храня старые привязанности, столь же любовно ласкает автомат. Чтобы выжить, человек должен избавиться от этого поведенческого механизма, уходящего корнями в глубочайшую древность.

Однажды, очень давно, в плену, я сидел, глядя, как солдат-крестьянин медленно поднимает и наводит на меня пистолет-пулемет. Это было красивое оружие, и палец солдата неторопливо играл со спусковым крючком. Наверное, слишком большое искушение — получить в руки такое оружие и не иметь права его использовать. И я помню еще раздавшийся рядом женский голос — вечно цивилизующий голос женщины, останавливающий мужчину: глупца, безответственного ребенка. Пеон покорно отвел стол от моей груди. Черные глаза глядели на меня поверх мушки с озорством, с надеждой на понимание.

«Томсон. Том-сон, — гордо повторял он, хлопая по стволу. — Том-сон». Я слабо кивнул, вздохнул и расслабился. Как-никак, мы оба — мужчины, мастера в великом деле истребления. Разве я — не гражданин той страны, что произвела это чудесное оружие? Так что я снова кивнул и старательно повторил за ним: «Томсон. Том-сон. Bueno, si, muy buenо»⁴. И мы, глядя друг на друга, улыбнулись, как улыбались мужчины ледникового периода. С тех пор, в залах научных конференций слушая рассуждения о будущем человечества, я все вспоминаю улыбку того солдата. И, глядя на благородный забытый череп, мысленно взвешиваю ее на весах, на другой чашке которых лежит будущее.

Маленькие человечки и летающие тарелки

В наше время небо грозно, как никогда. Явления, которые в прошлом веке привлекали только равнодушные взгляды припозднившихся фонарщиков, теперь пугают поколение, выросшее под вой сирен воздушной тревоги. Даже при свете дня луч, отраженный летучей пушинкой одуванчика или паучком на ниточке паутины, вызывает взволнованные вопросы новичков, не навострившихся еще оценивать размер и дальность летающих объектов. Мы теперь постоянно говорим, пишем и мечтаем о космических ракетах: мудрено ли, что у медали есть и другая сторона — мысль, будто ракета или что-то вроде нее явится откуда-то «извне»! Смело признаюсь, что в молодости я об этом мечтал. Убежденность, что по ту сторону космической тьмы должна быть жизнь, так сильна, что легко поверить, будто далекие цивилизации опередили нас в развитии и, может быть, уже при нашей жизни прилетят к нам с иных планет. Затем, вспомнив о бесконечности времени, мы задумываемся, не пришло ли их послание давным-давно — не плюхнулось ли оно в болота влажных и душных лесов каменноугольного периода, — и представляем, как шипящие ящеры втаптывали в трясину блестящий аппарат и его тонкие инструменты бездумно продолжали работу, не встречая отклика. Когда-то, почти мальчишкой, разыскивая окаменелости в западном Бэдлендсе, я мечтал найти его, проржавевший, давно бездействующий, в третичных отложениях, содрогавшихся когда-то под ногами гигантов-титанотериев. Я не сомневался, что если пространство и впрямь возможно преодолеть, то в бесконечных просторах времени, где гасли солнца и гибли планетные системы, кто-нибудь это да сумел. Однако блестящего летающего снаряда так никто и не нашел, а я, рассудительный немолодой человек, уже и не ищу его. Более того, современная теория расширяющейся вселенной покончила с нашими представлениями о бесконечном времени. Если мир возник всего несколько миллиардов лет назад в одном мгновенном взрыве, то в звездных россыпях далеких галактик еще не успело совершиться все, что могло совершиться в принципе. В свете этих представлений мы можем допустить, что нигде не существует разума, обогнавшего нас. А если такой и существует, он по многим причинам не мог бы заключаться в теле маленьких человечков. Тем не менее людей неизменно очаровывает все миниатюрное, так что единственный маленький человечек в руках одного выдумщика размножается с невероятной скоростью. Наша необъяснимая страсть ко всему маленькому не пропадает ни на границе космоса, ни во вращении атома. Летающие тарелки и маленькие человечки из космоса ловко встраиваются в наши мечты.

Я впервые услышал о маленьком человечке, когда никто еще не говорил о летающих тарелочках, и даже владелец не приписывал ему внеземного происхождения. Почти четверть века прошло с тех пор, как я встретился с ним в лагере палеонтологов на Западе. Хозяин ранчо принес его нам в коробке.

— Я подумал, может, вы знаете, что это, — сказал он. — Хотя он будет стоить вам денег. В этом маленьком человеке немалые денежки.

— Человек? — усомнились мы.

— Человек, — отрезал он. — Вроде как пигмей или карлик, но куда меньше всех карликов, каких мне доводилось видеть. Только это мумия, маленькая мертвая мумия. Сдается мне, они были вроде нас, только маленькие. Его положили туда, где я нашел: может, тысячу лет назад. Вы, верно, знаете, что это.

Мы столкнулись лбами над коробкой. Он снял последнюю бумажную обертку. Мумия лежала у него на ладони. Я с тех пор повидал немало удивительного и изучал десятки подделок, но при виде того малютки у меня по коже поползли мурашки. Стоя, он был бы фута два ростом, не больше. Человечек мумифицировался в скрюченном положении, со сложенными руками. В личике с закрытыми глазами мерещилась скрытая злоба. Я мог бы поклясться, что вижу его во сне.

Я потрогал его. Он был мягким на ощупь, как живая плоть, а не высохшая мумия. Такой, наверное, бывает естественная пещерная мумия. Хвоста не было. Я знаю, я проверял. И по сей день тот маленький человечек стоит у меня перед глазами, словно я только вчера разглядывал его криво усмехающийся рот и крошечные черные ладошки, сложенные на коленях.

— Продам за двести зеленых, — сказал хозяин.

Мы переглянулись, вздохнули и покачали головами.

— Мы не на рынке. Мы собираем коллекцию, а не скупаем диковинки, так что хватит с нас и костей.

— Ну и ладно. — Он в упор глянул на нас, закрывая коробку. — Я нынче собираюсь вниз, на ярмарку. Мне за него заплатят. В этом маленьком человечке немало денег.

Хорошо, что мы тогда отказались платить. Мне сразу не понравился ни человечек, ни описание ярмарки, на которую собирался его владелец. Не раз я думал, что еще встречусь с ним в какой-нибудь пестрой палатке на сельской площади. И как-то много лет спустя я услышал похожий, но немного переиначенный рассказ. В нем фигурировало фантастическое существо, которое охотилось среди древовидных хвощей палеозоя, когда в мире владычествовали квакающие земноводные. Рассказ не произвел на меня впечатления: к тому времени я уже знал, что видел: это был мумифицированный мертворожденный ребенок с недоразвитым мозгом.

Я никак не ожидал встретить его в книгах о летающих тарелках и тем более не ждал, что он так размножится и так прославится, что о нем станут писать в газетах. И думать не думал, что моему маленькому знакомцу припишут инопланетное происхождение. Правда, у него есть своя история, впрочем, вполне земная, и в ней среди множества невероятных участников замешан великий ученый Чарльз Дарвин. Впрочем, он попал в эту историю необычной, долгой и извилистой дорогой.

Люди стали людьми так давно, что не склонны сомневаться в самом этом факте. Весь опыт подсказывает им, что их дети будут похожи на родителей; что котята станут котами и кошками и родят котят и даже гусеницы, правда, довольно странным образом, превратятся в бабочек, а те произведут новых гусениц. Это настолько привычно, что никто не спрашивает, как такое происходит, и не удивляется столь странной точности воспроизведения в мире, где все кажется нам случайным и бессмысленным.

Это обстоятельство удивляло мудрецов еще со времен древних греков, но такие мудрецы оставались в меньшинстве. Большинство пожимало плечами и равнодушно говорило о богах или удовлетворялось, как веками удовлетворялись христиане, мыслью об отдельном сотворении каждого вида. Однако мыслители продолжали удивляться.

Уже при первых неуверенных попытках классификации живой природы они обнаружили, что, вопреки идее об сотворении божественными силами каждого вида в отдельности, в основе многих форм жизни лежит общая структура. Сразу видно, что Творец мог бы создать большее разнообразие. Собственно, когда-то люди простодушно верили в самые разнообразные существа. Творческая прихоть Создателя вполне объясняла население древних бестиариев: русалок, грифонов и кентавров, не говоря уже о людях, которые во сне накрываются собственными огромными ушами.

В реальном мире царит не хаос разнообразия, а определенный порядок. Каждой кости человека находится соответствие у человекообразной обезьяны. Самый факт, что, уменьшая или увеличивая отдельные кости рептилии, можно получить любое существо от бронтозавра до ужа, показывает, что такой порядок существует. У всякой птицы есть перья, когти и клюв: они, при всем многообразии, составляют единый класс. В любой форме они сохраняют общее, присущее только птицам, — «птичность». Они построены по единому плану, так же нас с мышкой, поселившейся в ящике моего стола, объединяют общие признаки млекопитающих. В нашем беспорядочном мире такое явление трудно объяснить, поэтому недавно, наткнувшись на ту перепуганную мышку, застрявшую в мусорной корзине, я так изумился нашему сходству, что смущенно помог ей выбраться и сбежать.

Пока эти удивительные закономерности наблюдались только в окружающем нас живом мире, они мало кого беспокоили. Даже после гениальной попытки Кювье в 1812 году свести все формы животных к четырем основным схемам или «архетипам», дивергентным⁵ между собой, это никого особенно не встревожило — и меньше всего людей верующих. По словам известного натуралиста Луи Агассиса: «Этот план творения… не вызван непреложным действием физических законов, но является свободным замыслом Всемогущего Разума, созревшим в Его мыслях прежде, чем был явлен в осязаемой внешней форме». Однако довольно скоро геологи распространили порядок, божественный план, распознанный сначала в современном мире, в глубину времен. Людям открывался животный мир прошлого. И в этом мире не обнаружилось человека. Как ни странно, скоро выяснилось, что вымершие животные укладываются в классификацию, созданную для существующего мира. Там были млекопитающие, земноводные и рептилии. Их не видел ни один из живущих, однако они словно прокладывали непрерывный след божественного замысла, вечного порядка в необъятное прошлое.

Смятение вызвал другой факт — отсутствие в этом прошлом человека. В антропоцентричной вселенной тех времен понятен крик боли преподобного мистера Кирби, открывшего мир ящеров: «Кто мог бы подумать, что обладатель неограниченной силы, мудрости и благости создаст мир для обитания расы чудовищ, без единого мыслящего существа, чтобы служить ему и славить его?» Это — вопль раненого человеческого эго, узнавшего, что не человек властвовал над животным миром прошлого. Еще мучительнее было узнать, что мир, якобы сотворенный для человека, равнодушно обходился без него несчетные эпохи. В щели запертых дверей человеческого интеллекта просочился ледяной холод пространства и времени. Именно в те тяжелые времена, в черной ночи самых мрачных предчувствий, человек додумался до учения о геологической целесообразности. Пятьдесят лет оно сдерживало натиск времени и, в последнем отчаянном усилии своих сторонников, распространило человеческую драму на весь бесконечный мир космоса; отклики тех усилий все еще доносятся до нас в обличье маленьких человечков на летающих тарелках. Никогда еще под холодным взглядом науки не творили столь дерзкого мифа.

На моей полке стоит старая книга Хью Миллера «Свидетельство камней», и я нахожу в ней такие слова: «Еще выше, в слоях триаса, нас поражает отпечаток человеческой ладони грубой тяжелой формы, но с противостоящим, как у современного человека, большим пальцем».

Понимать это приходится однозначно. Биологи первой половины девятнадцатого века признавали, что единство организации животного мира уходит в древние эпохи и прослеживается в существах, которых никто не видел живыми. Они видели в этом явлении нематериальную, сверхъестественную связь. Они отказывались признать в единстве плана реальное физическое родство и предпочитали думать, будто все новые существа создавались по усложнявшемуся божественному замыслу. «Геология, — писал один автор, — разворачивает свиток с пророчеством, в котором более ранние одушевленные создания предсказывают появление позднейших».

В 1762 году, до возникновения геологической теологии, профессор Шейхцер из Цюриха открыл и описал скелет давно вымершей амфибии, приняв ее за скелет «допотопного человека». Когда останки, благочестиво поименованные «редким реликтом проклятой расы примитивного мира», оказались животными, интерес к находке иссяк. Однако с развитием концепции геологических пророчеств гигантская саламандра вновь появляется в работах видного шотландского философа Джеймса Маккоша. Признавая животную природу скелета, Маккош, тем не менее, смело заявил в 1857 году: «До окончательного развития этого позвоночного пройдут еще многие века: подготовка к появлению человека еще не завершилась. Тем не менее ископаемое Шейхцера предсказывает самый совершенный тип, какого может достигнуть скелет человека». Так что взлет геологических открытий, являющий взорам все новые кости на мировом кладбище, поначалу не нарушил абстрактной красоты платоновских сущностей. Напротив, в прежних формах жизни находили странные пророчества и указания судьбы, уверенно движущейся к некой высшей стадии. В свете этой философии приходится интерпретировать и «массивную, грубую» ладонь. Она, еще в сумраке ползучих земноводных и жадно хватающих воздух ящериц, предсказывала возвышение человека. Растопыренная, измазанная илом чудовищная ладонь предвещала будущее. Пусть никто не сомневался, что это — отпечаток лапы ящера, бродившего по каменноугольным болотам, но все же это след позвоночного. Самое его тело предрекает грядущие времена.

Однако не думайте, что наших пророков-геологов прежде всего занимали ящеры. Они исследовали анатомию рыб, птиц и саламандр, отыскивая в их скелетах намеки на будущее, более совершенное строение человека. Обнаруживая след ископаемой двуногой рептилии, они истолковывали его как «предзнаменование» появления человека. Все прошлое двигалось к одной цели. Все, что существовало до человека, было лишь подготовительной стадией. Таким образом смягчался удар, нанесенный человеческому самолюбию. Прошлое — лишь затянувшийся пролог к Великой Драме. Человек, в конечном счете, суть всего сущего.

Оглядываясь назад, видишь, какими странными были пятьдесят лет до появления дарвиновского «Происхождения видов». Умами того поколения владели мыслители, воспринимавшие мир как сложную систему символов, указующих на человека, предначертанного от начала времен. Человек, последним выходя на сцену жизни, завершал сей странный цикл. С его появлением процесс, по мнению многих натурфилософов, прекратился, и не следовало ожидать больше никаких перемен в живом мире. Поскольку «эволюционисты»-мистики были антропоцентристами, вопросы дивергентной эволюции и адаптаций редко приходили им в голову. Работая с нематериальной, абстрактной идеей Платона, они неизбежно пытались распространить свою доктрину и в глубины космоса. Их не смущала возможность существования на других планетах гигантов, маленьких или разноцветных человечков, лишь бы те оставались людьми. Они едва ли сознавали, что человек приобрел строение тела и двуногость в предопределенных эволюционных обстоятельствах, воспроизвести которые не так-то просто.

Теория множественности миров возникла очень давно; я говорю об идее, что огоньки, видимые в далях пространства, суть тела, подобные нашей планете. С развитием космогонии Коперника и постепенным осознанием факта, что наша Земля — часть планетарной системы, вращающейся вокруг центрального светила, все больше мыслителей приходило к выводу, что в пространстве должны быть такие же солнца с такими же спутниками-планетами. Те, кто верил, что власть Господа бесконечна и простирается к звездам, ссорились с другими, полагавшими опасной ересью допущение, будто Бесконечный Разум печется не только о нашей планете. Эта борьба обострялась по мере того, как горизонты человеческого зрения раздвигались к бесконечно великому и бесконечно малому: телескопы и микроскопы в равной степени поражали воображение. Кое-кто отчаянно цеплялся за ограниченный мирок Средневековья, отказываясь признавать миры, открытые новыми инструментами. Другие, охотнее принимавшие новое, все же стремились совместить увиденное со старыми верованиями, разрабатывая для этого «астротеологию».

В пятидесятых годах прошлого века произошел взрыв интереса к жизни в иных мирах. Новые открытия в истории жизни на нашей планете и совершенствование астрономических приборов взволновали публику, колебавшуюся между верностью старым религиозным догмам и новыми научными открытиями. Умозрительные предсказания зачастую далеко обгоняли действительные наблюдения.

«Обитатели Юпитера, — писал в 1854 году Уильям Уэвелл, — должны… по-видимому, представлять собой хрящеватые клейкие массы. Если там есть жизнь, вряд ли она развилась далее таких бескостных, водянистых, мясистых существ…»

Он не считал подобные рассуждения простым теоретизированием. В своей работе «О множественности миров» Уэвелл определенно стремится опровергнуть представление о том, будто иные планеты, как и более отдаленные миры галактик, могут быть обитаемы. В лучшем случае он готов признать существование желеобразных слизней, наподобие упомянутых в приведенной цитате, но отрицает, что где-либо возможно найти человека. Он доказывает, что в космосе имеются высшие и низшие области. Человек, которому предшествовали бессчетные эпохи низших созданий, есть существо высшее. Уэвелл обращает внимание, что «мыслящие создания ограничены в бесконечном времени немногими годами; почему бы им не оказаться столь же ограниченными в бесконечном пространстве солнечных систем?» На нашей Земле «сверхъестественное вмешательство» породило человека: наша планета уникальна.

Эссе Уэвелла породило бурю дискуссий. Его точка зрения оказалась непопулярной. Сэр Дэвид Брюстер возразил ему в объемной работе, многозначительно названной «Не единственный мир», в которой он прямо утверждает: «Функция одного спутника должна быть и функцией остальных. Функция нашей Луны — давать Земле свет — должна принадлежать и остальным двадцати двум лунам нашей системы; так же и функция Земли — поддерживать жизнь ее обитателей — должна распространяться на большинство планет нашей системы». Он настаивает на «великой комбинации»: бесконечности жизни с бесконечностью материи.

Кроме того, Брюстер напоминает о невидимых царствах, открытых микроскопистами, и доказывает, что Бог с самого начала уделял внимание формам жизни, о которых мы ничего не знали. Соотношение размеров так поражало воображение, что один автор опубликовал работу, в подзаголовке которой ставил вопрос: «Не населены ли миры неделимыми атомами?» Фантастические истории, вроде «Алмазной линзы» Фитц-Джеймса О’Брайена и «Девушки из золотого атома» Рэя Каммингса, — отзвуки подобных идей.

Другой автор, Уильям Уильямс, в книге «Вселенная — не пустыня, Земля — не монополия» целит в самое сердце спора. Он воскрешает геологические пророчества и простирает их в космос. «Архетипическая идея человека, явленная в низших позвоночных, доказывает изначальное знание Бога о существовании человека: и это равным образом относится к позвоночным Нептуна или Юпитера; и, далее, ко всей вселенной, поскольку Земля лежит в ее пределах».

Уильямс был не первым и не последним, кто выразил подобные чувства, но он отстаивал их с яростной целеустремленностью. Проекты жизни были для него вечными, пророческими и нематериальными. Их можно было распространить на все пространство. «Почему, — вопрошает он с тем же ужасом, с каким преподобный Кирби относился к веку ящеров, — Господь должен ограничить Свое воображение одним крошечным и замкнутым мирком и… окружить Свою безграничную личность неразумными, полусформировавшимися, грубыми чудовищами? Если человек считается добрым плодом здесь, подобные ему должны обнаружиться по всему миру. Порядок, проявляющийся в камнях этой земли, отражает порядок целого».

Расшатывать здание геологической целесообразности пришлось многим, но обрушил его Чарльз Дарвин, нанесший один из самых страшных ударов, какие приходилось выдерживать человеческому самолюбию: он продемонстрировал физическое родство человека с миром низших животных. Впрочем, очевидно, что одна сторона открытий Дарвина так и не проникла в сознание публики. Я говорю о том факте, что, приняв случайную изменчивость и естественный отбор в качестве механизма, управляющего развитием растений и животных, мы должны считать эволюцию каждой планеты уникальным историческим событием. Точное случайное воспроизведение сложной формы жизни даже в одинаковых условиях чрезвычайно маловероятно — что уж говорить о разнообразных условиях и атмосферах далеких планет.

В современной литературе о космических путешествиях я нахожу людей-капусту и людей-птиц; я узнаю о любви между людьми-ящерицами и древолюдьми, но одно несомненно — во всех случаях я имею дело с человеком, хомо сапиенсом, кое-как втиснутым в одежки из перьев, но сохраняющим все основные человеческие черты, в том числе страсть к хорошеньким девушкам, только что сошедшим с трапа космического корабля. Его распутные и расосмесительные наклонности так отдают человеком, что, если все это существует на иных планетах, я предпочту остаться дома. Мне этого хватает и здесь, внизу, так что нечего разводить подобное в звездных мирах.

В действительности человек — странное и уникальное создание. Этими словами я не намерен его унизить или высмеять. Мне просто хочется напомнить, что Чарльз Дарвин с коллегами, утвердив генеалогическое древо живого мира и заметив общий корень расходящихся эволюционных адаптаций, навсегда покончили с идеей геологической целесообразности. Они не исключили вероятности жизни на других планетах, но установленные ими законы биологии сводят на нет всякую вероятность того, что в ближайшие несколько десятилетий мы будем принимать у себя маленьких человечков с Марса. Я охотнее поверю в завтрак с лиловыми полипами, хотя даже в этом исхожу из анатомии существ, живущих на нашей планете.

Идея геологической целесообразности держалась на двух основаниях: на уже знакомой нам уверенности в антропоцентрической природе вселенной и на представлении, что животные прошлого, физически несходные с нынешними, тем не менее входят в некий абстрактный план Творца. Мыслители девятнадцатого века видели и подлинную связь, но привычная идея творения мешала им угадать, что связь эта объясняется просто биологическим «развитием с изменениями».

Невозможно говорить о предопределенности человека с начала времен только на том основании, что в нем обнаруживается некое сходство с позвоночными палеозоя. Нет, он просто один из множества потомков первых позвоночных. И лось, и мангуст с равным основанием могли бы считать, что их существование «предначертано с начала времен» и мир обустраивался специально для них.

Все это немного напоминало прогулку по павильону кривых зеркал. Зеркало времени искажает все живое, причем искажения сохраняются. Тем не менее в них есть некая закономерность, так что, если вы вышли из зеркала, сотворившего человека, а где-то раньше встретилось зеркало, сотворившее черных кошек, вы все же можете распознать в них общее. Вы с котом в родстве: кое-что от первоначального облика сохранилось у вас в костях, обрывки прошлого мелькают у вас в глазах, и вы оба это понимаете. Эта общность ушла далеко в прошлое, скрылась за туманом времени. Она стала историей. В этом, и только в этом смысле архетип существует.

Дарвин ясно видел, что преемственность жизни на нашей планете — не формальный порядок, установленный изнутри и развивающийся лишь в одном направлении. Чем бы ни была жизнь, она изменчива и непостоянна. Она прокладывала путь по труднопроходимым местам. Она изменялась снова и снова, если это оказывалось необходимым на пути, по которому нет возврата. Каждое живое существо порождено собственной, неповторимой историей. Статистическая вероятность ее точного воспроизведения на другой планете пренебрежимо мало. Жизнь, и даже клеточная жизнь, возможно, и существует где-то там, в темноте. Но, высоко или низко развитая, она не будет копией человека. Его облик — эволюционный продукт долгих странствий под сводами леса, где шансы на поражение так высоки, что никто не повторит его в точности. Сейчас, когда я пишу, передо мной встает образ маленького человека из прошлого. Как я уже говорил, это просто уродливый зародыш, давно определенный и забытый наукой. Крохотный череп, придававший мумифицированному младенцу подобие взрослого, скрывал недоразвитый мозг. Те, кто описывает людей в два фута ростом, забывают, что человеческий мозг, чтобы нормально функционировать, должен иметь объем не меньше девятисот кубических сантиметров. Человек с мозгом в сто кубических сантиметров не создаст летающих тарелок: он окажется глупее обезьяны. Так или иначе, он не существует. Во вселенной, необъятной для нашего воображения, с мирами, плавающими пылинками в огромной ночи, человек немыслимо одинок. Мы выискиваем в далеких эпохах и в механизме самой жизни знаки и предвестья невидимого. Будучи единственными мыслящими млекопитающими на планете — а быть может, и во всей звездной вселенной, — мы сгибаемся под тяжкой ношей сознания. Мы всматриваемся в звезды, но они не дают надежных знамений. Мы открываем древние кости и ищем в них свое происхождение. Тут дорога открывается, но оказывается очень извилистой. Каждый изгиб ее может что-то значить, и для нас это мучительно.

В ночном небе разгораются и гаснут огни. Человека, научившегося бояться собственных созданий, тревожат страшные сны, или он вовсе не спит, вслушиваясь в шорохи метеоров над головой. Но нигде в космосе с его тысячами миров мы не найдем того, кто разделит наше одиночество. Быть может, там есть сила, есть мудрость, быть может, из далей космоса в наше облако пылинок вглядываются странные инструменты, изготовленные странными созданиями, тоскующими так же, как мы. Тем не менее ответ на наши вопросы кроется в природе жизни, в принципах эволюции. Человека мы не найдем больше нигде.

---

¹ Находится в ЮАР, Кейптаун. (Здесь и далее — примеч. перев.)

² Имя героини романа Уэллса, представительницы народа элоев.

³ Распространенное название белой, или европеоидной расы.

⁴ Хорошо, да, очень хорошо (исп.).

⁵ Дивергентным — расходящимся (здесь — из общего корня).