Анастасия Шумакова. Сиринкс



Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 11(85), 2026.



Евгений Сергеевич, ослепленный вспышкой дезинфицирующей лампы, сидел на операционном столе в «конверте» и с тоской смотрел на лежащий на подносе стернотом. Железная пила, по форме напоминающая сверло или пистолет, блестела. Куска трахеи, плавающего в почти ледяном растворе, он старательно избегал взглядом.

— Вообще, для Николая это проект мечты, понимаете? Просто так всё получается.

Евгений Сергеевич не выглядел расстроенным или напуганным, скорее раздраженным. Подпись договора о согласии, и полная безопасность, и безболезненность манипуляций, и обратимость — ничто не приводило его в благосклонное настроение. Его собирались резать.

Резать его собирался я. От этого меня грызло некоторое чувство стыда, пусть и гуманность таких экспериментов больше не находилась под вопросом. Зато от мук совести не страдал Коля-орнитолог — он почти светился, подготавливая всё для операции, вставляя в ухо наушник ярко-оранжевого плеера. Едкий свет его счастья мозолил глаза Евгению Сергеевичу. От этого он хмурился еще сильнее.

Состояние его я даже разделял. Немного. Оба мы оказались жертвами бюрократической научной машины, просто по-разному. Ко мне вот пришли, к счастью, не люди в гражданском.

Частью кафедры зоологии я стал недавно и не по своей воле: просто только на нее мне хватило баллов. Она, на мою радость, была в основном наполнена такими же несчастливцами, которые только морили лягушек и выкармливали крыс для студентов и научников, иногда забирая к себе парочку домой. Нам выделяли деньги и редко проверяли, потому никто ничего не делал, кроме группки особо идейных. К ним я относить себя не желал и не собирался.

Однако большое скопление ресурсов обязательно привлекает к себе тех, кто желает забрать чужое или сохранить свое. Я уверен, только неограниченный после стольких месяцев стагнации бюджет кафедры и аргументировал нас в качестве решения проблемы какого-то государственного заказчика. Мужчина в пиджаке, его представлявший, выглядел еще тоскливее, чем я. Всю энергию на диалог за трех человек собирал в себе один-единственный Коля, вызвавшийся на дипломатическую работу. Меня прибили за ним в качестве боевого крещения.

Коля-орнитолог — самый яркий представитель особо идейных. Фамилию его в бюджет можно было записывать отдельной, не последней строкой. Он ратовал за науку и за своих любимых птиц — возможно, потому, что приходился им не самым дальним родственником. На это намекал и большой нос, напоминающий клюв, заходивший в комнату вперед хозяина, и яркая шевелюра. Но всех сильнее с любимыми пернатыми Колю-орнитолога роднила невыносимая говорливость.

Весь разговор, чаще напоминавший монолог Коли с редкими вставками мужчины в пиджаке, я считал секунды для вежливых кивков, дабы не сидеть совсем уж статуей, и слушал. Мужчина говорил, что в вуз поступил заказ, мол, как сделать так, чтобы человек мог общаться на всех языках сразу. Кафедре нашей, на которую его добродушно сопроводили из-за «кадрового ресурса», требовалось быстро и без запинок найти то, не знаю что, и поставить на поток.

Сама задача была сформулирована из рук вон плохо, и руководство вуза явно стремилось оприходовать злато, что наша кафедра накопила от безделья. Заниматься этим должны кибернетики и лингвисты, и я даже почти открыл рот, чтобы эту логическую ошибку обозначить и вернуться к замораживанию лягушек. Опередил меня Николай. Николай, возможно, и нашептал управлению университета, что мы — лучшая кандидатура. Может, он сам и придумал эту глупую, бесполезную задачу. Он пыхал энергией, торговался, словно сорвал джекпот, предварительно подсмотрев победные числа. Рвение его задавило даже мужчину в пиджаке, однако он оказался умнее меня — кивал не на счет, а на смысловые ударения. Благо в лихорадочной речи орнитолога их всегда предостаточно.

Оказалось, что у Коли-орнитолога имелся маленький научный проект, о котором он думал утром, вечером, за едой и в душе. Непримечательное начало, которое требовало малых ресурсов. Всего лишь человеческую живую тушу и немного времени. И здесь волной энтузиазма задело уже Евгения Сергеевича.

Евгений Сергеевич работал лаборантом на кафедре биохимического синтеза. Работал так же, как я, — абсолютно никак. Кажется, его поймали за пьянством на рабочем месте или не приходил на работу несколько дней. Обычные человеческие вещи. Однако руководство вуза, как обычно, нашло прекрасную экономическую лазейку. Николая Сергеевича поставили перед простейшим выбором: он либо увольняется, либо оказывается в наших руках.

— Евгений Сергеевич, вы меня поймите, вы меня понимаете? Это не больно, это быстро и классно, вам понравится, что я с вами сделаю. Вам выплатят деньги, вас оставят на работе. Вы порадуете меня! Одни плюсы, — Коля говорил быстро, громко, выбивая из головы всё, кроме самого себя. Евгений не отвечал ему лишь потому, что приличного ответить не мог. Его уже уложили на лопатки, сняли операционный конверт, а я предательски нервно крутил в руках трубку для интубации.

Я никого никогда не резал. Я избегал даже лягушек на физиологии. Мне не нравилась кровь, и мясо, и вся ответственность. И я точно знал, что взяли меня на это мероприятие не за выдающиеся навыки. Просто кое-кому нужна благодарная публика. И никто не хотел ей быть, и отказаться мне идея не пришла.

— Они, конечно, молодцы, что выбрали именно нас. Все эти лингвисты и кибернетики не понимают важности речевого аппарата в самом процессе. У них мозги, и культура, и социум. Надо действовать умнее, надо действовать резче, глубже. — В блаженной тишине мы пробыли с полчаса. Пока ввели наркоз, пока интубировали и вскрыли грудину, открыв доступ к самому интересному — трахее.

Современная медицина позволяла нам относиться к происходящему спокойно. Смертность на любых операциях давно достигла минимума и часто была связана с ленью или неопытностью. Я шанс неудачного исхода, несомненно, повышал, благо вся моя работа состояла в необходимости подать инструменты. Ну и, конечно, восторженно кивать на каждое слово гения-орнитолога.

Коля подмял под себя несколько кафедр лишь своим обаянием и обещанием вписать таких же молодых и идейных в свою статью. Ему не требовалось много, как он сам утверждал, — время, продвинутая и более богатая операционная кафедры анатомии, куча приборов узкого назначения и огромной цены и, конечно, сиринкс.

Орнитолог просто решил вшить в тело человека орган птицы. Мне это показалось совсем не поэтичным, но я опять промолчал. Острым скальпелем Коля аккуратно проходил мягкую ткань трахеи. Сиринкс ему вырастила кафедра экспериментальных биотехнологий. Крупный, вздутый и нежный орган, состоящий из хрящевых колец и немалой площади перепонок. Там же, вместе с ним, плавали в охлажденном физрастворе новые пучки мышц, клубок тонких нервов и полые сосуды.

— Птицы, в отличие от нас, достигли невиданных тонкостей общения. Звуки, недоступные нам, они производят с бесконечной легкостью. Пересмешничество — вершина доступного животному общению. Им просто не повезло с мозгом. — С усилием Коля перерезал бока бифуркации трахеи, прошел хрящи и снял верхнюю половину. В розовой складчатой полости лежал разветвленный ЭТТ — тоже редкая вещь, которую Коля заказал на деньги кафедры. По прозрачным трубкам воздух шел сразу в два главных бронха, поддерживая поступление кислорода, пока мы лютовали. На железный поднос отправилась и вторая, нижняя половина.

— Мы с тобой делаем лучшую версию человека. Или более удачную версию птицы. Это прорыв! — С грохотом на поднос отправился и скальпель. — Ты чувствуешь прорыв?

Я не чувствовал ничего, кроме легкого отторжения, к сложившейся картине. Разрезанная на две половины грудина, пищевод, который я вообще не должен был видеть, потому что он прячется за трахеей. Огромная красная дуга аорты. Коля переворошил всё, что мог, и я морщился каждый раз. Поморщился и здесь.

— Не очень…

— Значит, ты дурак. — Рыжие брови сошлись к переносице, и Коля, как подстреленная птица, замолчал. Обиделся. Тоскливо перед грудью болтался один ус наушников плеера. Странная тяга ученых ко всему старому, сложному, кустарному. Мог бы радио включить, не страдать с проводами. Я даже не узнал, что он там слушал, может, лекции, а может, пение птиц.

Именно сиринкс позволяет им петь. У каждой птицы свой, немного схожий сложный орган. Молча и хмуро Коля достал из раствора новую бифуркацию трахеи, напоминающую барабан. В отличие от частей трахеи человеческой, с ней обращался пугающе нежно. Провожал глазами. Мне было стыдно перед ним, я оказался третьим лишним на его встрече с чем-то важным. Пальцами он аккуратно выправил силиконовые ветви ЭТТ, укладывая их внутрь нового органа и обратно в легкие. Несколько секунд апноэ, обязательная издержка таких операций.

Обида — обязательная издержка идейной работы.

Всю операцию я простоял почти без дела, нависая над операционным столбом, похожим на перегоревшую лампочку. Наблюдал, с какой ловкостью Коля сшивал частички тканей, присоединял нервы и мышцы совсем уж незнакомыми мне инструментами, провонял все жженой плотью и аккуратно собрал его обратно так же, как и разобрал. Скрепил разрезанную грудину скрепками, закрыл грудную полость, мышцы и кожу. Всё аккуратно, точно, с любовью, такому человеку не жалко отдать весь бюджет кафедры.

Когда я передавал ему иголки с дальнего подноса, Коля-орнитолог наконец расчухался. Улыбнулся, видимо, больше не обижался.

— Ты не бойся, да? Всё схвачено и по ТЗ, я всё посчитал. Никто к нам не придет, а прорыв тебя всё равно найдет, даже если ты его не чуешь, — сказал он, и я сразу ему поверил.

Пришли к нам только через две недели. Коля науськал каких-то молодых реабилитационных специалистов помочь Евгению Сергеевичу справиться со своей новой говорилкой. Я не понимал, как он это делает. Студенты, кандидаты, доценты — он со всеми говорил в своей, глупой и бешеной манере, и все они его слушались. Кто-то даже делал всё бесплатно. Не было в нем ни обаяния, ни харизмы, ни логичных аргументов. Какие аргументы могут быть к предложению молодым бедным специалистам научить алкоголика петь соловьем. За просто так.

Даже на ковре у управления ругали в основном меня. Хотя во всех отчетах, да и по словам Евгения Сергеевича, за скальпелем стоял именно Коля. Он блаженно улыбался ректору, хлопал рыжими ресницами и предательски молчал впервые за долгое время. А меня полоскали.

— Они изуродовали меня! — ратовал Евгений Сергеевич. Я раньше не слышал его голоса, но сейчас он звучал как толпа протестующих. Из горла его разносилось по четыре голоса за раз, и все разные. Дикое зрелище. Мне даже хотелось отметить, что это сделали не «они», а «он».

Коля. Но сказать ничего не мог, язык не поворачивался, и даже на своем родном я тактично молчал, рассматривая под ногами протертый линолеум.

Я хотел, чтобы разбор полетов просто закончился. Мне было параллельно, какой исход будет у голосистого Евгения Сергеевича, у проекта Коли, у института с «государственным заказчиком». Мне было неинтересно, и это не что-то новое. Я не сказал ничего, когда попал на эту скучную кафедру. Промолчал, когда меня подсунули Коле, чтобы никому больше не пришлось терпеть его непрекращающийся стрекот. Смолчал и здесь, потому что не знал, что говорить. Пока они искали выход на всех языках, я даже родным пользовался неудачно. Только чтобы обидеть.

Им же только это и надо — нас, но в основном, конечно, безмолвного меня ругали в шквал голосов, половина которых принадлежала Евгению Сергеевичу. Про деньги, про вину кафедры, про живодерство — я был просто рад, что не стою на ковре на коленях, потому что устал бы. А так устали только мои уши.

Пока я медленно горбился, отворачивался и уменьшался под натиском воспитательной работы, Коля будто расцветал. В постиранном халате, пахнущем чистотой, причесанный и улыбающийся. Не похож на настоящего ученого — вечно они в чем-то испачканы. Возможно, он знал про разбор полетов так же, как и знал про заказ. Кто-то напел ему или он выудил эту информацию, мило улыбнувшись и что-то прощебетав. И снова оказался в более выгодном положении.

Когда коллегия директоров взяла паузу — видимо, шепотом обсудить наше с Колей будущее, — он воспрял, аж выскочив со стула. Я хотел его одернуть, шикнуть, промычать, чтобы сел и не повышал наши общие шансы оказаться на улице: директора не дураки, и, прополоскав меня, они все равно понимали, кто главный виновник торжества науки.

Только прокашлялся. Никто, конечно, не понял, что это был протест.

— Вы погодите! Послушайте! Что вы ругаетесь, у нас же всё схвачено. У нас всё по ТЗ, — панибратствовал Коля, и в директорском кабинете он снова заполнил собой всё. Закричал и лишь к концу фразы поправил громкость, принялся рыться в карманах белоснежного халата. Сунул руку в левый карман — выдернул, будто обжегся, — и сунул в правый. За черные тараканьи усы наушников он выудил тот самый плеер и достал их. Получилась маленькая, компактная говорилка. Я так и не смог понять, зачем он ему — старый, аляповатый. Но, как с прорывом, я не чую, я оглох, а оно меня всё равно настигло.

— Кроме того факта, что операция обратима, а реабилитация после нее займет еще меньше времени, а значит, и замечание об уродстве абсолютно некорректно, — с упованием он щелкал кнопочки на маленькой оранжевой коробочке и говорил, говорил за всё то время, которое молчал. Директора медленно затихли, смотрели на него со скепсисом, стервятники, и потому не нападали. Наверное, ждали, когда он провалится сам и им не пришлось бы ничего делать. Евгений Сергеевич снова молчал за неимением цензурных слов.

— «Как сделать так, чтобы человек мог общаться на всех языках сразу»! Мы с моим коллегой нашли ответ довольно быстро. Нам просто нужен кто-то, кто может без запинки повторить любой язык. В чем проблема повтора? Фонетика там, орфоэпия — это не наши слова и не наши понятия, мы все-таки биологи. — Коля прав. Я напуганно бегал глазами между ним, директорами и Евгением Сергеевичем, будто смотрел на очень скользкую плаху. Чуть что — повесят ведь. Но он не поскальзывался. Ставил смысловые ударения, и их не просто много, они там, где страшно необходимы, без них он бы не донес мысль. Я никогда не слышал, чтобы он говорил настолько высоко и хитро.

Со мной он на пару тонов ниже, медленнее на несколько скоростей, чтобы я понял. С товарищами по идейности он лукаво смеялся, с дипломатом вообще не своим голосом говорил. А как он общался с медиками, терапевтами? Будто на новом языке каждый раз. С широкой улыбкой, не показав ни зуба, он обвел рукой плеер.

— Внимание! Сейчас Евгений Сергеевич представит вам чудеса дипломатии. Евгений Сергеевич, повторите, пожалуйста, что сейчас услышите. — Почти в поклоне Коля щелкнул кнопку. Из плеера емко, с шипением старых динамиков раздался мужской голос на совсем неизвестном мне языке. Через секунду с точно таким же тихим шипением, чуть искаженной фразу повторил Евгений Сергеевич. Не своим голосом, звуком из плеера.

— Сумерский! — благоразумно уточнил Коля. Алкоголик Евгений Сергеевич знать сумерский точно не мог. Но вот что имеем. А потом греческий, португальский, кантонский, повторенные в идеале, без запинки голосами дикторов в оранжевой старой коробочке.

— Здравствуйте! Приветствую вас!

— А это уже наш, — с победной улыбкой Коля выключил плеер и спрятал его на законное место — в карман. Все молчали, и я даже не чувствовал себя обиженным в этой ситуации. Тишина — лишь более благодарная среда для вывода гениального орнитолога. Он и решил, сколько держать излишне театральную паузу.

— На всех языках сразу. Мы вам сшили диктора прямо по ТЗ, а вы ругаетесь. Если уж вы хотели, чтобы он мог на всех языках общаться или все языки понимать, то не к зоологам вопросы, а к вашему целеполаганию. Чтобы доносить мысль, надо уметь разговаривать.

Из кабинета нас выставили вдвоем. Без выговора или отчисления и даже штрафов. Коля то ли наторговал нам прощение, то ли обвинил во всем директорат. Только словами.

— Круто. — Я хотел его похвалить, описать, как классно это выглядело со стороны наблюдателя, словно он своим словом забрался в их головы и что-то там перерезал и пересадил. Но не нашел никаких слов, кроме самых простых. — Чую, этот… прорыв.

— А я говорил, что ты дурак. — Коля на разных языках общался, а значит, понимал их все, даже мой, неумелый. И комплимент принял. Из левого кармана он достал маленькую прозрачную герметичную банку. В ней плавала нормальная бифуркация трахеи. Цельная и человеческая.

— Пошли, пришьем Евгению Сергеевичу родные части. На него мои слова не подействовали.

Добавить комментарий