Что тафономия действительно говорит о реликтовом гоминоиде

(Продолжение.)

Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 9(83), 2026.

Спор о реликтовом гоминоиде почти неизбежно упирается в один и тот же вопрос: если в лесах действительно живет крупный двуногий примат, где его тела, черепа, зубы и кости? Вопрос этот совершенно законен. Более того, он гораздо серьезнее, чем бесконечное обсуждение неясных силуэтов, сорванных ветвей и следов сомнительного происхождения. Живое существо может уклониться от наблюдателя, пройти ночью, обойти фотоловушку или оставить отпечаток, который не удастся уверенно определить. Но организм смертен. За десятилетия и столетия популяция неизбежно производит не только встречи и следы, но и биологические остатки.

В ответ сторонники существования реликтового гоминоида нередко произносят другую крайность: в лесу вообще почти невозможно найти тело крупного животного, потому что природа уничтожает его бесследно. Это звучит убедительно лишь до тех пор, пока вместо общих слов не рассматривают реальные данные. Лес действительно умеет поразительно быстро скрывать труп. Однако «скрыть тело» и «уничтожить без остатка все кости, зубы, волосы, ткани и молекулы ДНК» — не одно и то же. Между наивным требованием предъявить целый скелет и столь же наивным оправданием любого отсутствия существует область нормальной науки. Называется она тафономией.

От редакции

По этому поводу можем сказать многое, но начнем с тезиса: «Рыба ловится не там, где она есть, а там, где ее ловят». Например, из всех экспедиций на советском и постсоветском пространстве (кстати, совсем не многочисленных даже в пору «криптозоологического расцвета», а уж сейчас и вовсе единичных) за десятки лет их деятельности целенаправленно занимались именно поиском останков РГ только две группы, представляющие «харьковскую школу», как ее было принято называть среди криптозоологов. А то и одна, поскольку часто они работали вместе (и, будем надеяться, продолжат, когда ситуация вновь позволит). При этом достаточно квалифицированным навыком поиска останков в них обладали и по сей день обладают только два человека, руководители этих групп: на профессиональном уровне — историк-археолог Анатолий Сидоренко, на полупрофессиональном — биолог Григорий Панченко, ныне главный редактор журнала «Горизонт»…

Лес — не кладбище с аккуратными могилами

Тафономия изучает судьбу организма после смерти: разложение мягких тканей, деятельность насекомых и микроорганизмов, поедание падальщиками, расчленение скелета, перенос костей, их погребение в почве и последующее химическое разрушение. Иными словами, это наука не столько о смерти, сколько о переходе тела из биологической системы в разрозненный набор следов.

После смерти крупного млекопитающего запускается целая последовательность процессов. Тело остывает; прекращение кровообращения меняет свойства тканей; кишечная микрофлора начинает разрушать организм изнутри; запах привлекает мух и жуков; личинки быстро потребляют доступные мягкие ткани. Затем приходят позвоночные падальщики. Одни вскрывают тушу, другие отрывают конечности, третьи уносят небольшие фрагменты. Дождь смывает жидкости в почву, листовой опад закрывает остатки, корни и почвенные кислоты постепенно воздействуют на кость. На каждом этапе исход зависит от температуры, влажности, сезона, типа грунта, положения тела и местного сообщества падальщиков.

Поэтому универсального «срока исчезновения» не существует. Туша на сухом продуваемом склоне, тело в заболоченном понижении и останки в холодном хвойном лесу будут изменяться по-разному. Где-то произойдет быстрое скелетирование, где-то — мумификация, где-то — частичное захоронение, а где-то кости будут разрушаться в кислой почве. Любая фраза вроде «лес уничтожает тело за десять дней» без указания экосистемы столь же некорректна, как и утверждение, что кости обязаны сохраняться веками.

От редакции

Припоминаем разговор с доктором биологических наук, руководителем кафедры зоологии позвоночных одного из ведущих университетов, действующим зоологом-практиком, который продолжал регулярно работать «в поле», в профессионально организованных экспедициях с коллегами и студентами. Он начал было снисходительно объяснять: мол, будь реликтовый гоминоид реальным существом, от него бы оставались трупы, кости… Но после вопроса: «А лично вы часто находили в лесу или горах останки крупных зверей?» у этого зоолога вытянулось лицо — и он честно ответил: «А вот знаете — несравненно реже, чем встречал живых!» После чего сам продолжил логическую цепочку: «Значит, если какое-либо существо, даже крупное, при этом достаточно редко и осторожно, чтобы очень редко попадаться на глаза живьем, то находка его посмертных останков попросту исчезающе мала!»…

Десять дней для гориллы

Показательный материал был получен в начале 2000-х годов во время мониторинга смертности диких животных в Габоне и Республике Конго. Исследователи наблюдали, как в экваториальном лесу разлагаются туши человекообразных обезьян. По их описанию, тело взрослого самца гориллы массой около 150 килограммов могло примерно за десять дней превратиться в скопление костей и шерсти. Через три-четыре дня туша уже была покрыта яйцами мух и личинками; за последующие дни личинки уничтожали основную массу мягких тканей, а мангусты растаскивали отдельные части. Примерно через три недели на месте могли оставаться лишь немногочисленные кости со следами погрызов [1].

Это сильный аргумент против бытового представления, будто огромный труп непременно месяцами лежит посреди тропы и ждет случайного туриста. Окно, в течение которого тело остается легко узнаваемым, может быть очень коротким. Но тот же пример одновременно разрушает и противоположный миф. Горилла не «растворилась». После исчезновения мягких тканей остались кости и шерсть. Они стали фрагментарными, рассеянными и менее заметными, но не перестали существовать.

Похожую картину дают исследования в умеренных лесах. В эксперименте в юго-восточной части Британской Колумбии туши свиней массой, сопоставимой с массой человека, контролировали фотоловушками, а затем искали сохранившиеся элементы. На сельских участках удалось собрать лишь 12—33 процента костей. Минимальный радиус рассеивания составлял 40—60 метров, причем один пястный фрагмент, снабженный передатчиком, волки перенесли на 422 метра [2]. Черные медведи повреждали и дробили кости, койоты растаскивали отделившиеся элементы. Примечательно, что на пригородных участках сохранилось 80—90 процентов скелета. Даже сходный набор падальщиков в соседних ландшафтах дал резко различный результат.

Вывод прост: отсутствие целого скелета ожидаемо; отсутствие любой твердой ткани — уже другой вопрос. Туша превращается не в ничто, а в рассеянное поле объектов, причем наиболее информативный фрагмент может оказаться далеко от места смерти.

От редакции

Помнится, на Кавказе нам довелось осматривать одно ущелье, служившее местом регулярной охоты (преимущественно браконьерской, конечно) на туров, причем последний тур, как мы знали непосредственно от охотника (то есть браконьера), там был убит всего пару недель назад, и его туша даже не подверглась разделке: стрелок взял только рога. Тем не менее мы нашли от нее только разрозненные останки, разбросанные на пространстве в десятки квадратных метров, почти скрытые растительностью, для «просто» прохожего практически незаметные, да и не опознаваемые: разрозненные обгрызенные позвонки, обломки ребер, фрагменты тазовых и черепных костей… с трудом обнаруживаемые в траве и меж валунов клочки шерсти… Останки более ранней добычи были еще более разбросаны, разрознены, уничтожены погодными условиями и окрестной живностью, необнаружимы и неопознаваемы.

Находят ли тела человекообразных обезьян?

Один из самых стойких аргументов в популярной криптозоологии звучит так: «В джунглях не находят даже умерших горилл». Это фактически неверно. Та же сеть мониторинга в Габоне и Конго с августа 2001 по июнь 2003 года зарегистрировала 98 туш диких животных на территории около 20 тысяч квадратных километров. Среди них были останки 50 горилл и 15 шимпанзе. Только 6 процентов находок представляли собой целые тела; 57 процентов были частичными тушами с сохранившейся кожей или мышцами, а 38 процентов состояли преимущественно из костей [1]. Из-за округления сумма процентов немного превышает сто, но общая картина ясна: целое тело — редкость, фрагментарные останки — обычный результат.

Существенна, однако, организация поиска. Туши обнаруживали не случайные путешественники, а сеть, объединившая природоохранные организации, местных жителей, охотников, полевые группы и лаборатории. Исследователи знали, какие районы обследовать, имели каналы оперативного сообщения и были мотивированы находить и отбирать материал из-за угрозы лихорадки Эбола. Там, где существует наблюдательная инфраструктура, даже в труднодоступном экваториальном лесу находят тела редких крупных приматов.

Следовательно, сравнивать воскресную прогулку по лесной дороге с целевым эпизоотологическим мониторингом нельзя. Но нельзя и ссылаться на труднодоступность леса как на универсальное объяснение многолетнего отсутствия материала. Условия обнаружения должны быть описаны количественно: где искали, сколько времени, каким числом людей, в какие сезоны, с какой шириной маршрута, какие фрагменты считали значимыми и кто их определял.

От редакции

См. выше. Дополним это словами того же зав. кафедрой зоологии позвоночных, когда он развил свои доводы для студентов биофака, присутствующих при этой дискуссии: «Представьте: вот вы идете по лесу и натыкаетесь на труп какого-то зверя. Даже если он пока что не разрознен падальщиками, все равно это не хорошо различимое тело, а какая-то невнятная, зловонная, кишащая червями и мухами омерзительная груда; тем более, если она трудноразличима сквозь кусты или бурелом, как оно обычно и бывает в природе. Какова будет ваша первая, да, скорее всего, и единственная реакция? „Ой, дохлое!“ — и обойти по большой дуге, не приближаясь, тем более не стремясь рассмотреть специально: наоборот, даже отводя от нее взгляд. А ведь вы все-таки не просто прохожие, а студенты-биологи. Среднестатистический грибник, турист или охотник заведомо проявит куда меньшее стремление хоть как-то исследовать разлагающуюся тушу!

А что произойдет потом, когда на такой туше, пусть даже лежащей в достаточно посещаемой людьми местности, скажется действие всех природных факторов? Она превратится в разрозненную, разбросанную груду костей: либо вообще не распознаваемых, либо распознаваемых как человеческие! Большой вопрос, захочет ли среднестатистический грибник или охотник кому-то рассказывать о такой вот находке, рискуя навлечь на себя неприятности. И что произойдет с этими останками, даже если он сообщит о них властям. Скорее всего, они тоже будут квалифицированы как фрагменты неопознанного в юридическом смысле трупа, при этом не «криминального», без явных следов преступления, без заявления о пропаже возможного родственника… В результате их постигнет обычная судьба великого множества других таких находок, то есть вскоре они попадут в одно из мест общего захоронения безвестных бомжей, не подвергшись перед этим какому-то специальному исследованию. Криминалист-патологоанатом, которому они попадут в руки (если попадут), заведомо не является антропологом, тем более палеоантропологом, автоматически фиксирующим признаки архаичного вида. Чтобы такой патологоанатом вообще хоть как-то заинтересовался подобной находкой, ему в руки, пожалуй, должен попасть полностью сохранившийся череп — а такие находки очень редки. Даже найденные рядом друг с другом, но разошедшиеся по швам черепные кости едва ли привлекут особое внимание, пусть даже для палеоантрополога при первом взгляде на будет очевидно, например, наличие надбровного валика. Да и гигантизм окажется замечен, и то лишь с некоторой вероятностью, лишь при находке длинных костей конечностей, притом исключительно — принадлежавших взрослому, полностью выросшему самцу; а ведь именно такие находки маловероятны в квадрате, если не в кубе. Никакие другие скелетные останки — позвонки, зубы, фрагмент затылочной, подвздошной, пяточной кости — не заставят среднестатистического патологоанатома задуматься о возможности их „нечеловеческого“ происхождения»…

Семь фильтров между смертью и научным фактом

Чтобы останок неизвестного животного вошел в научный оборот, должно совпасть несколько обстоятельств. Животное должно умереть в месте, доступном для обследования. Человек должен пройти достаточно близко до полного разрушения или погребения остатков. Объект должен быть заметен среди листьев, корней и обычных костей. Наблюдатель должен распознать в нем нечто необычное, сфотографировать его до перемещения и зафиксировать координаты. Затем образец необходимо законно изъять, сохранить без загрязнения, передать компетентному специалисту и снабдить документированной цепочкой происхождения.

Сбой на любом этапе превращает потенциальное доказательство в потерянную возможность. Неопределенная кость остается лежать в овраге; зуб оказывается сувениром без координат; волос берут руками и кладут в общий пластиковый пакет; фрагмент черепа объявляют «нечеловеческим» по фотографии, но не предоставляют для исследования. Научная ценность материала определяется не впечатлением, которое он производит, а сохранностью контекста.

Вероятности этих этапов перемножаются. Если каждая по отдельности невелика, шанс получить целую тушу с безупречной документацией действительно может быть ничтожным. Однако гипотеза о популяции не обязана проверяться только таким почти невероятным событием. Популяция должна оставлять множество независимых каналов информации: кости, зубы, ткани, волосы с фолликулами, кровь, слюну, кал, мочу, следовую ДНК в почве и воде. Каждый канал несовершенен, но их совокупность меняет силу вывода.

От редакции

Добавим, что в случае с реликтовым гоминоидом опознаваемость и сохраняемость останков фактически противоречат друг другу. Неопознанная кость не вызовет интереса, поэтому не будет сохранена и, соответственно, не попадет в поле зрения науки; а опознанная (практически всегда речь может идти только о черепе) сплошь и рядом тоже будет оставлена там, где лежит, — но по совершенно иным причинам. В данном случае дело даже не в том, что ее примут за человеческую и поэтому не захотят влипать в историю, связанную с расследованием возможного убийства; увы, останки могут побояться взять и в том случае, если тот, кто найдет, будет твердо уверен в их принадлежности РГ! Одна из проблем, серьезно мешающих поискам как живых РГ, так и мертвых: это существо очень табуировано в мифологии местных жителей — что сохраняет актуальность даже сейчас, а тем более в период 1960—1980-х годов, когда поиски велись наиболее активно. Поэтому многие из местных жителей до сих пор осознанно не прикоснутся ни к костям, ни, например, к оставшимся в лежке волосам, опасаясь «попасть под проклятие». От представителей науки, «городских чужаков», они тем более этот случай скроют — или расскажут о нем с большим запозданием, избегая указывать точное место…

В этом смысле неожиданное преимущество получают те животные, части тела которых (например, шкуры, когти, рога) воспринимаются как трофеи или украшение, не связанное ни с какими «проклятиями». Знаменитый коупрей, «серый бык», именно таким образом попал в поле зрения науки: его рогатый череп был обнаружен на стене дома одного из колониальных чиновников, что стимулировало поиски, приведшие к открытию. В советское время так же был открыт (вернее, сохранен) череп голубого барана, как считалось, не обитающего на территории СССР. Этот череп с очень эффектными рогами — все, что осталось от туши животного, растерзанного волчьей стаей, — привлек внимание геолога В. Дронова во время его совершенно «не профильной» экспедиции в горах Таджикистана, был привезен им в Москву — и уже на стене московской квартиры его увидел один из специалистов…

Впрочем, и «трофейный подход» далеко не всегда срабатывает в пользу криптидов. Например, шкура так называемого «корякского барса», добытого местным охотником, была сперва им сохранена — но затем уничтожена, когда охотник понял, что может попасть под обвинение в отстреле краснокнижного зверя.

Что до «множества независимых каналов информации», которые оставляет популяция, то такие из них, как волосы (даже с фолликулами), слюна, следовая ДНК и т. п., стали по-настоящему информативными буквально в последние годы. Прежде даже грамотные криптозоологи не стремились сохранять, например, погрызы, оставленные РГ на початках кукурузы, — ограничиваясь тем, что фотографировали наиболее четкие из них…

Редкость не отменяет демографию

В дискуссиях слово «редкий» часто используется как универсальный щит. Но редкость — не заклинание, а количественная характеристика. Чтобы неизвестный крупный примат сохранялся на протяжении многих поколений, нужны самцы и самки репродуктивного возраста, рождение детенышей, обмен особями между группами и хотя бы минимальная защита от инбридинга и случайных демографических провалов. Даже очень малочисленная популяция представляет собой не одного вечного лесного отшельника, а последовательность рождений и смертей.

Предположим лишь для иллюстрации, что на большой территории одновременно живут сто особей, а средняя продолжительность жизни составляет сорок лет. В стационарной популяции это означает в среднем около двух с половиной смертей в год, или примерно двести пятьдесят туш за столетие. Это не прогноз и не оценка реальной численности гипотетического гоминоида. Но такой мысленный расчет показывает, почему вопрос об останках нельзя сводить к удаче одного туриста. Каждая оценка численности подразумевает поток биологического материала, а каждый заявленный огромный ареал увеличивает число мест, где этот материал теоретически может появиться.

Есть и обратная сторона. Если для объяснения отсутствия останков приходится снижать численность до нескольких десятков особей на континент, возникает проблема выживания такой популяции во времени. Как особи находят партнеров? Как поддерживается генетическое разнообразие? Почему при столь малой численности поступают тысячи сообщений о встречах? Гипотеза должна быть внутренне согласованной: нельзя одновременно ссылаться на крайнюю редкость, чтобы объяснить отсутствие тканей, и на широкую распространенность, чтобы объяснить многочисленные наблюдения.

Смертность также распределена не случайно. Старые, больные или травмированные животные могут искать укрытия, держаться ближе к воде, выбирать густую растительность или погибать в сезонно опасных местах. Молодые особи чаще становятся добычей хищников; взрослые — жертвами болезней, конфликтов и несчастных случаев. Это позволяет строить проверяемые прогнозы. Если предполагаются определенные места зимовки, кормовые участки и миграционные коридоры, поиск останков должен быть сосредоточен не равномерно по всему лесу, а в экологически обоснованных зонах риска.

От редакции

Тут скажем, что по-настоящему сверхредким (те самые «нескольких десятков особей» на огромные пространства) РГ стал сравнительно недавно — и… во многих участках его ареала проблема выживания популяции действительно возникает. А для многих она, к сожалению, уже утратила актуальность…

Кроме того, для высшего в биотопе существа, практически не имеющего естественных врагов и подолгу «подстраховывающего» детенышей и молодняк, законы тафономии писаны совсем иначе, чем для большинства других животных. Например, даже старые и больные особи не становятся чьей-то добычей, а почти всегда перед смертью сохраняют возможность забиться в по-настоящему укромное убежище. (Это, кстати, характерно не только для РГ: многие охотники, не раз встречавшие и добывавшие медведей, никогда не видели останков медведя, умершего естественной смертью.) Напомним к тому же, что труп РГ сохраняет для человека узнаваемость или совсем вскоре, буквально считанные дни после смерти — когда выглядит как «тело человека, покрытое шерстью», а не как «зловонная бесформенная груда», — или уже после окончательного скелетирования, если наблюдатель обладает достаточной мотивацией, да и просто грамотностью, чтобы оценить необычную форму черепа (буде он обнаружен целиком), размеры длинных костей конечностей… и, пожалуй, больше нечего назвать. Причем и вышеперечисленные части скелета могут быть отличены от человеческих, только если принадлежат матерому самцу, а не подростку — другие же и вовсе что-то скажут разве что профессионалу…

Когда отсутствие становится свидетельством

Экологи давно различают отсутствие вида и его необнаружение. Если животное не попалось при одном обследовании, это не доказывает, что его нет: вероятность регистрации почти никогда не равна единице. Именно для этого разработаны модели заселенности, отдельно оценивающие вероятность присутствия вида и вероятность его обнаружения [3]. Такой подход особенно важен для редких, ночных, скрытных или неравномерно распределенных животных.

Принцип можно показать простой формулой: вероятность не получить ни одной регистрации за n независимых попыток равна (1 — p)^n, где p — вероятность регистрации в одной попытке. Если условно принять p равной 0,05, то после одного обследования шанс ничего не найти составляет 95 процентов, после двадцати — около 36 процентов, а после ста — примерно 0,6 процента.

Эта арифметика не является расчетом для реликтового гоминоида. Мы не знаем его предполагаемой численности, территории, смертности и реальной обнаруживаемости; кроме того, поиски редко бывают независимыми и одинаково качественными. Но логика принципиальна. Единичное необнаружение почти ничего не доказывает. Множество независимых необнаружений при достаточном усилии постепенно превращается в отрицательное свидетельство.

Здесь проходит важная граница между научной осторожностью и защитой убеждения любой ценой. Фраза «отсутствие доказательств не есть доказательство отсутствия» верна лишь как предупреждение против поспешного вывода. Она не дает гипотезе бессрочной неприкосновенности. Если предполагаемый вид крупный, широко распространенный, существует устойчивой размножающейся популяцией и десятилетиями соседствует с дорогами, поселками, охотниками и исследователями, то ожидаемое количество независимых биологических следов должно расти. Чем выше заявленная численность и шире ареал, тем труднее объяснять нулевой результат одной только тафономией.

От редакции

Одной только тафономией — да. Но мы именно поэтому приводили выше развернутый список дополнительных обстоятельств, включая культурные особенности и социальные опасения.

Условно говоря, человекоподобие РГ сплошь и рядом накладывает на его останки тот же флер «невидимости» (разумеется, речь идет о «неопознаваемости»), который мешал идентифицировать бывшего носителя этих останков и при жизни. Ведь именно как алмасты, сасквач, йови он определяется лишь в редких случаях — гораздо чаще мелькнувшую сквозь кусты фигуру трактуют как грибника или сборщика ягод, отшельника, бродягу…

Искать надо не скелет, а диагностический материал

Требование найти непременно полный скелет методически устарело. Для определения вида иногда достаточно зуба, фрагмента нижней челюсти, части черепа или хорошо сохранившейся кости стопы. Особый интерес представляли бы пяточная и таранная кости, фаланги кисти и стопы, а также длинные кости с необычными пропорциями. Но внешняя необычность — только начало работы. Нужны морфометрия, компьютерная томография, сопоставление с коллекциями человека, медведей и других местных млекопитающих, а при возможности — протеомный или генетический анализ.

Мягкие и молекулярные следы не менее важны: волосы с фолликулами, высохшая ткань, костный мозг, кровь на растительности, слюна на надкушенном объекте, кал, а также почва под местом разложения. В отдельных исследованиях полезными могут оказаться даже косвенные носители — например, содержимое желудка или фекалии падальщика, недавно питавшегося тушей. Современная генетика позволяет работать с чрезвычайно малым количеством материала, но она не отменяет требований к чистоте отбора, отрицательным контролям, повторному исследованию и независимому подтверждению.

Особого внимания заслуживают неопределенные кости из краеведческих музеев, университетских хранилищ и частных коллекций. Теоретически фрагмент необычного примата мог быть ошибочно принят за человеческий, медвежий или плохо сохранившийся останок копытного. Такая гипотеза допустима, но пока не проверена. Она становится научной только тогда, когда задает программу ревизии коллекций, а не служит удобной легендой о «давно найденных, но не признанных» доказательствах.

От редакции

Да, все это верно — но срабатывает лишь при исследовании потенциальных останков РГ специалистами. А для этого надо, чтобы эти останки кто-нибудь нашел и сохранил.

А вот предложение обратить внимание на «неопределенные кости» из музеев локального масштаба очень интересно! Уже давно есть подозрение, что некоторые из экспонатов в таких хранилищах представляют собой останки РГ. Причем их хранители порой уже разочаровались в возможностях связаться с «большой наукой»: см. статью «Новый свет. Дело об архаичном надбровье».

Тут ведь нюанс заключается еще и в том, что даже палеоантрополог опознает «странность» костей РГ только при их молодости: фактически современном возрасте. Палеолитический возраст автоматически «растворит» их в массе архаичных досапиентных находок…

Почему одна кость может быть важнее сотни рассказов

Биологический фрагмент ценен тем, что допускает независимую проверку. Рассказ очевидца исчезает вместе с памятью наблюдателя и всегда содержит элемент интерпретации. Фотография зависит от расстояния, оптики, выдержки и обработки. Слепок следа фиксирует форму поверхности, но не обязательно вид животного, которое эту форму создало. Кость же сохраняет архитектуру ткани, суставные поверхности, места прикрепления мышц, пропорции и молекулы. Ее можно измерить сегодня, повторно исследовать через десять лет и передать лаборатории, не знакомой с первоначальной гипотезой.

Однако сама по себе «странная кость» еще ничего не доказывает. Молодой возраст животного, заболевание, посмертная деформация, погрызы и неполнота фрагмента способны создавать обманчивую необычность. Особенно опасно определение по одной фотографии без масштаба и разных проекций. Серьезное заключение строится последовательно: анатомическая локализация элемента; установление стороны и возраста; измерение стандартных признаков; сравнение с референтными сериями; фиксация повреждений; визуализация внутренней структуры; молекулярный анализ. На каждом этапе должны рассматриваться обычные местные виды, а не только желаемая сенсационная версия.

Зубы в этом отношении особенно информативны. Эмаль хорошо сопротивляется разложению, форма коронки отражает родственные связи и тип питания, а дентин может сохранять белки и ДНК. Но и здесь необходима осторожность: изношенный медвежий зуб или фрагмент коренного зуба копытного для неспециалиста может выглядеть «почти человеческим». Надежность возникает не из сходства, увиденного глазом, а из совокупности морфологии, размеров, микроструктуры и происхождения образца.

Именно поэтому задача поиска останков должна быть отделена от задачи их интерпретации. Полевой участник обязан хорошо документировать находку, но не обязан немедленно давать ей видовое имя. Напротив, преждевременная громкая атрибуция снижает доверие, привлекает давление сторонников и противников и затрудняет спокойную экспертизу. Правильная этикетка на первом этапе звучит скромно: «неопределенный костный материал, требующий исследования».

От редакции

Вот тут все верно — и остается только вздохнуть о том, что де-факто в криптозоологических исследованиях дела обстоят далеко не так.

Что нельзя выдавать за объяснение

Недостаток данных часто заполняют историями, которые невозможно проверить: будто сородичи всегда тайно уносят умерших, кости мгновенно растворяются, государственные учреждения уничтожают все находки, а сами животные исчезают через порталы. Эти рассказы не объясняют наблюдения — они делают гипотезу неуязвимой для проверки. Любой отрицательный результат заранее объявляется частью тайны.

Научная гипотеза обязана рисковать оказаться неверной. Допустимо предположить крайне низкую плотность популяции, локализацию мест смерти в труднодоступных участках, систематические ошибки определения костей или особенно неблагоприятную сохранность в конкретных почвах. Но каждое такое объяснение порождает проверяемые следствия. Если виновата кислотность, следует измерить pH и скорость разрушения костей. Если останки растаскивают койоты или медведи, нужно установить радиус рассеивания. Если материал ошибочно определяют, следует провести слепую ревизию коллекций. Если популяция крайне мала, надо согласовать это с числом заявленных встреч и генетически необходимой эффективной численностью.

От редакции

В данном случае читатели могут оценить, почему эта статья продолжает цикл «Криптозоологи против мифов».

От спора к полевому проекту

Практическим ответом могла бы стать «тафономическая карта» предполагаемых мест устойчивого обитания. На нее следует нанести овраги, заболоченные понижения, берега водоемов, зоны сезонного затопления, звериные тропы, убежища и места концентрации падальщиков. Модельные эксперименты с легально полученными тушами известных животных позволили бы измерить местную скорость разложения, время появления насекомых, состав гильдии падальщиков и радиус переноса костей. Фотоловушки над тушами показали бы не гипотетическое, а реальное поведение вороновых, медведей, койотов, лисиц и других видов.

Такая программа потребует строгих правил биобезопасности и законодательства. Неопределенную кость следует сначала фотографировать на месте с масштабом, фиксировать координаты, положение и окружающую обстановку, а уже затем решать вопрос об изъятии. Результаты морфологии, томографии и молекулярных исследований необходимо публиковать независимо от того, подтверждают они ожидания или нет. Особенно ценны будут отрицательные результаты, если вместе с ними указаны площадь, длительность, методы и расчет обнаруживаемости.

Тафономия не доказывает существование реликтового гоминоида. Она объясняет, почему случайная встреча с целым телом может быть исключительно редкой, и одновременно показывает, почему бесконечное отсутствие всех останков нельзя считать нейтральным. Лес быстро разрушает узнаваемый облик мертвого животного, но не обладает магической способностью каждый раз уничтожать все зубы, кости и молекулы.

Поэтому правильный вопрос звучит не «почему до сих пор не найден один полный скелет?». Он звучит иначе: сколько независимых биологических следов должна была оставить за десятилетия популяция той численности и того ареала, которые ей приписывают? Пока этот вопрос не переведен в измеряемые величины, спор будет ходить по кругу между двумя мифами. Один требует, чтобы скелеты лежали у каждой тропы. Другой объявляет лес абсолютной машиной исчезновения. Наука начинается там, где обе удобные крайности уступают место учету, эксперименту и возможности получить неудобный ответ.

От редакции

И снова вздохнем о том, что на практике все обстоит далеко не так, как следовало бы. А вдобавок еще раз вспомним те «дополнительные сложности», с которыми связан поиск и идентификация останков РГ. В частности — что для того, чтобы они не попали в список, обычно вполне достаточно «разрушения узнаваемого облика мертвого» и совсем не требуется уничтожать его до последней молекулы…

Кроме того, опасность для таких находок теперь появилась не только «снизу», но и «сверху», что еще недавно казалось невозможным. Если уж даже давно хранящиеся в музеях черепа начали передавать их гипотетическим потомкам, индейцам или австралийцам (не важно — были бы «коренные жители»!) для захоронения = уничтожения… Если в ряде случаев древние находки вообще перестали извлекать из раскопок, ибо это якобы оскорбляет чувства современных племен… Если в результате действий алтайского Совета старейшин, поддерживаемого местными шаманами, сделались вообще невозможными раскопки на плато Ускок… То можно ли сомневаться, что официальные представители «коренных народов» наложат вето на изучение практически любых неопределенных косточек, найденных в хотя бы относительно «подвластных» им регионах!

(Продолжение следует.)

Основные источники

1. Rouquet P., Froment J.-M., Bermejo M. et al. Wild Animal Mortality Monitoring and Human Ebola Outbreaks, Gabon and Republic of Congo, 2001-2003. Emerging Infectious Diseases. 2005;11(2):283-290. DOI: 10.3201/eid1102.040533.

2. Forbes S. L., Huculak M., Watson C. J. Taphonomic impact of vertebrate scavengers on degradation and dispersal of remains, southeastern British Columbia. Journal of Forensic Sciences. 2024. DOI: 10.1111/1556-4029.15620.

3. MacKenzie D. I., Nichols J. D., Lachman G. B. et al. Estimating site occupancy rates when detection probabilities are less than one. Ecology. 2002;83(8):2248-2255. DOI: 10.1890/0012-9658(2002)083[2248:ESORWD]2.0.CO;2.

4. Inagaki A., Allen M. L., Maruyama T. et al. Carcass detection and consumption by facultative scavengers in forest ecosystem highlights the value of their ecosystem services. Scientific Reports. 2022;12:16451. DOI: 10.1038/s41598-022-20465-4.

5. Smith J. B., Laatsch L. J., Beasley J. C. Spatial complexity of carcass location influences vertebrate scavenger efficiency and species composition. Scientific Reports. 2017;7:10250. DOI: 10.1038/s41598-017-10046-1.