Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 7(81), 2026.

Антон Сорокин (1884—1928) — омский прозаик и драматург, при жизни печатавшийся довольно мало но он старательнее многих современников позаботился о сохранности своего литературного наследия, поэтому посмертные публикации действительно дали гораздо более полную картину, чем прижизненные.

Всю жизнь отличался плохим здоровьем, на фоне рано проявившегося туберкулеза был освобожден от мобилизации и во время Первой мировой, и во время всех волн Гражданской, несколько раз накрывавших Омск. В послереволюционные годы стал одной из ведущих фигур в местной литературной жизни, но репутация в разных кругах у него была прямо-таки полярная: для одних Сорокин был бойкотируем и нерукопожатен, для других всегда оставался объединителем литературного клуба, в любую трудную минуту (а таких хватало и при колчаковской власти, и до, и после) готовым помочь хотя бы советом — действительно точным, приходившимся к месту и порой спасительным.

Вернее всего — права и та, и другая сторона. Для Сорокина было очень характерно эпатажное поведение на грани чуть ли не юродства, вот только без самоуничижения, а, наоборот, исполненное горделивой саморекламы (тут проявилась та же сторона его натуры, которая заставляла заботиться о сохранности неизданных произведений). Некоторые его заявления, литературные и житейские, поневоле заставляют вспомнить одновременно о Хлестакове из «Ревизора» и Поприщине из «Записок сумасшедшего» — вот только делались они в здравом уме. Впрочем, амплуа «безумца» несколько раз спасало Сорокина во время многочисленных политических скандалов, которые он устраивал при Колчаке.

А еще возникает аналогия с Даниилом Хармсом — но она, пожалуй, обманчива. При всей выплескиваемой «наружу», в поведение и даже в творчество, эксцентричной странности, Сорокин всегда сохранял высокую душевную стойкость. И те немногие (да нет — как раз многие!), кому удавалось не обмануться этой колючей и едкой «оболочкой», совершенно искренне говорят о нем как о большом таланте, друге, учителе, иногда даже спасителе…

После завершения Гражданской войны плодотворно работал во многих сибирских изданиях, в 1926 году стал членом Союза сибирских писателей, состоял членом омской организации работников науки, литературы и искусства, членом литературно-художественной секции при Сибирском отделении государственного издательства… Но, пожалуй, как раз тогда ему надо было не ковать свою литературную судьбу, вроде бы столь хорошо начавшую устраиваться после многолетних неудач, а менять сибирский климат на более благоприятный. Туберкулез все это время не молчал, а в 1928 году он обостряется прямо-таки критически. Жена повезла Сорокина в Ялту, в туберкулезный санаторий, но там его не приняли, сочтя болезнь слишком запущенной, и отправили обратно: фактически — отправили умирать… Путь в Омск пролегал через Москву, там писателя, уже действительно почти умирающего, стараниями друзей поместили в Остроумовскую больницу, но… спасти его и вправду оказалось нельзя.

Откровенной фантастики в творчестве Сорокина не так уж много, зато немало произведений «странного жанра» (чему вряд ли следует удивляться), по сути фантастических. Один из таких рассказов, ранее не распознанный как фантастика, мы и публикуем.

Благодать и мир вам! Иуда, раб и ученик Равви, принявший веру по правде Бога, шлет сие послание ученикам. Не ради оправдания в глазах ваших, но ради справедливости и дабы будущие поколения не сказали: вот было у Равви двенадцать учеников и один из них предал своего учителя, польстившись на тридцать серебреников, дабы не считали бы самым низким преступлением, на которое способен человек. Трудно ли мне оправдаться? Кто даст из вас ответ на мои вопросы? Слишком долго я мучился сомнениями, и никто не замечал мою тоску.

Когда Равви смело стал опровергать все то, что люди считали истиной, трудно им было расставаться со старыми истинами и многие возненавидели нашего Равви. Но Равви был кроток и смирен душою и жалел бедных. Не я ли носил ящик с деньгами? Не каждый ли день приходили бедняки? Не каждый ли день ящик становился пустым? Не каждый ли день с утра наполнялся ящик добровольными пожертвованиями? Никто никогда не проверял меня. Через мой ящик прошло много тысяч серебреников? Кто скажет, что осел набросился на овцу и сожрал ее? Кто скажет, что рыба смертельно ужалила, как змея? Кто скажет, что Иуда польстился на тридцать серебреников? Да и кроме того, хотя имущество моего отца было конфисковано римлянами, но я тайно сохранил небольшую часть, несколько тысяч серебреников, на день скорби. К чему мне они? Почему я не роздал свои деньги, когда вы роздали? Могу ли я польститься на тридцать серебреников? К чему мне они? Почему я не роздал свои деньги, когда вы роздали? Но разве я не спрашивал Равви:

— Равви, каждый день мой ящик наполняется и становится пустым, а бедняков все прибывает. Ты говоришь хорошо, и люди за твои слова дают деньги, но так мало денег и так много бедных, бедным нужно, кроме подаяния, и еще что-нибудь.

— Слова утешения принес я, — сказал Равви.

— Но не будут ли для них слова утешения и словами скорби? Они просят чуда, так дай им чудо, одно только чудо для тех, которых взял ты под свое покровительство; они, глупые, идут со всех сторон и несут к тебе больных, глупых идиотов, хромых, слепых, безруких, и одна мать принесла даже мертвого ребенка, и, измученные страданиями, они ждут утешителя, ждут исцелителя, они ждут от него чудес. И неужели найдется такая мать, которая грудному младенцу вместо груди с молоком даст палец? Они глупы и просят малых чудес только для себя, я за них, глупых, прошу: сотвори чудо для них всех, обездоленных, обиженных, угнетенных, камни преврати в хлебы, и пусть сыты будут навсегда все голодные.

Вы знаете, что сказал Равви?

— Не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божьих.

— Какие же это слова, исходящие из уст Божьих, и могут ли слышать эти слова богачи, души которых переполнены желанием увеличивать свои богатства, или же чувствуют они отвращение ко всем удовольствиям жизни и всем пресытились? Услышат ли эти слова бедняки, сердца которых наполнены одним желанием наполнить желудок, и завистью к богачам полон их разум. Услышат ли они слова Божии?

Вы знаете, какой ответ был на мои слова, который считаю лишним упоминать на сей раз. Не сказал ли я:

— Равви! Ты Мессия, которого так долго ждали. Мы ждали в царских одеждах, а оказалось Сыну Человеческому негде приклонить голову. Не испытываешь ли ты свой верный народ? Не сбросишь ли ты бедную, в лохмотьях, одежду и наденешь царское облачение: пурпур, венец золотой и драгоценные каменья; не соберешь ли ты храброе воинство и не сбросишь ли тяжкое иго римлян? Завоюешь мир, и преклонятся все народы перед тобою.

— Не убий, люби врагов, — сказал Равви. Не я ли просил:

— Равви, если ты жалеешь всех убитых, если ты так кроток и смирен, и если ты Мессия, и если твои слова никогда не прейдут и сроднятся с душой человека от века до века, то почему же ты не уничтожишь страдания и убийства, пусть жизнь будет наслаждением для всего человечества.

И вы знаете, что сказал Учитель?

— Не искушай Господа Бога твоего.

— Равви, — сказал я, — искушаю ли я Господа Бога? И кто может нелицемерно любить врагов? Могут ли это исполнить ученики твои? Не ты ли, Равви, был кроток и смирен душою, не ты ли сказал: любите врагов наших и если вы будете любить любящих вас, что особенного делаете, так поступают и мытари. Отец Небесный посылает солнце и дождь для праведных и неправедных одинаково. Если так милосерд Бог, то не будет наказывать на том свете своих врагов — неправедников, делающих зло, и будет любить, но если Бог будет судить каждого по делам его и наказывать врагов своих, то по силам ли человеку любить и прощать врагов?

И припомните, Равви повторил: «Любите врагов ваших».

А вы тогда спросили:

— Вот мы оставили все: и жен, и детей, и богатство — и пошли за тобой, какая нам будет награда?

И ответил Равви:

— Если кто оставил дом, богатство, братьев, сестер, жену или детей ради имени моего, получит в сто крат более ныне, во время сие, среди гонений.

А разве вы не помните? Разве забыли, когда подошли к нам фарисеи и, подавая золотой, сказали:

— Признавать ли нам силу золота и копить как можно более богатства, потому что золото делает спокойную счастливую жизнь? Жалеть ли нам бедных и голодных и накопленное богатство раздавать бедным или признать, что золото делает человека жестокосердным, завистливым, часто ведет к преступлениям и потому следует признать золото вредным и уничтожать золото? Мы знаем, Ты учишь милосердию и исполняешь пророчество. Тростника надломленного не переломишь и не раздавишь мухи, опалившей крылья. Разъясни же нам: сделали мы хорошо или плохо? Мы совершили убийство человека и ограбили его, потом часть денег раздали бедным и голодным. Но не соучастники ли наши — все получившие эти деньги крови, преступлением добытые? Правда, никто никогда не думает, никто не спрашивает, за что получены деньги, но ведь ты ищешь истину. Примет ли Бог наши преступные деньги? Часть денег мы отдали ученику твоему Иуде, а так как и раздача денег, и покупки хлеба и рыбы для тебя и учеников производятся из одного ящика, то, быть может, на эти деньги были куплены хлеб и рыба. Что ты скажешь, какой наш поступок заслуживает похвалы и порицания?

Молчал Равви, а фарисеи с усмешкой продолжали:

— Если верить твоим словам, то воры и мошенники должны вперед войти в Царство Божие, потому что враги Бога, а врагов должен любить человек: по твоим словам, это добродетель! Но добродетель как для Бога, так и для человека одинакова…

Все, конечно, это вам известно, а теперь я буду говорить то, что вы еще не знаете. Когда осудили на смерть Равви, не приходил ли я к вам, не застал ли я вас всех сидящих за трапезой? Пригласили ли вы меня по-прежнему? Нет, в ужасе вы соскочили и закричали: «Предатель, предатель Иуда», — и кричали так громко, как будто вас было не одиннадцать человек, а сотни!

Не с кротостью ли я сказал вам:

— Ученики великого Равви, слова которого останутся на вечные времена, потому что это слова души человеческой, не заповедал ли вам Равви любить врагов, пусть в глазах ваших я предатель, враг ваш, почему же вы отталкиваете меня? Вы подрываете учение великого Равви, слова которого останутся на вечные времена.

Но вы настойчиво кричали:

— Предатель Иуда!

Вот почему я написал сие послание, вдумайтесь в мои слова. Нужно бережно относиться к словам человека, как делал это Равви: он даже ел и пил с блудниками и язычниками и выслушивал их слова. Должны вы выслушать меня и разобрать этот исключительный случай, должны вынести мне обвинение или оправдание и поцеловать меня братским поцелуем. На все возможные с вашей стороны вопросы я дать могу ответы. Вы хотите, может быть, знать, почему я предал Равви. Вспомните, что сказал Равви:

— Впрочем, Сын Человеческий идет, как написано о Нем, но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается.

По Писанию пришел Равви и по Писанию должен быть предан, но я не виноват, что выбор Равви пал на меня. Не отрекался ли я, но выбор Равви пал на меня, и теперь я этим доволен, это моя гордость, гордость Иуды… Но смертельно скорбит моя душа, потому что горе тому человеку, которым предается Сын Человеческий, потому что этот человек — самый верный ученик Равви и должен быть предателем.

Пусть мои слова-жалобы разнесутся по всему миру, и, быть может, поймут меня и скажут:

— Жил Иуда Искариот, ученик Равви, и совершил непосильный человеку подвиг, любя Равви; обречен, по пророчеству, предать Равви на смерть — или, быть может, проклятие останется над именем Иуды Искариота на вечные времена и будут считать его самым низким преступником.

Но виноват ли я? Вы бежали в страхе, когда я подошел к Равви, радостно поцеловал и сказал:

— Радуйся, Равви! Великий подвиг совершаешь ты.

И сказал Равви:

— Да сбудется Писание.

Разве вы не знаете, не прятался Равви и ходил смело… проповедуя. Разве не схватили бы его желающие его смерти? Но предназначено было пророками на сотни лет, и так должно было совершиться. Спросите ли вы: зачем я взял тридцать серебреников? Но не сбылось ли реченное через пророка Иеремию, который говорил:

«И взяли тридцать серебреников, цену оцененного, которого оценили сыны Израиля, и дали их за землю горшечника, как сказал мне Господь».

Что мне ответите? Плачет Иуда Искариот над поруганной любовью к истине, плачет Иуда Искариот, и не оценят подвига Иуды, и не пойдет плач Иуды Искариота в глубь веков, и никто не поймет жалоб на тяжесть, возложенную свыше, на тяжесть, которую невозможно перенести человеку. И никто не оценит подвига Иуды Искариота, и на вечные времена запятнают грязью и руганью Иуду, Иуду Искариота, Иуду, который в беспредельной любви утвердить хотел учение великого Равви… слова которого — слова души человеческой.