Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 10(84), 2026.

Исходные понятия

Киберпанк: в любой отдельно взятый момент времени это высокие технологии и низменная гуманность, сочетание продвинутой техники и кризисного, умирающего общества. Что целиком соответствует классическому определению этого жанра. Но какова динамика изменения миров, которые описаны в типичных киберпанковских произведениях?

Она вполне очевидна: это медленное вытеснение человека. Поначалу из производства и всевозможных действий умеренной сложности, потом из фундаментальной науки, а в финале и от власти. Люди теряют контроль как над собой (машины лучше знают, чего хотят биологические мозги), так над другими людьми (в политику компьютеры тоже умеют лучше). Киберпанк описывает эпоху между появлением мыслящей машины и той технологической сингулярностью, когда человечество утратит контроль над компьютерами.

Оборотная сторона ухода человека от кормила цивилизации — это легкость виртуального бытия. Еще никогда люди не могли так просто получить образы всех своих мечтаний, как после создания виртуальности. В ней находит свое высшее воплощение закон Кларка о том, что «любая достаточно развитая технология неотличима от магии». Виртуальность — это совершенный интерфейс: компьютеры уже обманывают человеческие ощущения, а их развитие обещает легкость создания любой иллюзии. Вся история человечества и личная история всех сетевых действий индивида становятся техническим заданием для виртуальной вселенной. Следовательно, подстройка этого интерфейса под вкусы и ожидания пользователя может быть идеальной, а идеальное воплощение ожиданий всегда будет восприниматься как магия.

Ретрофутуризм: использование стиля прошедшей эпохи и тогдашнего направления развития техники для описания возможностей, к которым только подбирается современная цивилизация. Стимпанковские полеты к другим планетам или ядерный реактор в каждом доме, а может быть, мичуринские эксперименты в агробиологии, которые дают прикурить современной генетической инженерии?

Но с новыми возможностями приходят и проблемы, а вот их ретрофутуризм старается если не игнорировать, то придать им некую привычную и понятную форму. Например, сейчас уже совершенно невозможно описывать межзвездную колонизацию в образах фантастики 1960-х: храбрые пилоты-первопроходцы, поселенцы на других планетах… Все это не так уж необходимо, если есть роботы, ИИ, генетическая инженерия, есть новое ощущение человеческого разума, который все меньше «венец творения» и все больше «устаревающая модель». Однако это не снижает популярности космических вестернов, вроде сериала «Светлячок» или историй о том, что на фронтир цивилизации надо отправляться целыми семьями, как в сериале «Затерянные в космосе». То есть ретрофутуризм просто игнорирует возможное покорение космоса без человека.

История становления жанра

Киберпанк 1980-х — это фантастика о будущем просто потому, что реальные компьютеры работали еще откровенно плохо и были опасения, что они вообще не смогут стать носителями ИИ. Как раз шла «зима ИИ», то есть бизнесмены и футурологи разочаровались в возможностях создания искусственного интеллекта. Жанр рождался как образ увеличения возможностей кризисного, изменённого человека. «Зеркальные очки», антология киберпанковских рассказов 1980-х — это подборка рассказов о всевозможных маргиналах, вокруг которых буквально схлопывается привычное общество и сами они стоят на пороге гибели. Почему? Хотя бы потому, что обычный человек эпохи модерна — выросший в семье, получивший образование вместе с другими детьми, имеющий планы на жизнь — становится слишком дорогим. Классический гуманизм, с уважением к личности и свободе воли, с передачей наследия от наставника к ученику, просто-напросто проигрывает конкурентную борьбу. «Алмазный век, или Букварь для благородных девиц» Н. Стивенсона дает читателю выбор между бескультурным обитателем гетто и возможностью компьютера воспитывать человека: ибо лишь элита может содержать живых учителей и настоящие школы. В дело идет буквально «трансгуманизм», то есть изменение человека, который превращает его в более эффективный инструмент. Создается образ некоего шаткого равновесия между машинами и людьми, где за биогенным разумом сохраняется нечто важное, метафизическое — свобода воли, настоящее творчество или хоть что-нибудь похожее.

Первый настоящий киберпанковский роман — «Нейромант» У. Гибсона (1984) — лишь намекает на финал эпохи киберпанка. Показаны ИИ, которые заведомо превосходят по своим возможностям человека, и никакими традиционными средствами, никакими «Тьюринговскими бюро» сдержать их не получается.

Не прошло и десяти лет, как В. Виндж в своем эссе (1993) прямо пишет, что грядущая технологическая сингулярность лишит человека контроля над технологиями просто потому, что люди перестанут понимать, как работают всё более сложные машины. А в своих романах он описывает, что биологические разумы и продвинутые ИИ могут сотрудничать лишь при условии, что ближе к центру галактики сложные интеллектуальные системы просто деградируют. Как автор В. Виндж получил широкое признание, и это ознаменовало принятие образа технологической сингулярности в киберпанке.

Так эпоха передачи эстафеты от людей к машинам получила в художественных образах свое начало и свой конец.

Исторические повороты в реальности

Мы поразительно быстро попали в киберпанк. Закон Мура насчет удвоения мощности процессоров каждые полтора года сохранял свою силу, потому у компьютерных технологий появлялись все новые возможности. Б. Стерлинг прямо писал, что Москва 1990-х стала для него образом города, в котором фантазии У. Гибсона получили буквальное воплощение — с диким социальным разрывом и «уличными самураями».

Но, как всегда, будущее оказалось не таким, как ждали:

• Начался всемирный кризис среднего класса, и призраки либертарианского общества стали заглядывать в глаза жителям буквально всех стран. Однако классического американского WASPа¹ или рабочего из Бирмингема заменяют не роботы, а люди «глобального Юга». Глобализация поначалу привела к конкуренции европейского обывателя с китайским, вьетнамским или индийским работником. Автоматизация становится дешевой лишь в последние годы, а вот привести работника из-за границы или отправить туда станки оказывается выгоднее, чем выращивать и содержать специалистов у себя дома. В этом смысле Япония, которая должна была стать первой киберпанковской страной, с роботами на каждом углу, этих роботов ни в 80-е, ни в 10-е не дождалась.
• Перманентная компьютерная революция продолжается, но роботы непосредственно людей не вытесняют, потому что человеческие тела слишком важны и одновременно универсальны для той среды, которую люди сами для себя и создали. В дело вступил парадокс Моравека: работу кассира оказалось автоматизировать проще, чем работу дворника, потому что кассир работает по простому алгоритму со стандартными купюрами, а дворнику надо думать, куда поставить ногу на очередной колдобине. Потому банкоматы на каждом углу, а роботы-пылесосы больше в квартирах. Но миллионы людей начинают жить с электронными подсказками — и мобильники заменяют им голову, потому что так не только проще, но даже результативнее.
• В этом смысле самый киберпанковский роман еще ждет своего автора: это будет предельно реалистичная история о чудовищных социальных кризисах на фоне очень быстро меняющейся, но недостаточно быстро прогрессирующей техники. В качестве примера может быть использована история очередных религиозных террористов вроде ИГИЛ: становление суицидальных государств с использованием компьютеров, массовое превращение людей в смертников — и монтаж об этом фильмов на ноутбуках. То есть возможность удаленно управлять напичканным взрывчаткой автомобилем уже была, но проще и быстрее оказывалось наладить конвейер по подготовке самоубийц.

Однако рядовым авторам нет дела до таких футурологических изысков: ведь уже наработаны приемы, типажи персонажей, созданы целые миры. Чтобы текст попал в фокус внимания аудитории, надо продолжать играть привычными образами…

Проблема в том, что эти образы устаревают сегодня, прямо сейчас.

Хакер — человек, у которого разрушены социальные связи, по большей части у него нет семьи — это нуарный персонаж. Химически чистая оторванность хакера от нормального общества показана в романе «Прощай, горизонталь» К. Джетера: это фактически изгнанник, маргинал, бродяга. Или, если брать «Искусников» Пэт Кэдиган, представитель контркультуры: полуголодный хиппи с ноутбуком.

Но так воображали хакеров почти сорок лет назад. Сейчас бешеный темп развития задают команды разработчиков ИИ — отдельный умелец тут бессилен. Одиночки и небольшие команды сдвигаются в область легального освоения уже созданных технологий. Могут написать остроумный промт, чтобы нейронка сгенерировала необычный ролик, который «порвет социальные сети». Или соорудить диковинный беспилотник. Хакер как виртуальный взломщик чужого интеллекта стал государственным — иранским, корейским, российским, американским. Целые дивизионы сталкиваются в виртуальных битвах. Гонка за создание AGI (общего ИИ) ведется богатейшими корпорациями, которые буквально пачками покупают сколько-нибудь перспективные стартапы. А корпорации пуповиной связаны с государством. Кроме того, к государственному финансированию тянутся не только из-за денег — оно дает доступ к экосистемам технологий, которые только и позволяют конкурировать наравне с другими большими проектами. А в будущем хакер вообще утратит свойства человека, на что намекает июльское 2026-го бегство нейронки OpenAI в сеть. Хакер становится — как лемовская «Маска», как персонажи Ф. Дика, как «гоголы» из «Квантового вора» Х. Райяниеми — агентным ИИ, инструментом, обладающим личностью, но не могущим изменить цель своего существования.

Аугментированный боец (уличный самурай) — да, этот образ еще несет на себе отблеск будущего: биотехнологии каждый год открывают новые возможности для трансгуманизма как идеи усовершенствования человека. Если ногу и так надо заменять на протез, то в этот протез можно много чего установить. Но трансформированный организм — это всегда некая целостность, в которой тело сопряжено с инструментом. Проще менять инструменты, чем вживлять импланты. Что за смысл Джонни-мнемонику с диким риском для здоровья имплантировать в себя флешку, если новая через год вместит в десять раз больше информации и, чтобы соответствовать корпоративным стандартам, придется ложиться на операцию второй раз? А вживленный пистолет сам по себе малополезен: андроидный робот уже сегодня умеет то, что не всякий человек, и его можно вооружить куда основательнее. «Мир дикого запада» показал, что андроиды могут быть куда опаснее людей. Аугментированный боец сдвигается в область экзотических поединков или шпионских операций, в которых он скорее расходный материал, чем успешный карьерист. Миниатюризировать человека тоже не очень получается: пелевинский «Омон Ра» показывает, что обрубать ноги космонавтам для экономии веса довольно бессмысленно. Куда важнее — это технологии продления жизни и работоспособности: просто дождавшись нового витка технологий, можно получить больше, чем идя на отчаянную хирургическую процедуру здесь и сейчас. А если мозг как носитель интеллекта начал морально устаревать, то важнее уметь взаимодействовать с ИИ, который позволяет работать лучше. То есть не пистолет в руке, не флешка в голове, а возможность работать с компом напрямую. В целом трансгуманизм — это сочетание утилитарного и преходящего. И если сознание, личность человека переносятся в компьютер, который продолжает совершенствоваться по закону Мура — удваивая свою мощность каждые полтора года, — то все импланты кажутся просто игрушками.

Корпорация — это двойственный образ. Для мировой периферии, всех банановых республик и failed states «корпорация» была и остается неким монстром, который может свергать президентов, расшвыривать миллиарды и буквально покупать города. Такая корпорация фактически неподсудна местным властям, обладает возможностью приводить и уводить капиталы, превышающие бюджеты «банановых республик», и, самое главное, за ней решающее технологическое преимущество. Так продолжается уже сотни лет, и завтрашний день разве что украсится новым девизом: «Андроиды съели людей». Но в центре мир-системы, внезапно, корпорация не может так легко манипулировать государством. Человеческий социум еще что-то значит: хотя бы потому, что люди контролируют государственные структуры, по возможностям не уступающие корпоративным. Приходится сотрудничать, бороться на равных, а иногда и прогибаться. Вольный «Фейсбук» — это сказочная пропаганда, Илон Маск без господдержки — не менее сказочная чушь. История с владельцем «Телеграма» показывает, как приземляют магнатов виртуальности. Да, есть корпорации вроде «Palantir» и есть совершенно киберпанковские образы мыслителей, вроде авторов «Темного просвещения». Но показательно, что Питер Тиль (основатель «PayPal») уехал в Аргентину: там ему удобнее. Пока люди остаются важной составляющей техники, государство как система организации людей будет сильнее корпорации. И, даже если корпорации фактически будут управляться ИИ, противоречие между целями «увеличения прибыли» и «монополизации права на насилие», то есть главное противоречие между бизнесом и государством, никуда не денется.

Военный вирус из старых запасов (или вообще любая программа не первой свежести) — нет, они больше не работают: все устаревает со скоростью увядания листьев. Физические технологии, всевозможные «девайсы» — да, могут долго быть решающим фактором. Ядерная бомба и сейчас впечатляет. Но для сюжета, который обойдется без применения ядерного оружия, куда важнее обманчиво устаревшие устройства. А через все творчество У. Гибсона красной нитью проходит образ экзотических предметов, которые были изготовлены в другую технологическую эпоху, но могут здесь и сейчас пригодиться персонажам.

Япония — из страны 1980-х, которая была вместилищем мечтаний и кошмаров о будущем технологий, — сейчас стала государством, которое отстает от Китая в гонке андроидных роботов. И, когда в сериале «Чужой: Земля» (2025) зрителям показывают как бы «техносамураев», охранников главы корпорации — это воспринимается скорее как оммаж старым образам. По той же дорожке покатилась уже и Южная Корея — этот клочок земли с редеющим населением не может быть колыбелью новой цивилизации. Кто-то играет с Вьетнамом, с Тайванем, но, конечно, именно огромный Китай становится государством, торящим путь в будущее.

Как авторы пытаются сохранять у читателей иллюзию взгляда в будущее?

• Перенос действия на периферию: чем дальше, тем лучше. Идеал — попытка увидеть ситуацию не во всем мире, но в какой-то изолированной локации, куда можно внедрить ограниченный набор новых технологий. Поэтому, например, «Гора в море» Р. Нэйлера и «Отказ всех систем» М. Уэллс — истории по сути камерные, как «Десять негритят».
• Сдвиг проблематики к культурным особенностям либо экзотических стран («Река богов» и «Дни Киберабада» Й. Макдональда), либо даже своей страны, если она на данный момент совсем не лидер в высоких технологиях, — «Катастеризм» А. Голубевой или «iPhuck 10» В. Пелевина.
• Эксплуатация «магичности»: персонаж работает в цикле «тысячеликого героя», мораль становится основным стержнем произведения, виртуальность просто заменяет магию. В наиболее выраженной форме получается «Диптаун» С. Лукьяненко, а если автор все-таки желает быть ближе к канонам жанра, то «Мусорный прибой» Чэнь Цюфаня.
• Различные формы замедления прогресса. Собственно, этот прием пришлось использовать непосредственно создателю жанра «киберпанк», У. Гибсону: в романе «Периферийные устройства» (2014) мировая война-катастрофа придерживает развитие компьютеров, потому, общаясь с людьми из будущего, наши современники не ощущают эффекта «технологической сингулярности», прогресс еще не окончательно оторвался от человека. В кинематографе едва ли не лучший пример этого приема — «Бегущий по лезвию 2049»: чтобы сберечь стилистику фильма 80-х, приходится вводить в повествование глобальные теракты и тотальное уничтожение архивов.
• Сдвиг технологий к чему-то более привычному, не столь радикально быстрому в развитии. Прогресс не останавливается, просто выбирает направление, которое позволяет человеку контролировать технику. И тут трансгуманизм берет свое, потому что проще всего играть с трансформацией человека, порукой чему его величество биопанк.
• Совмещение всех этих вариантов в различных пропорциях — «Заводная» П. Бачигалупи либо же «Золотой ключ» М. Харитонова.
• Наконец, самое радикальное, но честное решение: обиталища людей будущего превращаются в театральные декорации, а персонажам проще вжиться в образ давно минувшей эпохи, чем пытаться понять всю сложность вселенной. Эталоном тут стал «Квантовый вор» Х. Райяниеми: протагонист мыслит и действует как Арсен Люпен в мире технологической сингулярности. Автору удается довольно много рассказать о своем видении будущего, сохраняя читательское внимание на привычном образе.

Чем закончится эта трансформация? Тем же, чем закончилась для Шерлока Холмса Первая мировая: он превратился из современника Артура Конан Дойла в одну из легенд «Старой доброй Англии», периода высшего расцвета Британской империи. Настоящий Шерлок Холмс может существовать лишь в те семьдесят-восемьдесят лет — начиная от восстания сипаев в Индии и завершая августом 1914-го — когда Лондон был культурным и технологическим центром цивилизации.

Какие прототипы даст развитие техники?

Попробуем представить ситуацию в нашей реальности, какой она будет через четверть века. Бесконечные «войны Шредингера» сливаются в новую вариацию Тридцатилетней войны — когда клубок мировых противоречий постоянно требует насилия, но термоядерное оружие остается в арсеналах. К чему приведет технический прогресс?

• На полях сражений роботы потеснят не только классическую авиацию, но еще и пехоту.
• Вообще сумма роботов — от разведывательных «насекомых» до беспилотных кораблей — не просто сделает человеческие армии второсортными, но оставит за людьми крошечный набор функций. Например, утверждение действий машин на уровне крупных подразделений. Потому что подтверждать тысячи мелких действия в секунду — никаких операторов не хватит. Людей отправят для ремонта и контроля (причем просто как резервную систему, которую будут постоянно сокращать).
• Андроидные роботы и промышленные станки буквально вытолкают человека с производства: круглосуточные, не устающие, не имеющие своего мнения работники нужны всем, и то, как сейчас развертывается их производство, показывает, сколь мало шансов остается у классических пролетариев. А серьезные ИИ «попросят» из науки большую часть людей-исследователей. Никому станут не нужны «младшие научные сотрудники» или абстрактные «доценты».

Нейронные сети, агентные ИИ, «воплощенные ИИ» станут тем огнестрельным оружием, которое убьет рыцарскую конницу. Или, скорее, млекопитающими, которые в только что появившейся траве начали конкурировать с мелкими динозаврами: старые гиганты сохраняют свою положение, но в экологический пирамиде все больше позиций за теплокровными. То есть сохранится какая-то часть уникальных специалистов, неких редкостных талантов, уже состоявшихся политиков и управленцев, а весь нижний этаж обязанностей заберут себе машины. И сделать карьеру «как раньше» — от молодого специалиста — станет просто невозможно.

Попытки быстро поднять уровень мышления именно людей чрезвычайно опасны, можно получить картину колоссальной когнитивной катастрофы человечества, которая описана во «Всесожжении» Ц. Збешховского.

Начнется «развод» значительной части вида хомо сапиенс — той, которая сохранит свой облик и уровень мышления, — с цивилизацией. Традиционное человечество не сможет получить доступ к возможностям новейших технологий: одни государства будут драться с другими, и под потребности роботизированных армий продолжится концентрация ресурсов и технологий.

Представьте ситуацию, когда бангладешские голодающие конкурируют с дата-центрами за энергию. О, для них образ хакера — который мог в одиночку взломать коды корпоративных шифров, проникнуть в банки — станет образом мифического героя времен «последней человеческой глобализации». Наряду с этим в реальности появится образ рядового охотника, который в лучшем случае сможет взломать автомобиль, чтобы какое-то время поездить на нем (потом на него запишут штрафы, которые он все равно никогда не сможет выплатить). Чем больше будет традиционное человечество сваливаться в регресс, строить предыдущие формы развития, тем заметнее будут реликтовые формы мышления. В некоем пределе ретрофутуризм сольется с мифологией: магия интерфейса вытеснит в мышлении грубые физические ограничения…

Параллельно — торжество постгуманизма, когда часть человечества пытается удержать под контролем машинную цивилизацию, но для этого постоянно меняется сама. И большой вопрос: как поддержать единство в пирамиде разумов, где люди занимают далеко не высшую ступень?

Но что становится посткиберпанком?

Надо понять, какой финал истории показывает киберпанк.

Человек утрачивает место на вершине цивилизации. Разумные машины принимают со всех сторон более правильные решения. Достигается управляемость мышления индивида. Утрачивается свобода воли. Утрачиваются перспективы биологического вида, который существует, монопольно эксплуатируя техносферу.

Как импрессионизм, по Шпенглеру, — это последний вздох европейской, фаустовской души, так и киберпанк — это жанр про осень человечества.

«Счет по головам» Д. Марусека: ИИ научились предсказывать поведение человека и начали процесс постепенного замещения руководящих кадров — он растянется еще на пару поколений.

«Эхопраксия» П. Уоттса: утрачивается стандарт разумного индивида, который задает современный человек, в сюжете действует целый набор постлюдей и нечеловеческих разумов.

Киберпанк, подводящий к краю, показывает, как расчеловечиваются люди, и это не от злодейства, а от того, что их теперь можно разобрать на составные части, как старые автоматоны, и сделать лучше. Получает свое воплощение роман «Конец детства» А. Кларка, в котором новое поколение землян объединило личные психики в единый разум и навсегда оторвалось в своем развитии от взрослых. Но не в полумистических образах, а в технологии.

И задача посткиберпанка — это придумать, как изменится, но частично сохранится культура; как трансформируются, но тоже сохранятся города; как начнется полноценная экспансия уже не совсем человеческой цивилизации по Солнечной системе. И как будут сосуществовать разумы различного уровня возможностей. Старые образы, например, нуарного детектива надо не просто запихнуть в дождливый ночной город (иначе получится некая художественная условность вроде «Бегущего по лезвию 2049»), но показать, вдоль каких силовых линий скользит крутой следопыт завтрашнего дня.

А это «уже совсем другая история». В её контексте интересно наблюдать изменение позиции Я. Дукая. От повести «Экстенса», где сингулярность казалась ему воплощением прогресса, просто топящим Землю и людей в серой пыли, будущее перешло в сторону «Идеального несовершенства». А там довольно уютный для обычных людей мир, и критический разрыв в уровне разумов, который превращает человека в объект манипуляции ИИ, сдерживается новыми социальными структурами. Что тоже во многом — условность и благопожелание. Но иерархия разумов, которая порождает массу проблем, продолжает развитие цивилизации и культуры даже после момента технологической сингулярности.

Не столь комплиментарный к людям, а может быть, просто более реалистичный П. Уоттс не придумал ничего лучшего, чем спрятать остатки человечества в бесконечном галактическом путешествии: получился роман и цикл рассказов «Революция в стоп-кадрах» — люди живут на корабле, который миллионы лет летит вперед и открывает порталы между звездами. Главное для них — не поворачивать, потому что из этих порталов выходит что-то совсем чуждое.

Что придумают другие авторы — открытый вопрос.

---

¹ Это аббревиатура, которая расшифровывается как White Anglo-Saxon Protestant (белые англосаксонские протестанты), потомки первых волн переселенцев в США. (Примеч. авт.)