Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 8(82), 2026.

Андрей Ренников (1882—1957) — на самом деле Селитренников. Видная фигура на литературном фоне сперва дореволюционной России, а потом и эмигрантской среды. Прозаик, фельетонист, драматург, очень неплохой музыкант, человек с задатками крупного ученого — он «по жизни», как сейчас бы сказали, все-таки был прежде всего фельетонистом. Это отразилось и на его творчестве.

Публиковаться Ренников начинает в газетах, однако вскоре расширяет свою писательскую деятельность. К фантастике на дореволюционном этапе своего творчества он обращается часто, и не только в малой форме — но даже крупные произведения отмечены почти фельетонным, сатирическим отношением к сюжету и персонажам.

В целом Ренников считается представителем «цивилизованных правых». Конечно, дореволюционные воззрения не предопределяют реакцию на октябрьские 1917 года, но у Ренникова все получилось как раз ожидаемо: он примыкает к Белой гвардии, сражается, правда, «не штыком, но пером», в агитационных структурах. Вместе с войсками Деникина отступает до Крыма, в 1920 эвакуируется из него… В эмиграции продолжает работать как газетный сотрудник, писатель и драматург — причем доля фантастики, такой же фельетонной, в его творчестве даже растет.

В годы Второй мировой войны Ренников приложил все усилия, чтобы оказаться в наименее фашистской из стран, до которой выйдет добраться: сперва переехал из оккупированного Парижа на вишистский юг Франции, потом — в Грецию. И даже там жил отшельником, стараясь как можно реже выходить из дома…

Публикуемый в нашем журнале рассказ является частью сборника «Незваные варяги» (Париж, 1929). Входящие в него тексты наполнены не яростной сатирой и жаждой мести, а грустным юмором, замешанным на самоиронии. «Изгнание большевиков», после которого эмиграция получает шанс вернуться, лишь упомянуто без подробностей, как некая условная данность: Ренников явно не рассматривал возможность возвращения «на белом коне» или соответствующего цвета танке. Скорее в строках сборника проступает затаенная печаль — и тщательно скрываемая уверенность: в этой жизни его автору и читателям на родину возврата нет…

После свержения большевиков, когда эмиграция вернется в Россию, в Петербурге можно будет наблюдать любопытные бытовые сценки…

Вагон трамвая № 3 по-прежнему ходит от Новой Деревни до Балтийского вокзала. Народу много. Душно. Среди стука колес и звона окон слышны отрывки бесед, отдельные фразы.

— Ох, как жарко! Будто не Петербург, а Лемнос.

— Что Лемнос! Наш Сиди-Бишр вспомнишь.

— Мсье! Вы уронили пакет. Вот.

— Хвала лепо.

— Что? Сербской эвакуации? Вот приятно! Позвольте познакомиться: Журавлев. Тоже эсхаесец.

— Врло задоволен… Птичкин. Давно в Петербурге?

— Еденаедцать месяцев. Вы — белградец?

— Нет. Вранячкой Бани. А вы? Сараевский? Как же, бывал в Сараеве. Лепо. Прекрасный городок. Лукина случайно не знали?

— Господи! Как не знать. Приятели. Вместе в кинематографе в оркестре играли. Он на флейте, а я капельдинером.

— Доннерветтер! — раздается рядом с сербскими пассажирами сердитый голос. — Не толкайтесь, майн герр, когда разговариваете. Это вам не Тиргартен во время альге- майна штрайка.

— Действительно, субъект! Ляля, отодвинься. Сао джип, дингай геби чака деджазмач.

— Бер мытаф, мама, не обращай внимания. Беребеви альга ферендж чыки чыки.

— Сударыня, прошу вас не ругаться. Я не виноват, что тесно.

— Никто вас не трогает, мсье. Я просто разговариваю с дочерью по-абиссински.

— Мсье! Эйэ ла бонтэ, передайте деньги ресеверу. Мерси бьен. Плетиль? Десять сантимов? Виноват — копеек? А я думал, пять. Экскюзэ муа.

— Битте шен.

— Кому еще билеты? Господа! Прошу билеты! — раздается зычный возглас кондуктора.

— До краю, — сует деньги старушка.

— А мне до гар Монпарнасс. Пардон. До Балтийского.

— Нет, — слышится голос одного загорелого пассажира, — тигров мне не приходилось бить, но льва одного подстрелил, это верно. Возле Маракеша, знаете, к югу. Идем как-то мы, французы, на наш форт Кебиль, устали здорово после перестрелки с марокканцами. А тут вой… Лев ревет. Сержант и говорит: «Волонтеры, вперед! Кто хочет успокоить льва?» Была не была, думаю, целый день с марокканцами дрался, трудно, что ли, еще полчаса пострелять? А для русского престижа как-никак полезно. Вот и вызвался… Трое нас было — русские все.

— Убили?

— Уй.

— Мне в Бразилии не пришлось диких зверей встречать. Все в городах жил. Зато змей видел. Здоровенная это штука, сеньор, боа констриктор. Бревно. Я против змей там даже прибор изобрел, знаете: антисерпантин. Патент у бразильцев взял. На подоконник, если хотите ночью с открытым окном спать, кладется во всю ширину эдакая доска, а сверху окна в раме ходит тяжелый нож. Как в гильотине. Змее достаточно влезть на доску и добраться до середины, как нож вдруг падает — и трах. Тутто финито.

— Так, батенька, не только змею убить можно. И хозяин, если забудет да выглянет ночью в окно, тоже здорово пострадает.

— Си, синьор, может. Только хозяева-то там кто? Португальцы. Пусть сами и берегутся.

В вагон входит вместе с каким-то странным мужчиной молоденькая дама. Берется за ремень, подвешенный к потолку, оглядывается.

— Маруся, ты?

— Верочка? Господи!

Со скамьи порывисто поднимается пассажирка. Раздаются радостные поцелуи.

— Боже мой! Как я рада! Давно? Когда? Откуда?

— Уже две недели… Из Америки. Вот встреча! Кстати — мой муж. Познакомьтесь, пожалуйста… Ягуар, — обращается дама к господину, — ой фе, хым хым бурлюло. Маруся Овечкина, юйт там-тайтфью.

— Бур! — элегантно наклоняет голову муж. — Ол райт.

— Очень приятно. К сожалению только, не разобрала… Ну, Верочка? Рассказывай… Где была? Я тебя с 25 года потеряла из виду. А, между тем, мало изменилась. Такая же.

— Ах, милая! Родная! Разве можно успеть все в трамвае? Заходи ко мне. На Большую Монетную, № 5. Сегодня же. Поговорим. Вот расскажу! Вот порассказываю! И про Калифорнию, и про Аляску. Помнишь географию? Полуострова? То-то и есть. Последний год жила на берегу Онтарио. Не забыла озер? Мичиган, Эри, Онтарио… И нашего преподавателя географии Николая Петровича? Кстати, жив он? Так вот, я на Онтарио… Там познакомилась с мужем. И хотя он индеец и почти совсем не говорит по-английски, но какой прекрасный человек. Мы безумно любим друг друга. Ягуар, это моя подруга детства, понимаешь? Урлятру гур са фиф ы ы няу мяй.

Вагон останавливается на углу Садовой и Невского. Огромная очередь у остановки. Какой-то господин вскочил на площадку.

— Нет местов! Господин, прошу сойти!

— Я ведь поместился.

— Господин, прошу сойти! Я не пущу вагона.

— Слушайте… Мне спешно нужно на вокзал. На брзый воз.

— Прошу сойти!

— Кондуктор, — вмешивается Журавлев, услышавший сербские слова «брзый воз». — Если человек поместился, значит, место есть. Молим, господине! От какого вароша сте вы?

— А! Наш? Я из Ниша. Приятно! Па шта очет за мене кондуктор? Хвала Богу, има струя, има место… А он лютится, као нелепа животина.

— Господин! Прошу вас сойти!

— Он не сойдет, кондуктор. Мы не допустим. Птичкин, хайда овде! Господине, не мойте да излазити.

— Мессие, — спрашивает вдруг кто-то из середины вагона. — Э пуркуа мы стоим? Ресевер! Депеше ву. Что там? Скандал? Мон Дье, я опоздаю на поезд.

— Господа! — суетится Журавлев. — Кто здесь сербской эвакуации? Наших притесняют! Это нахальство! Французы! О секур!

— Эй, майн герр, битте зер, слезайте, вам же сказали… Геен зи цум тейфель.

— Долой немцев! Мадам, попросите вашего мужа, индейца, помочь… Кондуктор! Мы протестуем. Нас большинство!

Вагон наконец отходит. Сербская эвакуация, в союзе с французским легионером из Марокко, чехословацкими студентами, двумя абиссинками, одним лемносским жителем и индейцем с Онтарио, большинством голосов побеждает берлинского беженца и изобретателя из Бразилии.

Вагон, ускоряя ход, проходит мимо Гостиного. А в углу, на площадке, стоит какой-то нейтральный константинопольский старичок, вздыхает и, укоризненно покачивая головой, шепчет:

— Айя София! Айя София! Опять партии… Опять группировки… Алла! Алла!