Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 5(79), 2026.

Клац-ц-ц! Маленький, под детскую руку, ножик вывернулся из пальцев, блеснул лезвием в воздухе, закатился под стол. Белобрысая девчонка лет пяти сморщила засиженный веснушками носик-пипочку, отложила картофелину, опустилась на четвереньки и полезла за негодником, продемонстрировав миру синие сатиновые трусы.

— Криворучка, — цыкнула мать, скрутила в жгут мокрую простыню и ловко шмякнула ее на край корыта. На деревянный пол сердито закапала вода.

Девчонка почесала щеку и снова забралась на табуретку: чистить проклятую картошку, прошлогоднюю, сморщенную и проросшую, похожую на лицо старухи с бородавками. Аккуратно, лента за лентой, кожура зазмеилась в помойное ведро.

— Тоньше снимай, — прикрикнула мать, — мы не буржуи какие-нибудь!

Девчонка вздохнула, потерла затекшую ладонь, тихонько, бочком-бочком сползла на пол, подошла к окну, отодвинула занавеску. На улице папка стучал молотком, чинил покосившееся крыльцо. «Хрусть, хрусть, хрусть», — жаловались побитые гвозди.

Скры-ы-ып. Приоткрылась дверь в доме напротив. Соседи, с мальчишкой которых девчонка часто играла и чья мамка пекла очень вкусные пышки, осторожно выбрались на свет. Каждый держал в руке по узлу. Родители побольше, ребятня — Евка, Мишка и Ривка — поменьше. Выбрались и засеменили вверх по улице. Мишке было пять, Евке тринадцать — совсем взрослая задавака, а Ривке три, она даже еще плохо говорила.

Грустная и одинокая, дверная ручка смотрела им вслед. В окно на соседей потерянно пялились фикус и белая кошка.

— Ма-ам, — позвала девчонка, — Шайгицы из дома уходят!

Мать глянула в окно, охнула и резко дернула занавески. Ничего не ответила, только яростнее заскребла бельем о стиральную доску.

«Какие у них красивые желтые звезды на груди, — подумала девчонка, — надо попросить маму пришить такую же».

* * *

Волшебная страна полна молоком и медом. Полна солнечным светом. Полна криками жар-птиц. Груды шоколадных конфет в блестящих обертках прячутся в темных пещерах, чтобы не растаять. Засахаренные фрукты можно есть без спроса и сколько захочешь. И пироги с вареньем. И петушков на палочке. И булочки с марципаном. Скорее всего, вы не знаете, что такое марципан, но, поверьте, он очень вкусный. Ледяные ручьи газированной воды с сиропом стекают с высоких гор, можно пить прямо из ладоней, и горло болеть не будет. Правда-правда.

Каждый занимается своим делом. Павлины поют песни, обезьяны воруют сладости, бегемоты спят в болоте. Туземцы пляшут вокруг костра. Волшебники и волшебницы в блестючих халатах выстраиваются в очередь, чтобы выполнить ваше самое заветное желание.

Взрослых в Волшебную страну не пускают: они все испортят. Детей? Детям путь сюда открыт только во сне. Да и то не всем. Надо быть хорошим, послушным ребенком. И тогда… тогда тебе наколдуют и велосипед, и футбольный мяч, и даже маленькую ручную обезьянку.

А еще синее небо Волшебной страны рассекают крыльями огромные драконы, каждый размером с грузовик. Только они не фырчат и не пыхают бензином.

Драконы гордые и красивые. У них большие желтые глаза, словно у кошки, горячий, хлебной корочкой, нос и огромные крылья. Они следят за порядком и охраняют рубежи своей великой родины, прямо как пограничники. Но они никого не убивают, потому что добрые. А люди бы драконов убивали, потому что из кожи с крыльев можно наделать кучу ботинок, мягких и прочных.

* * *

Мишка в свои пять лет уже видел убитых, когда проходил с мамой по Монастырке: деда Мордухая и его бабку. Они лежали в палисаднике, похожие на Ривкиных тряпичных кукол, которых второпях сбросили на пол. Их застрелили просто так, даже ботинок из кожи не наделали. Мама не дала как следует рассмотреть стариков. Накинула Мишке платок на голову и уволокла подальше.

О ботинках и коже Мишка знал много: его папа был сапожником, причем не простым, а лучшим в городе. Так сказала мама, а маме Мишка верил. Но летом и он, и сестры все равно носились по улицам босиком, как и все дети в округе. Потому что они, конечно, не бедные, но транжирить деньги за здорово живешь незачем.

— Вот на бар-мицву, тателе, папа тебе такие штиблеты справит, что все завистники сразу соплями изойдут, — говорила мама. — А просто так — баловство это и ничего больше.

До бар-мицвы оставалось еще много лет, так что Мишка не заморачивался мечтать о таком сокровище. Ботинки — это неинтересно.

А потом пришли немцы в черных касках — вернее, приехали на мотоциклетках, — и всех евреев в городке согнали в гетто. Мишка, наклонив голову, шел вместе с родителями по мостовой, волок узел с кастрюлями, а вокруг стояли люди и смотрели на них. Было почему-то очень стыдно, прямо до слез, хотя ничего плохого Мишка не сделал.

— Почему нам надо переселяться? — спросил потом Мишка.

— Потому что мы евреи, — ответила мама.

— Евреи плохие? — снова спросил Мишка.

— Идиот! — заорала на него Евка, и лицо у нее стало красное, как малиновое варенье.

— Евреям просто не везет, — сказал папа. — Уже две тысячи лет как.

Евреев в городке было много, а улиц в гетто всего три. Поэтому в каждом доме ютилось несколько семей. Мишкиной достался чулан под лестницей, где на единственной узкой кровати спали и Евка, и Мишка, и Ривка. Мишка отвоевал себе место посередине. Справа похрапывала старшая сестра, слева брыкалась младшая.

Сейчас, днем, Евка готовила еду на кухне, а Ривка везде ходила за сестрой как пришитая, держась за подол ее юбки. Мишка скучал в чулане один, сидел на кровати и играл в солдатиков, которых вопреки запрету мамы принес в гетто. Солдатиков было шесть: трое своих и трое фрицев. Фрицев можно было отличить по черной нитке вокруг шеи. Они всегда проигрывали бой. Если не играть, то рано или поздно вспомнилось бы про еду, про чудесные ломти белого хлеба, которые мама тонко мазала маслом и посыпала сахаром. С таким бутербродом Мишка выходил на улицу, и соседские дети бежали навстречу, зная, что добрый верный Мишка даст откусить от булки. Они вообще все время чем-то делились, то красивыми камушками, то фотографиями из газет, то резинками для рогаток. Один раз к пацану с их улицы приехали родственники из Одессы и привезли воблу. Так вся компания по очереди облизывала воблий хвост, а икру, тягучую горько-соленую, поделили на маленькие кусочки. И всем досталось.

Мишка вел своих солдатиков в атаку, когда в чулане раздалось кряхтение. Сначала Мишка подумал, что это пришла старая бабушка Зильбер, которая часто забывала, куда идти, но в комнате по-прежнему никого не было. Кряхтение повторилось, теперь ясно было, что оно шло из-под кровати. Потом кто-то или что-то завозилось, заскребло по деревянным половицам, а потом пукнуло. Довольно громко. Мишка не испугался, он точно знал, что мертвецы и привидения прячутся в подполе или в шкафу, которых в чулане не было. И они уж точно не пукают.

— Эй, — позвал он как можно строже. — Вылезай сейчас же, а то я веник под кровать засуну.

Возня прекратилась. Наступила подозрительная тишина.

Мишка немного подождал, но в конце концов не выдержал:

— Эй, вылезай, кому говорю.

Может, конечно, получилось грубовато, но Мишка был обычный мальчик и все же побаивался немного. Грубоватый тон придавал уверенности.

— Извините, — раздалось из-под кровати. — Мама меня учила не высовываться.

Голос был вежливый, мягкий, глубокий. Взрослый. Мишка удивился: нет, он знал, что от полицаев и взрослые хоть куда залезут. Но он-то не полицай, он пятилетний мальчик. От таких не прячутся.

— Ты весь не высовывайся. Только чуть-чуть. Я же должен тебя увидеть.

— Это обязательно? Видите ли, мне немного не по себе. Незнакомая обстановка. Незнакомые люди. Мама учила меня быть осторожным.

— Обязательно вылезай. Иначе как я узнаю, что ты не страшный и не злой?

Опять завозилось и зашуршало. Подпрыгнул матрас. Слетела на пол подушка. Потом на свет осторожно высунулась похожая на куриную, но очень-очень большая лапа с острыми когтями. За лапой высунулась здоровая зеленая пасть, как у крокодила из детской книжки про краденое солнце. Пасть приоткрылась, и из нее вывалился длинный влажный язык. Мишка на всякий случай поджал под себя ноги.

— Ты кто?

— Разрешите представиться, я дракон Бук-Ши, — задвигалась пасть. — Прямиком из Волшебной страны, где живу уже много-много лет. Хотя по драконьим меркам я еще очень юн.

— Ух ты! Из Волшебной страны! Настоящий дракон! Ты точно настоящий?

— Самый что ни на есть. Извините, как зовут вас, молодой человек?

— Я Мишка. А ты покажешь мне Волшебную страну? Можно не сразу, а когда мы подружимся. Ведь мы подружимся, правда?

— Ах, Волшебная страна, Волшебная страна, — печально вздохнул Бук-Ши и прикрыл лапой глаза. — Сам не знаю, увижу ли ее еще раз. Старшие драконы послали меня в твой мир: до нас дошли слухи, что что-то тут неладно. Старшие сказали: учись, познавай, становись самостоятельным. Наконец будешь не обол… медлительным и нерешительным, но умудренным. Я просчитал меридианы, выбрал самый безопасный маршрут, но не рассчитал свои силы. Я слишком много затратил энергии, чтобы попасть сюда, и теперь, чтобы вернуться обратно, мне нужен огонь, много огня, до неба. А его здесь и нету. Только тоненькие струйки тепла от печек и плит. Их хватает только на маленький перекус. Так что с голоду не умираю, но пока я застрял здесь. Но какая удача — встретил тебя, Мишка. Ты будешь моими глазами и ушами? Расскажешь мне, что здесь происходит?

Мишка с чувством собственной значимости уселся на пол, протянул руку, чтобы потрогать гостя за нос, но все же не решился и начал рассказывать. Про большую войну, про отступление родной Красной армии, про фашистов-фрицев-полицаев, про маму-папу-Евку-Ривку, про то, что они евреи, а быть евреем сейчас очень плохо. Тебя могут ударить и даже убить ни за что. И если дракон тоже еврей, то ему надо сидеть совсем тихо. Дракон подумал и ответил в том плане, что он не знает, еврей ли он. Но попытается выяснить, когда вернется домой.

— Теперь ты рассказывай! — потребовал Мишка у Бук-Ши.

— Я лучше покажу. Закрой глаза и будь серьезным.

Мишка зажмурился. Но чуть-чуть подглядывал. На всякий случай.

Дракон пыхнул Мишке в лицо. Дыхание его пахло, как окурки папирос в пепельнице. И тут мальчик увидел прямо в голове Волшебную страну, такую всю красивую. Увидел и полюбил навсегда.

— Если захочешь, — сказал Бук-Ши, — сможешь меня навестить когда-нибудь во сне.

— И поесть пирожных, — подсказал Мишка.

— И поесть пирожных, — согласился Бук-Ши, — хотя это не главное.

— Кому как, — не согласился Мишка. — Но своя обезьянка — это тоже очень здорово.

* * *

Теперь мама Мишке и на улицу-то не разрешала выходить. Она бы и от себя его не отпускала, но с раннего утра до темноты ей приходилось работать в городе на кожевенной фабрике. За Мишкой поручено было следить старшей сестре Евке, но та весь день была занята по хозяйству и сразу Мишке сказала, что следить за ним ей некогда и Евка его просто убьет, если Мишка даже подумает о том, чтобы ступить за порог. Но Мишка и не думал. Гетто его пугало.

Гетто. Странное слово. Гет-т-то, как каменюка стучит по булыжной мостовой. Гет-т-то. Злое слово. Из него торчат острые колючки, как из проволоки, которой оплели три улицы в городке. Гет-т-то — страшная сказка, где взаправду убивают, а еще стоят пулеметные вышки. Гет-т-то. Голодное слово. Из крапивы и того, что мама под шалью приносит с работы. Это им передают добрые люди.

Папа в лесу валит деревья, совсем как дровосек из «Красной Шапочки». Каждое утро его и маму выводят вместе с другими людьми под охраной полицаев с ружьями. А раньше они были не полицаи, а просто братья Рогожины, вполне приличные люди.

И днем, и ночью рыщет по городу злой волшебник Герр… никак не выговорить… обер-шут-фюрер с немецкими солдатами — низенький, как карлик, — и глаза у него горят красным огнем. Евка говорит, он ест маленьких детей на завтрак, обед и ужин. Врет, наверное, а может, и правда. Ведь исчез же новорожденный младенец из дома на другой стороне улицы. Сначала он кричал почти весь день и всю ночь, а потом замолчал, и больше Мишка его не слышал. А еще, когда карлик Герр уходит, на краю гетто, у самых пулеметных вышек роют могилы. Когда две, когда пять, когда больше, но больше считать Мишка не умеет. Зато умеет читать. Сам научился. Мама увидела и сказала, что он золотой ребенок. Жалко, что в гетто не удалось взять ни одной книжки.

Иногда по ночам к ним приходит дядя Гриша, мамин брат, бородатый и грязный, и тогда он долго шепчется о чем-то в темноте со взрослыми. Дядя Гриша — партизан, об этом Мишке знать не полагается, но он уже услышал, а расслышать обратно не получается.

Мишка очень хорошо знает, кто такие партизаны. Он часто представляет себе, как в глубокой чаще стоит пряничная избушка с пулеметом на крыше, а вокруг ее охраняют здоровенные дядьки и медведи с автоматами. Когда партизан станет много, они придут и освободят Мишку и всех остальных. Только надо еще чуть-чуть подождать.

* * *

Вечером Мишка стащил уголек, когда Евка выгребала золу из дровяной плиты. Завернул его в тряпицу и спрятал на самой верхней полке в чулане. Дело в том, что Мишка любил рисовать. Мелком на асфальте, прутиком на песке, цветными карандашами везде, где можно и нельзя. Мишка рисовал на обложках старых Евкиных тетрадей, на полях газет, один раз даже попробовал на пустых страницах в книге. Правда, ему за это здорово влетело. Грозная дворничиха Хава ругалась, что дети развели на улицах полное безобразие. Но это были не безобразия, это были рисунки. А теперь не стало ни бумаги, ни карандашей, ни мела, и Мишке пришла идея про уголек. Уголек здорово испачкал пальцы, пришлось их долго облизывать, чтобы смыть следы преступления. Только рисовать было не на чем, и уголек пришлось спрятать до лучших времен. И вот лучшие времена, кажется, наступили.

Мишка еле дождался того момента, когда на другой день остался в чулане один.

— Эй, — позвал он шепотом. — Бук-Ши, ты там?

— Я здесь, — завозились под кроватью, и на свет вылезла знакомая зеленая морда.

Дракон зевнул во всю огромную клыкастую пасть, чихнул дымом и улыбнулся. Мигнули желтые глаза со зрачками поперек.

— Что-то случилось?

— Ничего, — успокоил его Мишка. — Ты весь покрыт чешуей?

— Нет, — удивился такому вопросу Бук-Ши. — У меня пузо голое.

— Белое?

— Ну да.

— Бук-Ши, миленький, разреши мне на нем немножко порисовать.

— Порисовать? А это не очень щекотно? — забеспокоился дракон.

— Я постараюсь не щекотно, — заверил его Мишка. — Только тебе придется ненадолго вылезти из-под кровати.

Бук-Ши тяжело вздохнул:

— А без этого никак не получится?

— Не получится… — Мишка состроил очень печальную мордочку, которая иногда даже на маму действовала, и заканючил: — Старейшины же сказали, что ты должен стать храбрым. Пожалстапожалстапожалста.

Бук-Ши нерешительно поскреб лапой по доскам пола, очень медленно, постоянно оглядываясь, высунул из-под кровати длинную мощную шею, потом жесткий чешуйчатый загривок, потом худую спину, на которой точно так же, как у Мишки, проступали острые лопатки, и наконец длинный, закрученный баранкой хвост с острым шипом на конце. Дракон занял всю кладовку, даже сдвинул немного кровать и неохотно перевернулся на спину, явив миру впалое, похожее на ящерицыно пузо.

— Какой ты тощий, — протянул Мишка.

— Когда отъемся огнем, тогда сразу растолстею, — пообещал Бук-Ши.

Мишка достал уголек и уверенно нарисовал на пузе дракона немного кривоватый круг-солнце. Потом тщательно начертил палочки-лучи (Бук-Ши при этом извивался и хихикал), а под ними маленького мальчика и четырехногую горбатую каракатицу. Под каракатицей, чтобы не было никакого сомнения, написал кривыми печатными буквами: «ДРОКОН», а под мальчиком: «Я».

Бук-Ши вытянул шею, разглядывая рисунок, и восхищенно прошипел:

— Очень красиво!

— Спасибо! — зарделся Мишка. — На пузах удобнее рисовать, чем на бумаге. Мне бы еще потренироваться немножко. Штук десять драконов хватило бы.

* * *

— Слушай и запоминай, голова садовая! — Евка усадила Мишку на стул, нависла сверху грозно и начала объяснять, что он должен сделать: — Вот тебе мешочек с мукой, спрячь под рубашку, заглядывать туда ни-ни, убью. Пойдешь прямо, потом направо на улицу Болотную (покажи, где право), это почти у самой колючей проволоки. Найдешь дом, выкрашенный желтой краской, он там один такой. Постучишься в дверь три раза, коротко так. Спросишь тетку Басю, возьмешь у нее коробок с солью, а ей отдашь муку. И сразу домой. Потеряешь коробок, я тебя еще раз убью. Даже два раза. Если увидишь полицаев, заверни тихонечко за угол и жди, пока пройдут мимо. Понял, горе луковое?

— Понял, — закивал Мишка.

— Точно? — подозрительно спросила Евка. — Я бы и сама сходила, но не хочу на тебя Ривку оставлять. Ну ладно, повтори, что я тебе сказала.

Мишка спрыгнул с крыльца. Он давным-давно не был на улице, уже забыл, как это здорово, когда солнце жарит затылок, в траве чиркают кузнечики, а ветер треплет изрядно отросшие волосы. Еще немного, и Мишка станет похожим на девчонку.

Тетка Бася оказалась маленькой сухонькой старушкой, очень подозрительной. Она долго разглядывала мешочек с мукой, потом сунула туда длинный острый нос, принюхалась, послюнявила кривой палец и запустила его внутрь. Потом достала палец, весь в прилипших мучных крошках, лизнула, пошамкала беззубым ртом. Молча протянула Мишке спичечный коробок с солью и захлопнула дверь прямо перед его носом.

— Ну и ладно, — Мишка сплюнул на землю. Сунул коробок в глубокий карман штанов и пошлепал восвояси.

Сначала Мишка, строго следуя наставлениям Евки, поскакал домой, но на полдороге шаги его стали медленнее, а потом Мишка совсем остановился. Виновником всему оказался прохладный песок, где так четко отпечатались Мишкины пятки. На таком песке было очень удобно рисовать, Мишка не смог устоять перед искушением. Обломил тонкую яблоневую ветку и принялся вычерчивать квадраты и кружки. Так увлекся, что даже не услышал чужих шагов. Опомнился только, когда над ним нависла грозная тень Герра обер-шут-фюрера, серо-черного, белоглазого, похожего на здоровенную кусючую крысу. Тень Герра обер-шут-фюрера и его черной кобуры, закрывающая полнеба.

Мишка развернулся и кинулся бежать. Только дальше от дома, где сердитая Евка, и сопливая Ривка, и дракон Бук-Ши с желтыми глазами. Только дальше от дома, чтобы им не досталось.

Прочь. Прочь по Болотной, прочь по Высокой, прочь в незапертую калитку на Яблочной, в густые кусты смородины и крыжовника, за мусорную кучу, за сарай, вокруг дома со сгнившей дранкой, в щель под крыльцом. Свернуться калачиком, зажмуриться, затаиться, перестать дышать…

— Komm raus! Вылезай, мальшик. Бистро. — Щель под крыльцом загораживали начищенные сапоги. Один из них нетерпеливо топнул по потрескавшейся летней земле. — Бистро! Я не есть ждать. Я стрелять.

Сердце стучало в горле. Громко, настойчиво, как старый мамин будильник. Мишка очень медленно повернулся на живот и полез навстречу Герру обер-шут-фюреру, который ел маленьких мальчиков на завтрак, обед и ужин. А Мишку вознамерился сожрать вне очереди.

Заставить себя поднять глаза он так и не решился. Стоял, втянув голову в плечи, дрожа коленками, всхлипывая чуть слышно. Плакать в полную силу не давал страх. Людоедский Герр передернул затвор пистолета. Звук получился — ни с чем не спутаешь. По Мишкиной ноге поползла вниз горячая струя.

Немец брезгливо крякнул:

— Уходить. Считать до трех. Раз…

Мишка сорвался с места и побежал не разбирая дороги. Сквозь мусорную кучу, сквозь кусты смородины и крыжовника, сквозь незапертую калитку. Никогда он не мчался так быстро. И ему все казалось, что карлик Герр несется следом за ним, бухая сапогами. Но это бухало лишь испуганное Мишкино сердце.

* * *

Мишка лежал на кровати, свесив голову вниз и болтая ногами, не очень, к сожалению, чистыми. А если быть до конца честными, то и совсем грязными. Дракон расположился в своей любимой позе, положив голову на лапы и высунув алый острый язык. Как ни странно, это не мешало ему внятно проговаривать слова. Беседа, как обычно, шла о важных вещах. Мишка рассказывал дракону о последнем сражении оловянных солдатиков, карлике Герре, который встретился ему на пути, о том, как он скучает по белой кошке. Дракон понимающе вздыхал.

— А кошки в Волшебной стране есть? — спросил Мишка.

— Конечно, есть, только они в черно-белую клетку, — охотно отвечал дракон.

— А почему?

— Что за глупый вопрос — «почему»! Чтобы на них было удобно играть в шахматы.

Мишка согласился, вопрос был, конечно, глупый.

Мишка полюбопытствовал, есть ли в Волшебной стране фрицы.

Дракон удивленно помотал головой:

— Волшебная страна — единственное место на Земле, где с тобой не может случиться ничего плохого, поэтому фрицев у нас нет.

— А почему они есть у нас?

— Потому что ваш мир — отражение Волшебного в кривом зеркале. А в кривых зеркалах чего только не встречается.

— У вас на обед дают пироги и компот, — добавил Мишка. — А в гетто они не встречаются.

— К сожалению, — добавил Бук-Ши.

* * *

Вчера вечером папа не вернулся вместе со всеми геттовцами с работы. Мишка полез было к маме выяснять, где папу забыли, но мама так на него посмотрела, что он побоялся больше спрашивать. Мама пришла ночью к их детской кровати и долго стояла рядом. Плакала почти беззвучно, чтобы никто не услышал. Но Мишка услышал и сам тихонечко заплакал в кулак. Так они вместе и всхлипывали про себя. А потом Мишка уснул.

Ужинали засветло, все соседи вместе, пригибались к столу, жадно хлебали суп из картофельных очистков и крапивы. Очень редко бывала краюха хлеба. Ее ломали поровну, свой кусок мама делила между Мишкой и сестрами. Ривка капризничала, просила добавки. У мамы лицо кривилось, будто ее заставили пить горькую микстуру. Говорили мало, недели в гетто снашивались медленно, как наволочки на подушках, и все новости могли уместиться в детской ладони. И все — только плохие. А кто будет обсуждать плохие новости за столом? Крапива от этого вкуснее точно не станет.

В этот раз, когда вставали из-за стола, тетка Мирра сказала тихо: айнзацкоманда прибывает завтра, для нее уже освободили место в казармах. Слова упали на оструганные доски, разлетелись в стороны смертельной картечью. Вот только никто не вскрикнул.

Багровое солнце вспухало, расплывалось, стекало за горизонт. Все упорно молчали, смотрели в пол. И Мишка молчал вместе со всеми, хотя понимал, что это значит.

* * *

Бук-Ши лежал на брюхе, наполовину высунувшись из-под кровати. Дракон играл в солдатиков: подолгу думал, скреб нос когтем, а потом неторопливо передвигал фигуру или две.

Мишка сел рядом, громко хлопнул в ладоши:

— Привет! Кончай играть, я пришел.

— Ты меня напугал. Приветствую, мой друг! — проскрипел Бук-Ши и уронил солдатиков на пол. — Что произошло в мире?

— В мире произошел суп с крапивой, — вздохнул Мишка. — А еще айнзацкоманда завтра приезжает.

— Что это значит?

— Это значит, что всех убьют. И меня тоже. Не так, как Евка, а по-настоящему.

Дракон резко дернул головой, ушибся о металлический каркас, щелкнул зубами:

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Чем тут поможешь, — пожал плечами Мишка. — Ты, главное, сам им не попадись.

* * *

Их заставили проснуться на рассвете. Гнали по дороге в лес, не давая остановиться ни на секунду. Шнелле, шнелле. Быстрее, быстрее. Кто остановился, кто упал, кто отстал — пуля в затылок. От выстрелов закладывало уши. Мама шла с застывшим раскрасневшимся лицом, дышала тяжело, со свистом, несла на руках Ривку, крепко прижимала ее к себе, наверное, делала больно. Ривка заходилась плачем от страха. Мишка за мамой едва поспевал. На один ее шаг приходилось его три. Евка шумно дышала Мишке в затылок. Толкала в спину. Подхватывала под мышки, если он спотыкался. Шептала в ухо:

— Не останавливайся, дурак! Ты еще не устал, я знаю.

Мишка злился на Евку, злился на маму. Почему одна ругается, почему другая не берет на руки его, а легкую Ривку не отдает сестре.

Мишка совсем устал и измаялся, когда наконец все остановились. Хотелось пить, если бы зима, Мишка поел бы снега, а так даже из лужи не попьешь: дождя давно не было, земля сухая, как кожа на пятке. Фрицы все лаяли свое собачье шнелле, шнелле. Евка впилась пальцами Мишке в плечи, больно обхватила его руками. Людей делили на группы, мама с Ривкой потерялись среди криков, плача, молитв, детского хныканья, темных заплатанных юбок, серых от стирки рубах, потрескавшихся красных ступней и разорванных объятий.

Мишке стало совсем страшно без мамы. Пусть не берет на руки, пусть вообще на него не смотрит, но пусть будет рядом. Тогда ничего плохого не случится.

Немцы теперь строили группы в прямые линии одну за другой. Заставляли по очереди оставлять под деревьями вещи. Лохматые огромные овчарки по-волчьи скалили зубы, не сводили с людей злых глаз. Первую линию подвели к оврагу. Евка вдавила Мишку лицом в живот так сильно, что дышать стало нечем.

* * *

Пожар занялся сразу по всему гетто, будто по взмаху волшебной палочки. Трещал, скрипел, охал. Подбрасывал в небо горячие искры. Жадно облизывал стены домов, дразнил из окон языками пламени, выжигал на крышах древние руны. Гнал вонючим дымом мародеров, пришедших поживиться на опустевшие улицы.

Только огонь правил бал среди убогих жилищ. Только огонь выделывался в пляске святого Витта. Только огонь водил жаркие хороводы вокруг.

Нет, не только.

Странное горбатое существо нырнуло прямо в середину пожара. Мелькнуло в дверном проходе одного горящего дома, другого, третьего. Забило по тому, что осталось от половиц, мощным хвостом. Стало выше и больше. Распрямило спину, расправило черные крылья огромной летучей мыши, выдохнуло из пасти облако серого пепла. Сверкнули среди сказочного апокалипсиса золотистые злые глаза. Существо не собиралось никому ничего прощать. Без разбегу, резко оно прянуло к небу.

Бук-Ши летел низко над землей, почти касаясь крыльями крон деревьев. Грузный, неповоротливый с виду, похожий на зеленого толстого пингвина, он тем не менее двигался бесшумно и был почти невидим, сливаясь с пасмурным небом, скорченными солнцем листьями, пылью, стоящей над дорогой. Вывернутые узкие ноздри напряженно подрагивали, дракон держал направление на запах животного страха, смертной тоски, немытой кожи и мочи — запах загнанных, затравленных до полусмерти пленников. Бук-Ши догнал их на самом краю леса, там, где колонна остановилась.

Дальше все произошло почти мгновенно. Поднялся ветер, накрыл с головой. Завизжали дети, зашлись лаем разом взбесившиеся собаки, заорали немцы, Евка завопила:

— Смотри!

На поляну с высоты стремительно падал Бук-Ши, сложив огромные крылья. Раздувшееся от огня, дыма и сажи древнее чудовище. Третья сила, которая могла, которая желала все изменить. Яростная, жгучая, беспощадная. Послание Волшебной страны миру кривых зеркал. Миру уродливых карликов, черных касок, перчаток из человеческой кожи и детских смешных рисунков на песке.

Вокруг оглушительно кричали, мир качался, морщился, кривился. Небо падало на землю, а земля плыла из-под ног. Хотелось стать маленьким, незаметным, невидимым. Оказаться за миллион километров на север или юг, запад или восток.

Земля вздрогнула. Стальные когти пропороли поляну насквозь. Огромный монстр поднялся на задние лапы, будто готовясь к прыжку, выставил широкую грудь, круглый живот. Ударил по камням тугой хвост. Алая пасть распахнулась на полмира. Неповоротливая туша заслонила Мишку и его соседей. Все произошло мгновенно: ударили автоматы и пал на немцев раскаленный огненный шар, яркий, как тысяча солнц. Они вспыхнули сразу, будто снопы пшеницы на поле. И тогда над поляной поднялся тревожный крик:

— Бежать! В лес! Бежать!

Люди заметались в разные стороны, подхватывая детей. Евка потянула Мишку за руку:

— Давай, быстро!

А Мишка все не мог «давать», все смотрел на повалившегося на чешуйчатую спину Бук-Ши и его неестественно бледное, будто выкрашенное белилами брюхо, на котором горело ставшее красным угольковое солнце. А потом вырвался из цепких рук и побежал к другу-дракону, путаясь ногами в высокой траве. Яркое полуденное солнце слепило Мишке глаза, а потом особенно яркий острый луч прошил его насквозь. И тогда вдруг (ох уж это волшебное «вдруг»!) они оба исчезли, растворились в зелено-синей, взбаламученной неслыханными событиями бесконечности. Но во всеобщей суматохе никто этого не заметил.

* * *

Маленькая девочка сидела на крыльце и гладила белую кошку. По растопыренным грязным пальцам ползла божья коровка. Божьей коровке очень хотелось улететь, но девочка то и дело накрывала ее ладонью. Пальцы были грязные, потому что девочка все утро полола морковку, а вода в рукомойнике кончилась. А девочке было лень звать маму и мыть руки тоже было лень. Она и морковку не мыла, выдирала с грядки, обтирала о подол и хрумкала, как хотела.

Шайгицы — соседи напротив — так обратно и не вернулись. В их доме поселился полицай Гунька с патефоном и толстой девицей, которая не жена, а шалава.

— Девочка, хочешь шоколадную конфету? — спросила шалава.

— У нас самих дома есть, — почему-то рассердилась мама и утащила девочку домой.

Мама соврала, никаких у них дома конфет не было. До войны бывали, но не шоколадные, а слипшиеся карамельки в кульке из газеты. Надо было их сначала облизывать, а потом соскребать размякшую бумагу ногтем.

Вдалеке, у леса, что-то застучало: паф, паф, паф. Как хлопушки. Девочка насторожилась, подбежала к забору. По небу летел толстый зеленый пингвин с крыльями. Крылья громко шуршали об облака. На спине у пингвина сидел кто-то маленький, ребенок, наверное, крепко вцепившись руками в чешую.

Девочка почти не удивилась и просто помахала им рукой.

* * *

— Куда мы летим? — спросил мальчик.

— У нас только одна дорога — в Волшебную страну, — ответил дракон.

— А нас пустят?

— Пустят, нас теперь везде пустят. Только мы не везде хотим.

— А долго туда лететь?

— Смотря как считать. Одно мгновение и вся жизнь.

— Мне будет там с кем играть?

— Да, конечно. Там теперь много детей.

— Это хорошо!

— Это плохо!

— Смешной ты, Бук-Ши.

— Я не смешной. И не страшный. Просто дракон, который встретился у тебя на пути.

И они полетели в Волшебную страну. И будут лететь до тех пор, пока кто-нибудь из читателей сохранит память о них. Боюсь, это продлится недолго. Впрочем, в этом мире все относительно.