Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 5(79), 2026.

Джулиус В. Лонг (1907—1955) — автор, забытый совершенно несправедливо, но на редкость крепко: неизвестно даже, как расшифровывается инициал, означающий его второе имя. Посмотрим, что о писателе известно хотя бы в самых общих чертах.

По своему основному образованию — юрист. Это не значит, что писателем он был лишь «по совместительству», но фантастика у него сплошь и рядом затрагивает судебную тематику. Есть среди его рассказов и фантастические детективы, в том числе по-настоящему сильные (и даже ОЧЕНЬ сильные), но мы пока выбрали вот этот как соответствующий теме номера. Будем надеяться, удастся продолжить знакомство читателей с его творчеством…

Данный рассказ опубликован в 1937 году, а задуман был, видимо, вскоре после Берлинской Олимпиады 1936 года — когда нацистский режим, правящий Германией, окончательно перестал маскироваться, а начал, наоборот, хвастаться собой.

С 1939 по 1942 года Лонг совершенно исчезает из виду: вероятно, это связано со службой в армии. Попал ли он в по-настоящему боевые формирования или получил назначение в какую-то тыловую часть — совершенно неизвестно: сам он об этом не рассказывал, в открытых источниках сведений не сохранилось, а специальный глубокий поиск никогда не производился.

1942—1948 — самый продуктивный этап его творчества, правда, начинающего переориентироваться с детективной фантастики на судебные детективы. В широком смысле он продолжается до 1950, хотя уже видны поиски новых путей. После 1950 года Лонг переключается с художественной литературы на популяризацию, главным образом связанную с вопросами прав на владение оружием.

1950 — смерть во сне. В медицинском отчете она объясняется «внезапным астматическим приступом», но это, возможно, «отписка»: семьи Лонг так и не завел, настаивать на выяснении деталей оказалось некому. Нам все же кажется — последствия чего-то того, с чем он столкнулся на этапе 1939—1942. Война умела «догонять» тех, кого она прежде «отпустила»…

Беда грянула, как гром с ясного неба. Однажды ночью разрушительный луч за считаные секунды превратил полных сил юношей и девушек в дряхлых, выживших из ума стариков… и стал причиной, по которой один великий европейский диктатор приехал в Соединённые Штаты, вознамерившись использовать это оружие в своих целях.

Я лишь адвокат, а не учёный и, когда на мир обрушилась первая весть о бедствии в Ваунсбурге, воспринял её так же, как любой неспециалист. Меня охватил страх. То, что случилось в Ваунсбурге, могло произойти где угодно. Полное бессилие науки обнаружить источник заразы, всеобщая неспособность постичь природу болезни ввергли человечество в состояние беспомощности. Перед лицом катастрофы люди не могли не признать: больше всего на свете они страшатся не смерти, не боли, не потери близких, а просто-напросто старости.

Нет ничего ужаснее, чем внезапное превращение обычного города с двадцатью тысячами жителей в город стариков. Когда это произошло в Ваунсбурге, мир оцепенел. Мы пытались не верить, опровергнуть сообщения, но тысячи одряхлевших жертв, что потерянно тянулись из обречённого города, служили жутким доказательством правды.

Целыми семьями ослабевшие несчастные бродили по округе в поисках еды и питья — и повсюду их гнали прочь с пустыми руками. В этой бесчеловечности, конечно, повинно незнание природы болезни. Тогда ещё не понимали, что чума не заразна и подхватить её можно лишь в пределах самого Ваунсбурга. Этот факт вскоре со всей очевидностью подтвердила судьба отчаянных учёных и журналистов, которые отправились в город за разгадкой. Все до единого вернулись немощными калеками — жертвами старческого недуга, лишившего их разума и сил в течение часа после того, как они ступали в проклятый город.

Многие из величайших умов нашего времени пали жертвами бесплодной погони за первопричиной. Не успевая хоть на шаг продвинуться в изучении болезни, учёные чувствовали, как у них слабеет рассудок, как память разрушается старческим слабоумием. Наше общество понесло столь болезненные потери, что по указу президента Ваунсбург в итоге отгородили от мира кордоном. Национальная гвардия несла круглосуточную вахту, следя, чтобы никто не проник в зачумлённый город. Там оставалась лишь горстка людей.

В те первые дни мир жил в страхе, граничащем с паникой. Гуляли пугающие слухи. Эту чуму «обнаруживали» то тут, то там, и в конце концов тревога охватила едва ли не все уголки земного шара. Нью-Йорк, расположенный всего в сотне миль от Ваунсбурга, охватила настоящая истерия. Жителям мерещились жуткие картины: семимиллионный город, полный дряхлых стариков, бродящих по улицам с бесцельностью людей, которые проснулись однажды утром и обнаружили, что их жизнь подошла к концу.

Особенно удручающими оказывались редкие встречи с семьями беженцев из зачумлённого города. Не было зрелища более гротескного, чем согбенные отец и мать, ведущие за костлявые руки детей, чьи плечи сгорблены старческой немощью, чьи локоны поседевшими жидкими прядями обрамляют впалые щёки и беззубые рты.

Трезвые умы подозревали: за этими чудовищными проявлениями болезни скрывается нечто большее. Раса, поражённая старческими недугами, перестанет воспроизводиться. Возможно, близится конец цивилизации, говорили они. Однако через несколько недель настроения пессимистов изменились. Чума больше нигде не вспыхнула. Как бы это ни было странно, но, казалось, она навечно останется в Ваунсбурге.

Мир позволил себе пофилософствовать. Страх вытиснился оптимизмом. Многие лидеры — и в прессе, и с церковных кафедр — выдвинули удобную теорию: чума в Ваунсбурге была чудом, знаком Провиде́ния. Они указывали на то, что весть о бедствии застала мир на пороге войны, парализовав его. В общем страхе нации вложили мечи в ножны. Возможно, думали мы, ваунсбургская чума стала тем худом, без которого не случилось бы великого блага. Она выполнила своё предназначение, и бояться её больше нечего. Для решения проблемы нужно просто изолировать обречённый город от внешнего мира.

И вот тогда мне позвонил Бронсон.

* * *

Моим первым порывом было послать его к чёрту и повесить трубку. Он со своей дочерью определённо держал меня за простофилю.

Старик появился в моём офисе почти год назад, приведя с собой прелестную Вирджинию. Признаю́сь: не будь её рядом на той консультации, я бы сказал ему прямо, что дело проигрышное, и выпроводил за дверь. Но интерес к прелестной девушке перевесил моё благоразумие.

Бронсон принадлежал к тому огромному пласту вечно недовольных людей, который, будучи не в состоянии позаботиться о своих экономических интересах, винит в неудачах несовершенство законов. История Бронсона — прекрасный пример такой жизненной позиции. Годами он работал инженером в крупнейшей электротехнической корпорации мира. Бронсон получал фиксированное жалованье, а в его контракте имелся пункт, согласно которому за каждый патент, оформленный компанией на его изобретение, самому изобретателю выплачивался символический доллар. Сорок лет Бронсона такое положение устраивало. За это время он стал автором не менее четырёхсот восемнадцати патентов, многие из которых принесли компании огромную прибыль. Разумеется, Бронсону выплатили по доллару за каждый патент.

Теперь он хотел подать на корпорацию в суд, требуя вознаграждения, соразмерного ценности этих изобретений. Говорил, что стар и беспокоится о судьбе дочери. Я понимал его резон, но меня подмывало сказать: такая девушка, как Вирджиния Бронсон, и без того неплохо устроится в жизни.

Разумеется, юридических оснований для иска у Бронсона не было. Я сказал об этом, но обещал посмотреть, что можно сделать. После немалых усилий мне удалось организовать встречу моего клиента с директорами корпорации. Это было трогательное зрелище: старый Бронсон примостился в одном конце стола, рядом села Вирджиния, а напротив, заметно нервничая, расположился ряд отлично одетых мультимиллионеров. Короче говоря, я пристыдил эту кучку плутократов, и они выписали Бронсону так называемые премиальные: пятьдесят тысяч долларов. Я передал клиенту всю сумму целиком, не выставляя счёта.

Думал, что совершил благородный поступок, но Бронсон, очевидно, считал иначе. Осторожно приняв чек, он нахлобучил выцветшую фетровую шляпу на седую голову и угрюмо покинул мой кабинет. Если бы не Вирджиния, которая чуть под землю не провалилась от подобной неблагодарности, я бы страшно возмутился. С того самого дня, как девушка впервые появилась у меня в конторе, мы довольно часто виделись. Даже не психолог догадается, почему я так старался ради её отца и не взял гонорар.

На тот вечер у меня был назначен ужин с Вирджинией. Днём я купил кольцо. Когда я зашёл в отель, где остановились Бронсоны, мне сказали, что они уехали. Адреса для почты они не оставили. Больше я о них ничего не слышал.

Что ж, на мне прекрасно покатались, и я пережил это с горькой иронией над собой. Единственное, о чём я просил судьбу, — никогда больше не слышать ни о Вирджинии Бронсон, ни о её отце.

И вот теперь Бронсон был на проводе, звоня по межгороду.

* * *

— Что надо? — резко бросил я.

— Ваши услуги, — тихо ответил он. — Сегодня же. Дело величайшей важности. Гонорар назначите сами.

Меня разобрало любопытство:

— Хорошо. Приезжайте ко мне на дом, я вас приму.

— Нет, — всё тем же ровным тоном ответил Бронсон. — Вам придётся приехать ко мне.

Чёрта с два! У меня не было ни малейшего желания покидать свою уютную квартиру. Но из любопытства я продолжил расспросы.

— Где вы?

— В Ваунсбурге.

— В Ваунсбурге! — почти закричал я. Мелькнула мысль, а не сошёл ли Бронсон с ума.

— Да, — спокойно ответил он. — В Ваунсбурге. Звоню я, разумеется, из Сандерстауна, это в пяти милях. Однако через несколько минут я вернусь в Ваунсбург, где оставил Вирджинию. Она…

— Вирджиния! — заорал я в трубку. — Хотите сказать, что привезли её в это проклятое место? Да вы…

— Тише! — оборвал меня Бронсон. — С Вирджинией ничего не случилось, и с вами ничего не случится, если последуете моим указаниям. Видите ли, я контролирую чуму.

Я не знал, что и думать. Неужели Бронсон говорит правду? Хоть я и сомневался, но допускал, что такое возможно.

— Скажите, — произнёс я почти с мольбой, — вы на самом деле нашли способ покончить с этой жутью? Если так, я сделаю всё, что скажете, лишь бы помочь, лишь бы донести ваше открытие до мира.

— Я же сказал, что контролирую чуму, — в голосе Бронсона проскальзывала усталость. — Возьмите карандаш и блокнот, я продиктую в подробностях, как пройти через кордон Национальной гвардии.

Я тут же принялся записывать указания. Бронсон весьма настоятельно просил не брать с собой фонарь: боялся, что меня заметят.

— Насколько хорошо вы знаете Ваунсбург? — поинтересовался он, закончив инструктировать меня, как просочиться через оцепление.

— Неплохо, часто там бывал.

— Отлично. Я буду ждать вас в главном вестибюле отеля «Переправа». А теперь слушайте очень внимательно. Сейчас восемь часов. К полуночи вы без труда доберётесь из Нью-Йорка до городской черты Ваунсбурга. Если приедете с запасом — ждите до полуночи, только потом входите в город. Ни в коем случае не раньше. Понимаете?

— Да, — ответил я, хоть и недоумевал, почему время так важно.

— Хорошо. На дорогу до отеля у вас сорок пять минут. Ни минутой больше. Если не успеете, за последствия не ручаюсь. Всё ясно?

Я подтвердил, что да. Но, когда я торопливо переодевался и вызывал машину, в голове творился сумбур.

Сомнения одолевали меня всё сильнее, и, проехав туннель Холланда, я едва не повернул назад. Ехать в зачумлённый Ваунсбург по чьей-то телефонной просьбе казалось верхом безрассудства. У меня не было веских доказательств, что Бронсон говорит правду, что он действительно способен совладать с чумой. Но шанс на это был, и чувство долга велело помочь. Вдруг старик действительно сумел обуздать эту страшную болезнь. К тому же, хоть я и гнал от себя мысль о Вирджинии, в глубине души теплилась надежда на новую встречу. Я помчался дальше по голой равнине.

По мере приближения к Ваунсбургу машин становилось всё меньше. Миль за двадцать до города дороги совсем опустели. Я ехал к цели с ощущением, что покидаю мир, въезжаю в странную, нездешнюю землю. Немногим позже одиннадцати я свернул на просёлок и направился к месту, которое, по словам Бронсона, никем не охраняется.

* * *

Это место полностью соответствовало описанию, и я воспрянул духом. В безлунной темноте я пролез под заброшенной водопроводной трубой и оказался за кольцом огней Национальной гвардии, стоявшей в оцеплении вокруг покинутого города. К тому времени, как я, спотыкаясь, добрёл полями до городской черты, было почти двенадцать. Я подождал, пока часы покажут полночь, и ступил на землю, откуда никто не возвращался молодым.

Ни огонька, а фонарь я брать не стал. В кромешной тьме я спешил к центру, руководствуясь смутной памятью об улицах, меня снедала неотступная тревога, что могу не уложиться до срока. Бронсон предупреждал о необходимости добраться до отеля не позже, чем без четверти час. Безмолвные дома зловеще нависали надо мной, проезжую часть загромождали брошенные автомобили. По слухам, в городе ещё оставались несбежавшие люди, но, где бы ни были, явно спали крепким сном. Однажды ко мне, шатаясь, побрела тощая собака, но споткнулась и, не дойдя, рухнула на мостовую. Мне захотелось приблизиться, погладить обессиленную животину по голове, но, помня наставления Бронсона, я отбросил жалость и пошагал дальше. Время от времени я, не удержавшись, тёр руки, ощупывал лицо: проверял, нет ли новых морщин, не заразился ли чумой. Перемен я не замечал.

Недалеко от центра города меня охватил новый страх. А вдруг всё, что говорил Бронсон, — ложь? Судя по его необъяснимому поведению год назад, человек он непредсказуемый, доверять ему нельзя. Возможно, он решил, что я презрел его интересы и вступил в сделку с электротехнической компанией. Год раздумий над мнимой обидой способен подвигнуть на дьявольский план мести. Может, Бронсон днями обшаривал оцепление вокруг Ваунсбурга, ища ту самую неохраняемую точку, чтобы заманить меня на верную гибель. Но поворачивать назад было поздно. Пришлось идти до конца.

Наконец, запыхавшись и взмокнув, я добрался до отеля «Переправа». Надежда рухнула, когда я увидел тёмные окна. С упавшим сердцем я нащупал вход в непроглядную черноту.

— Сюда. Быстро, — позвал голос из тьмы.

В то мгновение для меня не существовало голоса желаннее.

— Бронсон!

— Тихо!

Я вгляделся в направлении звука и различил силуэт Бронсона, придерживающего дверь. Я вошёл. Бронсон запер за мной и, включив фонарик, позвал:

— Сюда.

Он провёл меня к лестнице, и мы вместе поднялись на семь пролётов. Коридор восьмого, последнего этажа тускло освещали слабые лампочки на кое-как протянутых проводах. Электростанция Ваунсбурга встала ещё в самом начале чумы, и Бронсон, видимо, соорудил собственное освещение. Здесь я впервые смог как следует разглядеть учёного.

Он почти не изменился, хотя вроде бы немного похудел и осунулся. И всё же старческая немочь определённо его не коснулась. Меня охватило ликование, трепет. Бронсон явно победил болезнь! Благодаря этому достижению он не только получит научное признание, которого так долго был лишён, но и озолотится.

— А где Вирджиния? — спросил я.

— Вы найдёте её в конце коридора, в номере 822. Вы, без сомнения, захотите поговорить с ней наедине. Когда закончите, приходите ко мне в лабораторию.

Он свернул в коридор и завозился с ключом у двери. Я поспешил дальше, отыскал номер 822. Дрожащей рукой постучал.

— Войдите.

Это был голос Вирджинии. Я вошёл.

* * *

Вирджиния стояла посреди комнаты, тёмные волосы подчёркивали бледность её серьёзного, сдержанного лица. Хоть она и оставалась красивой, но неуловимо повзрослела, и я интуитивно понял, что её что-то гложет уже многие месяцы. Ещё я остро осознал, насколько щекотливо моё положение. Я решил вести себя так, будто между нами ничего не было. Внезапно неловкое молчание нарушил звук снизу. Я узнал в нём низкий гул динамо-машины. И тут Вирджиния смертельно побледнела, зажав уши руками.

— Вирджиния, что с тобой? В чём дело?

Её губы дрожали. Голос вдруг сел, став чужим.

— О боже! Машина! Она опять заработала!

— Какая машина?

На мгновение взгляд Вирджинии недоверчиво задержался на мне.

— Разве отец тебе не сказал? Не сообщил про то, что внизу… про аппарат, для продажи которого тебя сюда вызвал?

Я покачал головой.

— Так это же устройство, с помощью которого твой отец совладал с чумой! Разве ты не понимаешь, Вирджиния? Его изобретение спасёт мир от страшнейшей чумы в истории… а ещё сделает богатым и знаменитым самого изобретателя. Ну, потерпишь гул немного.

Вирджиния растерянно вглядывалась в мои глаза. Потом заторможенно подошла и положила руки мне на плечи.

— Ты правда не знаешь? Отец правда тебе не сказал?

— Не сказал чего?

Вирджиния выпустила меня из объятий, подошла к дивану и устало опустилась на него. Затем, глядя в бесконечность, обрушила на меня свою бомбу.

— Отцовская машина… она не для борьбы с болезнью. Вообще-то эта штуковина её вызывает!

Я подошёл к стулу и сел. Попытался осмыслить. То, что рассказала Вирджиния, было невероятно; и всё же я поверил. Вспомнилось, как её отец уклонился от ответа, когда я спросил, нашёл ли он способ остановить чуму. Бронсон просто сказал, что её контролирует.

— Вирджиния, что происходит?

Она избегала моего взгляда.

— Отец расскажет тебе всё, что нужно знать. Он хочет, чтобы мы пришли в лабораторию.

Я поднялся.

— Пойдём скорее.

Мы молча брели по тускло освещённым коридорам. То, что сделал Бронсон, ошеломило меня, я не совершенно не понимал его мотивов.

* * *

Когда мы зашли в лабораторию, учёный возился с прибором, который я принял за рентгеновский аппарат. Несмотря на небольшие размеры прибора, казалось, что хлипкая станина вот-вот перевернётся под его тяжестью. Бронсон отошёл от своего изобретения и, закурив сигарету, вопросительно посмотрел на Вирджинию. Та смиренно кивнула.

— Вероятно, вы догадываетесь, в чём заключается мой контроль над чумой. У меня не было времени объяснять по телефону, — начал Бронсон затягиваясь.

— Это правда, что случившееся — ваших рук дело?

— Правда.

— Ну и ну! Боже, и каковы были ваши мотивы?

— Самые лучшие на свете. Мной двигало желание оставить дочери богатство, которого она заслуживает, — спокойно ответил Бронсон.

— А как же те пятьдесят тысяч долларов, которые я для вас выбил?

Бронсон насмешливо рассмеялся.

— Вы называете подобную мелочь богатством? Это же ничто! Та сумма была лишь ступенью к цели. Мир обязан мне неизмеримо больше.

Вижу ваш скепсис. Что ж, позвольте напомнить: на свете не хватит арифмометров, чтобы подсчитать ту пользу, которую принесли человечеству мои изобретения, при этом я за каждое получил всего по доллару. Любой труд достоин оплаты. Если законы не дают мне возможности получить награду согласно заслугам, я возьму её сам, по-своему.

Я вызвал вас сюда, потому что вы отлично показали себя в деле и способны провести сделку с тем единственным человеком, который может заплатить мою цену. Кроме того, есть и другая причина. У моей дочери будет огромное состояние, большее, чем у любой другой женщины мира. Ей понадобится тот, кто о нём позаботится. Решение проблемы очевидно. Вы любите Вирджинию, она любит вас. Я не против, чтобы вы разделили богатство, которое получит моя дочь.

— Почему вы убежали, не сказав мне ни слова? — спросил я Вирджинию.

— Боюсь, ответственность за это лежит на мне, — быстро вмешался Бронсон. — Прошу прощения за мою мнимую неблагодарность. Понимаете, мной владело нетерпение. Деньги, которые вы для меня выцарапали, подарили мне долгожданную возможность осуществить давнюю задумку. Позвольте объяснить.

Много лет назад в лаборатории электрической компании я сделал одно открытие. Не в рамках одного из тех четырёхсот восемнадцати патентов, которыми владеет корпорация. То был результат небольшого бескорыстного исследования, которое она никогда бы не заказала. Моё открытие стало итогом бесчисленных экспериментов с рентгеновской трубкой — тогда ещё совсем новым изобретением. Обычное рентгеновское излучение, как известно, ускоряет завершение жизненного цикла клетки. Моя модифицированная трубка, используя ток высокой частоты и новый газ внутри самой колбы, вызывала стремительное старение подопытных, и после определённой стадии луч больше не оказывал действия. После множества опытов я смог превращать любое живое существо в дряхлую развалину. Сейчас перед вами та самая первая модифицированная трубка, что я создал много лет назад.

Бронсон указал на прибор, который я принял за рентгеновский аппарат.

— Неужели эта штука вызвала то, что случилось со всем Ваунсбургом?

— Нет, не она. Но, позвольте, я продолжу.

Поначалу я не видел, как можно применить моё открытие в прикладных целях. Казалось, оно не найдёт себе приложения на практике… по крайней мере, такого, с которого я мог бы получать доход. Я тешил себя мыслью, что правительства могли бы использовать луч как инструмент правосудия. Подумайте только, заключённый мог бы отбывать двадцатилетний срок всего за час или даже минуту, в зависимости от интенсивности луча! Но, поразмыслив, я отказался от этой идеи. Лицемерное общество её возненавидит. Преступника недостаточно просто наказать, ему нужно дать время на исправление! И, хотя мой луч мог забирать время столь же успешно, как тюрьма, осуждённый не успел бы проникнуться уважением к нерушимым законам.

Шли годы, и я давно пришёл к выводу, что мой луч представляет лишь академический интерес. Но, когда старость подступила, я прозрел и увидел его ценность. С каждым днём призрак старческой немощи всё сильнее проникал в мои мысли. Пришло осознание, что страшнее угасания ничего нет. И вдруг я понял: способность насылать этот ужас на других — самая грозная власть, какую только может обрести человек. И эта власть у меня была.

В моих руках она оставалась беззубой. Ей требовался безжалостный обладатель, диктатор, властелин над людьми. В раздираемой войной Европе такой нашёлся. Вот, сказал я себе, человек, который заплатит за ту власть, что у меня есть, больше всех. Я решил немедленно встретиться с ним.

* * *

Я уволился из компании и уехал в Европу. Месяцами добивался встречи с тем единственным, кто больше всех желал бы заполучить мой луч. Из страха перед покушением этот человек воздвиг вокруг себя множество преград. Аудиенция была практически невозможна, а посвящать кого-то другого в тайну я не хотел. Наконец возможность представилась. Почти год обивал пороги его резиденции — и в конце концов получил свои пять минут.

За столь короткое время я не смог донести весь потенциал своего открытия. Великий диктатор не впечатлился. «Мерзкая игрушечка», — отмахнулся он. Я не успел объяснить, что луч можно использовать более масштабно и огромные роторные излучатели, установленные на дирижаблях, за несколько минут способны состарить мирное население целой страны. Не смог убедить, что лучевые пушки на танках обратят армии перед ними в сборище дряхлых полуумков. Диктатор слушал с тупым равнодушием, которое военные всегда проявляют к оружейным новинкам. Когда пять минут истекли, меня выволокли из приёмной. Я крикнул, что он ещё обо мне услышит.

Оставалось сделать одно. Я должен был создать гигантскую установку, способную испускать достаточно мощный луч, который накроет город радиусом в несколько миль. Для этого требовались тысячи долларов, которых у меня не было. Вы их добыли. Я построил установку, ну а с последствиями вы знакомы.

— Боже мой! Неужели вы лишили жизни двадцать тысяч человек только ради демонстрации своего луча?

— Именно так, — ответил Бронсон, вставляя новую сигарету в тонкие губы.

Я лишь во все глаза смотрел на него. Спорить, взывать к разуму не имело смысла. Им владела навязчивая идея, мания, и только дурак бросился бы на эту каменную стену со своими жалкими доводами. Бронсон верил, что его прежние заслуги перед человечеством оправдывают все нынешние поступки.

— Ты не пыталась его остановить? — повернувшись к Вирджинии, спросил я.

— Пыталась, сам знаешь! Но я ничего не могла с ним поделать.

— Да, — вставил Бронсон. — Дочка всячески уговаривала меня отказаться от праведной мести. Она, как и большинство детей, не ценит родительских трудов.

— Скажите, а где находится этот луч старости?

— Этажом ниже. Он вращается со скоростью шестьдесят оборотов в минуту. Если бы луч оставался неподвижным, превратил бы человека за минуту в кожу да кости. Я выбрал эту гостиницу потому, что это самое высокое здание в городе. Луч направлен на всё, что ниже этого этажа, и охватывает радиус в три мили. Не вздумайте спускаться, пока не затихнет гул динамо-машины. Я отключу питание лучевой трубки в три часа, когда придёт наш гость.

— Какой ещё гость?

— Человек, которому вы продадите секрет луча.

— Кто он?

Бронсон насладился эффектом, прежде чем произнести имя.

— Что! Неужели собственной персоной?

— Да. Гора пришла к Магомету. Тот самый человек, который приказал вышвырнуть меня из своего кабинета, пересёк океан, чтобы купить мою «мерзкую игрушечку»… и цену назначу я.

— Невероятно! Если у него на родине узна́ют, что он покинул страну, народ восстанет и перебьёт его банду кровожадных головорезов!

— Тем не менее он приехал в США. Я говорил с ним по телефону буквально за несколько минут до звонка вам. Через два дня после начала моей, так сказать, чумы я отправил ему телеграмму. Он немедленно ответил, что готов к переговорам. Юлил, заманивая меня к себе в страну вместе с портативной лучевой трубкой, но я стоял на своём. Подумать только! Величайший тиран мира у моих ног!

Я был не так уверен.

— У вас грозный противник, — заметил я. — Уже сама механика такой колоссальной сделки представляет чудовищные трудности. Сколько вы намерены запросить?

— Не меньше полумиллиарда долларов в первоклассных облигациях США, Англии и Франции.

Я откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на Бронсона.

— А как вы думаете, сколько будут стоить эти облигации через месяц, если луч окажется в руках диктатора?

— О чём вы? — наивно спросил Бронсон.

— Подумайте сами: как только луч окажется у него, облигации всех прочих правительств обвалятся и не будут стоить даже своей бумаги. Все падут на колени перед диктатором, экономика рухнет.

Бронсон растерянно пожал плечами.

— В таком случае продайте облигации и вложите деньги во что-нибудь надёжное.

— Задачка та ещё. Но, даже если бы я и смог удовлетворить вашу просьбу в отведённое время, как думаете… новый мир будет подходящим местом для вас и вашей дочери? Вирджиния может оказаться одной из первых жертв среди гражданского населения.

— Нет, мир станет лучше, когда такая власть сосредоточится в одних руках, — уверенно сказал Бронсон. — Что успешнее поддерживало мир — Pax Romana или Лига Наций?¹ Я мечтаю о мировом государстве, где страх перед властью одного человека объединит все народы.

Я понимал, что спорить с подобными бреднями бесполезно, и выбрал более практичную линию.

— Как вы намерены организовать обмен луча на облигации? Вы связались с опасным человеком.

— Я просчитал возможные осложнения, — ответил Бронсон. — У нас есть два часа. Хочу посвятить вас в детали, чтобы к приезду диктатора вы были во всеоружии.

— Я отказываюсь вам помогать и приложу все силы, чтобы сорвать ваш план, — ответил я, глядя Бронсону прямо в глаза.

* * *

Бронсон посмотрел на меня как на упрямого ребёнка.

— В таком случае спешу вас заверить: вы никак не сможете мне помешать. Вирджиния подтвердит. Только я знаю, где находится рубильник управления. Пока он включён, до лучевой трубки не добраться. Спуститесь ниже этого этажа — станете выжившим из ума стариком, который даже не вспомнит, зачем пришёл. А если бы вы и добрались до двери в здравом уме, она всё равно на замке, и только я знаю код. Надеюсь, вы понимаете, что здесь полный хозяин я.

— Сильно в этом сомневаюсь, — с чужеземным акцентом произнёс низкий голос.

Мы трое резко обернулись. В дверях стоял щуплый человечек и с прищуром смотрел на нас. Руки были сложены в замок на груди, словно у набожного прихожанина, и чисто по внешности я бы принял его за церковного старосту. Но эти черты было невозможно не узнать. Лицо, известное и презираемое во всём цивилизованном мире.

Бронсон выдохнул имя.

— Да, это я. Прошу простить моё раннее появление. Не терпелось возобновить наше знакомство.

Ненавидимый всей Европой диктатор шагнул в комнату. Сразу за ним вошли две внушительные фигуры, до того скрытые в полумраке. Ростом под метр девяносто, они, несомненно, принадлежали к знаменитой Серой гвардии диктатора. Каждый держал тяжёлый «Люгер», словно продолжение руки.

Когда Бронсон заговорил, в его изумлённом голосе сквозило нервное напряжение.

— Скажите, как вы миновали луч и вошли в гостиницу? Я думал, это невозможно.

— То, что мы смогли сюда попасть, вовсе не умаляет достоинств луча, — посмотрев на Бронсона со снисходительной улыбкой, произнёс диктатор. — Это лишь укор вашей осмотрительности. Неужели вы хоть на миг подумали, что я куплю луч на ваших условиях? Как думаете, тюфяк бы поднялся из трущоб и стал спасителем своего народа? Нет, мой друг, я буду с вами честен, но на своих условиях.

Бронсон смотрел растерянно.

— Не понимаю.

— Ваша ошибка в том, что позвонили Нортону. Неделями, с тех самых пор, как вы послали мне телеграмму, мои люди в этой стране прослушивали телефоны всех ваших знакомых. И, когда вы сегодня вечером связались с Нортоном, об этом сразу доложили мне — так что ваш друг вошёл в город отнюдь не один.

Я вздрогнул.

— Да, молодой человек, мы проскользнули в город буквально у вас под носом. Мы шли быстрее. Мы проникли в отель с чёрного хода и поднялись по лестнице до того, как вы добрались до здания. Мы не спешили выдавать себя, и наше терпение было вознаграждено. Мистер Бронсон развлёк нас увлекательной историей. Итак, мой друг, величайший тиран мира действительно у ваших ног?

— Не думайте, что победили! — хрипло выкрикнул Бронсон. — Только я знаю, где рубильник луча, и я не позволю вам пройти ниже этого этажа!

Диктатор с улыбкой посмотрел на него.

— Эту мелочь уже уладили, — усмехнулся он. — Собственно, мы и спешили сюда, чтобы вывести из строя ваш старящий механизм. Динамо-машина внизу ещё работает, но можете не сомневаться: лучевая трубка бесполезна.

Бронсон попытался сохранить внешнюю невозмутимость, но и я, и диктатор, чьи глаза-щёлки поглядывали на него с ехидным огоньком, видели, что Бронсон сломался.

— Так-то лучше. Что касается моей части сделки, я готов быть щедрым, — сказал диктатор.

Он извлёк из внутреннего кармана листок бумаги и передал вооружённому охраннику справа. Тот, из осторожности держа изобретателя на прицеле, приблизился и протянул ему чек. Когда Бронсон стал читать, у него задрожали губы.

— Пятьдесят тысяч долларов! Да я на одну большую лучевую установку столько потратил!

— Так я и думал. Поэтому готов возместить. Что-что, а честность я уважаю.

Чек выпал из пальцев Бронсона. Привалившись спиной к верстаку, изобретатель в бессильном отчаянии затряс головой.

— Теперь, когда я выполнил мою часть сделки, выполните свою, — резко объявил диктатор. — Сначала нам нужна демонстрация вашей лучевой трубчонки. Я приехал в такую даль не за бракованным товаром.

— У меня… у меня больше нет подопытных, — пролепетал Бронсон.

Выгнув брови, диктатор по очереди обвёл нас взглядом и остановился на мне. От его улыбки у меня кровь застыла в жилах.

— Возможно, Нортон не откажет нам в одолжении. Ганс, подведите адвоката.

Вооружённый человек слева от диктатора приблизился, держа меня на мушке.

Вряд ли я сумею описать свои чувства в тот момент, когда до меня дошёл замысел диктатора. Знаю одно: в ту долю секунды, что ко мне шёл человек по имени Ганс, рубашка на спине взмокла от ледяного пота. Я всегда считал огненную смерть самой мучительной, но уж лучше нырнуть в пылающий вулкан, чем та участь, которую уготовил для меня этот насмешливый дьявол. Молить о пощаде было бесполезно. Меня как обухом по голове ударили, я вдруг осознал, что это за типаж. Теперь я понимал, как этот неприглядный, ничтожный человечишка взлетел столь высоко. Вот он, тот, о ком писал Макиавелли: «герой», абсолютно равнодушный к нормам морали, готовый пожертвовать всем человеческим в душе ради достижения цели.

Ганс уже подошёл ко мне, и я решил, что напоследок хотя бы вмажу по этой каменной морде, даже если его пуля пробьёт мне сердце.

— Нет, нет! Я не допущу! Я уничтожу вас всех, прежде чем сознательно наведу луч на этого человека! — севшим голосом выкрикнул Бронсон.

Диктатор задумался. Он уже победил Бронсона — это данность. Если довести старика до белого каления, можно потерять всё. Только Бронсон понимает, как работает луч, и, если доберётся до управления, в слепом отчаянии способен исполнить угрозу, погубив каждого в этой комнате.

— Подождите, Ганс, я передумал, — сказал диктатор.

Повернувшись, он задумчиво оглядел другого вооружённого телохранителя. Тонкие губы по-женски поджались — решение было принято.

— Борис, нам необходимо посмотреть на лучевую трубку в действии. Будьте добры, подвергните себя воздействию луча.

* * *

Громадный иностранец тупо выслушал. Смысл доходил медленно. Затем глаза округлились. Секунду он беспомощно озирался, даже молил взглядом Вирджинию и меня, словно мы могли заступиться. Затем щёлкнул каблуками и вытянулся по стойке смирно. Диктатор забрал у него «Люгер».

— Приступайте к эксперименту, — приказал он Бронсону.

Учёный бросил вопросительный взгляд на диктатора и увидел в его глазах-щёлках лишь тщеславное торжество. Почти незаметно пожав плечами, Бронсон подошёл к машине и отрегулировал циферблаты управления.

— Без фокусов, если хотите сохранить дочери жизнь, — предупредил диктатор.

— Встаньте здесь, — бросил изобретатель Борису, не глядя на него. Голос звучал буднично, как у фотографа за мгновение до снимка.

Борис послушно занял указанное место. Щёлкнул каблуками, отдавая диктатору честь. Глаза тирана, наблюдавшего за этим удивительным проявлением слепой преданности, блеснули самодовольной гордостью. Я заметил, что Вирджиния отвернулась. Ганс глядел на нас, как бесчувственный чурбан.

— Я сделаю всё как можно быстрее, — пообещал учёный Борису, смотревшему с мрачной решимостью на лучевую машину.

Щёлкнул рубильник.

— За отчизну! — выкрикнул Борис, резко вскидывая руку в салюте.

Через минуту всё закончилось. Всего шестьдесят секунд — и сильный мужчина в расцвете лет превратился в дряхлую развалину. Ещё недавно упругое лицо стало дряблым, изборождённым линиями времени. Волосы побелели, мощное тело сгорбилось и усохло. Но сильнее всего ужасал жалкий взгляд искалеченного телохранителя. Борис рассеянно огляделся, поблёкшие глаза скользнули по нам, словно он видел нас впервые. Потерянный, оглушённый, бедняга нашарил стул. И замер, обхватив морщинистое лицо костлявыми руками и вперив мутный взгляд в пустоту.

— Борис был храбрым человеком и патриотом, — изрёк диктатор. — Я позабочусь, чтобы его наградили Крестом победы первой степени.

Я посмотрел в глаза громадному Гансу, который всё ещё держал меня под прицелом «Люгера». Мне показалось, или в глазах этого вымуштрованного служаки мелькнуло сомнение?

— Ну что, довольны? — устало спросил Бронсон.

Диктатор кивнул.

— Осталось разобраться с последней загвоздкой. Если я сейчас уеду с лучевой установкой, где гарантии, что вы не продадите секрет кому-то ещё? Я должен исключить эту возможность.

Диктатор не стал дожидаться, пока ошеломлённый Бронсон полностью осознаёт смысл его слов. Просто выстрелил в упор из пистолета.

Бронсон схватился за грудь, в немом изумлении уставившись на диктатора. Затем судорожно вздрогнул и жалобно поглядел на Вирджинию. В глазах плескался стыд и смирение. Они искали прощения, моля попытаться понять, что он всё сделал исключительно ради неё.

Ошеломлённая стремительностью жестокой расправы, Вирджиния на мгновение онемела, затем с тихим стоном бросилась к отцу. Когда она подбежала, Бронсон уже оседал на пол. Вирджиния упала на колени и обняла его.

Я действовал не думая, инстинктивно. Рука сама выбила у Ганса пистолет ударом по запястью.

Охранник мгновенно пришёл в себя и рванулся ко мне замахиваясь. Я ушёл в сторону, и Ганс, потеряв равновесие, пролетел мимо. А затем я коротко рубанул его по широкому загривку. Мой соперник рухнул. Я поднял его пистолет. И тут меня сбило: Ганс, всё ещё на коленях, обхватил меня за ноги. Пистолет выстрелил у меня в руке. Охранник разжал хватку и затих.

Я лежал плашмя. Бросив взгляд вверх, увидел диктатора. Его маленькие глазки пылали гневом, в руке был зажат автоматический пистолет, нацеленный мне в голову. Выстрелит прежде, чем успею повернуть руку с оружием, понял я. И замер в леденящей уверенности, что сейчас умру.

Удивляясь, почему выстрела нет, я ответил на злобный, мстительный взгляд диктатора. И тут увидел: с противником что-то происходит. Черты лица начали неуловимо меняться. Сквозь маску гнева проступало подспудное недоумение. Мне показалось или диктатор выглядит старше, серее?

Взгляд его соскользнул в сторону, из груди внезапно вырвался пронзительный, по-женски визгливый вопль. Я мгновенно вскинул пистолет, приняв боевую стойку с упором на колено.

Впрочем, бояться диктатора больше не стоило. Он превратился в жалкого труса, объятого малодушным ужасом, и, проследив за его взглядом, я понял почему.

Рядом с лучевой установкой стояла немощная фигура. Это был Борис, который из последних сил добрался до машины, превратившей его в серую мумию. Одной рукой он для равновесия держался за корпус. Другой наводил лучевую трубку на человека, ради которого несколько мгновений назад был готов пожертвовать собой. Глаза мстителя пылали священной яростью — в них отражалось чудовищное разочарование забитого народа, что наконец восстал.

* * *

Диктатор вскрикнул в тщетной мольбе, затем дрожащими, непослушными пальцами выстрелил из «Люгера». Он выстрелил не раз и не два, а с десяток. Но, казалось, пули не причиняли вреда прежде времени одряхлевшему телу Бориса. Похожий на призрака, он будто поглощал сталь. С воплем диктатор швырнул оружие в лучевую установку, однако промазал. И тогда бросился к двери в паническом бегстве.

На пороге он упал. Отчаянно пытался уползти, но лишь беспомощно корчился, всхлипывая и жалуясь на судьбу. У меня на глазах он превращался из властителя людей в отвратительную тварь с землисто-бледным лицом дегенерата, искажённые губы которой извергали в бессильном отчаянии писклявый, детский лепет. Заворожённый, я смотрел, пока его тело не перестало корчиться и, почти неслышно поскуливая, затихло.

Я перевёл взгляд на Бориса. Его устремлённые на диктатора глаза на мгновение вспыхнули торжеством, а потом он обеими руками схватился за лучевую машину, не обращая внимания на кровь, что сочилась из многочисленных ран. Тяжёлое устройство покачнулось и с грохотом рухнуло. Борис упал замертво, не задев его.

Я шагнул к Вирджинии, всё ещё обнимавшей отца. Между нами полыхнул сноп пламени. Я отшатнулся. При падении лучевую установку замкнуло, из недр вырвались языки пламени. Потянуло запахом горящей изоляции.

Быстро обогнув огонь, я опустился рядом с Вирджинией. Взял Бронсона за запястье. Пульса не было. Пламя за спиной обжигало. Я крепко взял Вирджинию за плечи и поднял на ноги. Она со всхлипами вырывалась.

— Разве ты не видишь? — взмолился я. — Пожар усиливается. Нам нельзя здесь оставаться.

Я не преувеличивал. Пламя уже перекинулось с лучевой установки на горючие материалы в лаборатории. Вовсю полыхала целая зона, ещё немного, и запылает единственная дверь.

— А как же отец…

Я прижал Вирджинию к себе.

— Мне жаль. Ему ничто уже не поможет.

Силой я дотащил её до двери, перешагнул через распростёртое на пороге тело. Раздражённо нагнулся проверить: оно было мертво. Я поспешил с Вирджинией к лестнице.

На улице яростно завывал ветер. Без пожарных город сгорит за считанные часы. Все следы безумных амбиций Бронсона исчезнут. Судьба европейского тирана останется нераскрытой тайной.

Не без удовлетворения уводя Вирджинию из обречённого города, я крепко прижимал её к себе и ни разу не позволил обернуться.

Перевод с английского Анастасии Вий

---

¹ Pax Romana (Римский мир) — длительный период относительного мира и стабильности в пределах Римской империи в I—II веках н. э., достигнутый за счёт военного превосходства и подавления любых восстаний. (Здесь и далее — примеч. перев.)

Лига Наций — международная организация, созданная после Первой мировой войны для предотвращения новых конфликтов; прекратила существование в 1946 году, не сумев предотвратить Вторую мировую войну.

Бронсон как сторонник тоталитарной власти противопоставляет эффективность «мира силой» (Рим) неэффективности «мира через договорённости» (Лига Наций).