Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 7(81), 2026.

Несколько слов о натуралисте, на наблюдения, описания и коллекции которого мы ссылаемся. Иоганн Якоб фон Чуди — выдающийся швейцарский зоолог XIX века, а также, что характерно для эпохи, натуралист широкого профиля: из своих экспедиций он привозил не только зоологические материалы, но также сведения по геологии, этнографии, антропологии, археологии. Впрочем, как раз «натуралистическую» в широком смысле сторону его деятельности мы затрагивать не будем: многие вышеперечисленные науки пребывали тогда, что называется, в младенческом возрасте, поэтому ряд выводов Чуди о древних цивилизациях Южной Америки представляет главным образом исторический интерес. Строго говоря, о его трактовках, относящихся к биологическим объектам, можно сказать почти то же самое (как-никак он был представителем «додарвиновского» этапа), но во всем, касающемся фактов, — описаниях, наблюдениях, измерениях — Чуди скрупулезно точен. Не говоря уж о том, что во многих случаях эти факты подтверждаются привезенными им в Европу зоологическими экспонатами.

Наибольшее число сведений, имеющих то или иное отношение к криптозоологии, содержатся в опубликованном им отчете о пятилетней (!) экспедиции: «Путешествия по Перу в 1838—1842 годах: вдоль побережья, по Сьерре, через Кордильеры и Анды, в первозданные леса».

А теперь — цитаты и комментарии к ним.

* * *

«Кондор, самая знаменитая птица Анд, достигает в размахе крыльев 12—13 футов. <…> Я измерил очень крупного самца кондора, и размах его крыльев от кончика до кончика составлял 4,3 метра: огромный размах, не сравнимый ни с одной другой птицей, кроме белого альбатроса».

Измерениям, сделанным Чуди собственноручно, должно верить: это не взятая с чужих слов оценочная величина «12—13 футов» (что, впрочем, составляет примерно столько же), а размер с точностью до сантиметра (в Швейцарии уже была принята метрическая система — и, берясь за дело лично, Чуди оперировал именно ею).

Размер — ровно на метр с лишним больше официально известного максимума (подтвержденный рекорд — 3,3 м). Вдобавок этот кондор был не один: швейцарец имел возможность наблюдать нескольких примерно таких же великанов, выставленных на продажу, причем, что приятно слышать, живыми (богатые владельцы асьенд считали живых кондоров, чем крупнее — тем лучше, престижным украшением своего подворья, платили за них хорошую цену — и местные жители поставили отлов гигантских птиц на широкую ногу). Чтобы провести измерения, ему пришлось заручиться помощью двух человек, распластавших кондора на земле и придерживавших за крылья.

Мы далеки от мысли считать, что это был не кондор, а какая-то из гигантских птиц, официально считающихся вымершими (хотя как раз тераторнисы Южной Америки и достигали размеров, превышающих даже кондоров, и могли быть в достаточной степени «кондороподобны»). Имея возможность наблюдать пойманных птиц вблизи и без спешки, Чуди, конечно, с определением вида не ошибся бы. Однако криптозоология имеет дело не только с неизвестными видами, но и с животными неизвестных для вида размеров: гигантами или карликами. В данном же случае есть основания заподозрить существование необычной популяции, менее двух веков назад обитавшей в горных районах Перу. Вероятная причина ее исчезновения — тот самый поставленный на широкую ногу отлов: пусть даже владельцы асьенд и держали кондоров-великанов живыми, из размножения пойманные экземпляры все равно изымались на те же 100%, что при отстреле…

(А возможно, речь идет о пережившем свое время палеоподвиде, он же хроновид: палеонтологическая терминология в этих случаях «плавает»? Палеонтологам известны два вида древних кондоров, оба мельче современного, а в остальном почти неотличимых от него. Но ведь мог быть и третий, наоборот, более крупный! Пример тому мы видим у калифорнийских кондоров — которые, как теперь понятно, андским кондорам родня не близкая. Но хроновид Gymnogyps amplus, тоже практически неотличимый от современных калифорнийских кондоров, был несколько крупнее: как раз где-то с кондора Чуди! По мнению палеонтологов, это связано с тем, что во времена существования ледниковой мегафауны гигантским птицам-падальщикам вообще жилось вольготней. Но ведь в этом смысле все кондоры, и калифорнийские, и андские, — так называемый эволюционный анахронизм: в послеледниковое время им на просторах обеих Америк как бы не место. Однако сумели же они дожить до нашего времени, оставаясь при этом великанами птичьего племени, причем андские кондоры продолжали быть крупнее калифорнийских, хотя остатками мегафауны Северная Америка гораздо богаче Южной… Может быть, в середине позапрошлого века еще доживал последние десятилетия андский «вид-двойник», чуть-чуть, незаметно для тогдашних натуралистов, разведенный с современными кондорами экологией, привычками и размерами?

А может быть, его «доживание» даже не ограничилось XIX веком?)

Что до сравнения с «белым альбатросом», то это странствующий, он же белокрылый альбатрос. Чуди его лично не измерял, ориентируется на сведения других натуралистов — но эта птица действительно сравнима с кондорами по размаху крыльев, а на пике даже превосходит: подтвержденный рекорд — 3 метра 63 сантиметра. Однако и это почти на 70 см меньше, чем у экземпляра, замеренного Чуди!

* * *

«…Но самые свирепые из всех лесных хищников принадлежат к семейству кошачьих. Абсолютно серая, без каких-либо пятен, ягуарунди, не намного крупнее европейской дикой кошки, охотится на всевозможных птиц, особенно голубей, куропаток и пенелоп. Оцелот (Felis celidogaster), онза (Felis pardalis) и длиннохвостая серовато-жёлтая тигровая кошка (Felis macrurura) подстерегают не только более слабых млекопитающих, но иногда осмеливаются заходить на плантации, где убивают собак и домашнюю птицу».

Тут нас, конечно, прежде всего интересует онза, или онса, долгое время считавшаяся криптидом, имеющим отношение к мирациониксу, вымершему «американскому пумаобразному гепарду». Несколько веков категорически отрицаемая большой наукой, эта загадочная кошка в 1986 году была добыта в Мексике, причем в распоряжение ученых попал не просто череп или шкура (на тот момент три черепа уже были обнаружены в музейных коллекциях, а еще сохранилась старая фотография застреленной «хозяйки» одного из этих черепов), но весь экземпляр целиком, тщательно сохраненный в морозильной камере. При меньших размерах и совершенно явном фенотипическом отличии от пумы (причем именно в «гепардообразную» сторону, что подтверждало ранее высказывавшиеся предположения о родстве с мирациониксом!), по количеству хромосом, анализу белка и мтДНК этот экземпляр оказался идентичным именно пуме. В результате научный консенсус склонился к мысли, что речь идет о редкой внутривидовой вариации пумы. Впрочем, абсолютной ясности с этим все же нет — особенно если учесть, что полный генетический анализ до сих пор не проводился, яДНК не исследовалась вообще, а биохимические анализы тканей и состав мтДНК проводились лишь в единственной лаборатории Стивена Дж. О’Брайена в National Cancer Institute (USA), причем более 30 лет назад.

Сейчас существует версия, согласно которой речь, возможно, идет не просто о внутривидовой вариации, а о «выщеплении» признаков, характерных… да, для того самого мирационикса. Это действительно был довольно близкий к пуме зверь — и, может быть, разрозненные группы последних «американских гепардов» не исчезли бесследно, а растворились в многочисленном родственном виде. Если так, то речь идет о явлении, называемом «частичное геномное выживание». Такое порой случается: например, сегменты ДНК пещерных медведей все еще сохраняются в геномах ныне живущих бурых медведей, ДНК короткомордого берингского волка — в геномах некоторых популяций китайских волков и, видимо, гренландских упряжных лаек… также вспомним про ДНК денисовцев и неандертальцев в нашем геноме… Возможно, в случае с мирациониксом все произошло по не совсем обычной схеме, позволяющей время от времени «возрождаться» древнему фенотипу.

Проблема в том, что по названиям, бытовавшим в Америке былых времен, очень трудно определить, к какому из видов диких кошек они относятся в каждом конкретном случае. Под «онзой» иногда мог подразумеваться и оцелот, и пума (самая что ни на есть обычная), и ягуарунди, и онцилла (вполне «говорящее» название) — чуть ли не все, кроме собственно ягуара. Не говоря уж о том, что по всем этим видам кочуют местные испаноязычные названия, производные от пум, рысей, леопардов, ягуаров и даже тигров…

Латинские названия, приводимые Чуди, тоже перепутаны: очевидно, в условиях экспедиции он не имел возможность заглянуть в справочники. Felis celidogaster (в терминологии XIX века) — на самом деле не оцелот, а африканская золотая кошка, похожая на оцелота и, как тогда считалось, родственная ему… но, как теперь ясно, очень далекая. В современной систематике никто из них не Felis: оцелот перенесен в род Leopardus, а его африканский «двойник» — в род Caracal (а ведь каракалы на оцелотов совсем не похожи, зато похожи на рысей — и их родство с рысью во времена Чуди считалось несомненным!). То есть применительно к Америке речь идет о каком-то непонятном виде, скорее всего, по телесным параметрам сопоставимом с оцелотом, но чем-то отличающемся от него…

Felis (теперь Leopardus) pardalis — не онза, а как раз оцелот. А Felis macrurura — просто ошибка: не macrurura, но macrourus. То есть длиннохвостая кошка Leopardus macrourus, более известная как маргай.

Так или иначе, они мелковаты, слабоваты и робковаты, чтобы при заходах на плантации убивать сторожевых собак. А вот для настоящей онзы это вполне возможно: многие наблюдатели замечали, что она насколько мельче (во всяком случае, легче, грацильней) пумы, настолько же свирепее ее.

* * *

«Пума, мексиканский лев без гривы, бродит по верхним районам леса, где охотится почти беспрепятственно. Она смело нападает на жертв, не способных дать отпор, лошадей, мулов и ослов, вырывая огромные куски мяса из их рёбер; но на волов не решается. Людей она избегает, а в лесу убегает даже от безоружного индейца. Я стрелял в очень крупную пуму, которая тотчас обратилась в бегство с громким рёвом. Будучи смертельно раненной и загнанной в угол, она иногда в отчаянии вступает в схватку и может убить охотника. Пума достигает около 1,2 м в длину и более 60 см в высоту. Но самый грозный из всех кошачьих — кровожадный ягуар (местное название — чаке чинка).

Среди ягуаров встречается чёрная разновидность, которую многие ошибочно считают отдельным видом. На самом деле это те же ягуары, но их шкура имеет тёмный коричневато-чёрный оттенок, из-за которого пятна становятся менее заметными. Эти тёмные особи чаще встречаются в низовьях Укаяли и Мараньона, а также в Монтаньях Уанты и Урубамбы. Они обычно крупнее, сильнее и смелее своих светлых собратьев. Мне довелось видеть несколько чёрных шкур, превосходящих обычные размеры, но никаких видовых отличий у них нет».

По шкуре видовые отличия даже сейчас определить не всегда удается. Чуди использует осторожную формулировку «разновидность», тем не менее все-таки указывая и на некоторую разницу в размерах, и на частичное несовпадение ареалов. Современная зоология считает черного ягуара исключительно цветовой морфой, вообще не признавая за ним никаких отличий, кроме масти, — в том числе и отличий в размерах. Любопытно, что в начале XXI века нидерландский учёный Марк ван Русмален, много лет работавший абсолютно криптозоологическими методами в Южной Америке (нет, не в Перу, а на территории Бразилии, в бассейне реки Арипуанан), открыл несколько ранее неизвестных видов и подвидов тропической фауны — в том числе черного ягуара, отличающегося от хорошо известных науке темноокрашенных обычных ягуаров. Отличия эти касались ряда мелких, но, по мнению ван Русмалена, достаточно значимых признаков, позволяющих считать этого зверя не подвидом, но именно отдельным видом. Главными среди которых были черный окрас (как основной, а не редкое исключение) и… более крупный размер!

Правда, в конце концов научный мир не признал за «арипуананским черным ягуаром» даже статус подвида: одной из причин этого, кажется, было раздражение по поводу ван Русмалена, «слишком много себе позволяющего». Но, может быть, есть смысл вспомнить, что этот вопрос применительно к «черным ягуарам» встает уже не впервые?

* * *

«Вдоль всего перуанского побережья встречается небольшое ящерицеобразное существо, которого местные жители боятся. Его называют „саламанкеха“. Она обитает в трещинах стен и иногда ползает по известковой штукатурке домов. Её укусы считаются смертельными. Из описания, данного этому животному, я заинтересовался увидеть его и поручил нескольким лицам добыть экземпляр. Наконец один индеец принес мне сильно раздавленный образец, и оказалось, что у меня уже есть несколько экземпляров в моей коллекции. Теперь я получил больше образцов, и туземцы смотрели на меня с изумлением, когда я брал этих ящериц, живых, незащищенной рукой. Среди саламанкех существует два вида: Diplodactylus lepidopygus, Tsch., и Discodactylus phacaphorus, Tsch. Они близкородственны друг другу, различаясь лишь наличием железы между бедрами, через особую пору выделяющей жидкую секрецию. Это маленькое существо никогда не кусается, но возможно, что жидкость, касающаяся свежей раны или царапины, может вызвать серьёзные последствия».

Тут мы видим, как совершенно фантастический криптид превращается в признанное наукой животное. Маленькая рептилия Diplodactylus lepidopygus Tschudi, западный листопалый геккон, в современной систематике значится как Phyllodactylus lepidopygus Tschudi (родовое название, как то часто бывает, изменилось в связи с сегодняшними представлениями о положении в семействе, а вот видовое, данное первооткрывателем, оставлено неизменным!). Со вторым видом она даже более «близкородственна», чем казалось Чуди: это разница между самцом и самкой. Упомянутая выше железа, пора и жидкость — преанальные железы и ассоциированные с ними преанальные поры (не в единственном числе), выделяющие секрет, который служит для мечения территории. При попадании на царапину или рану эта жидкость… не окажет вообще никакого эффекта.

* * *

«В Витоке редко появляются крупные хищники, но мелкие представители кошачьих многочисленны и делают невозможным разведение домашней птицы. Говорят, что здесь даже видели мифическое животное карбункуло размером с лису, с длинной чёрной шерстью, встречающееся только ночью. По легенде, у него на лбу есть клапан, из-под которого струится ослепительный свет, якобы исходящий от драгоценного камня».

Явная фантастичность этого свечения ничем не превышает ужасающую ядовитость совершенно безобидной «саламанкехи». Если в первом случае мистический флер не опровергает существование вполне реального живого существа, то, может быть, и во втором? Небольшой геккон, некрупное млекопитающее — видимо, отличающееся от тех видов диких псовых, которых в Перу называют лисицами… Забавно, что легенда явно «перенесена» на этого зверя с… жабы: именно у нее в голове, согласно старинным поверьям (тут испанская мифология наслаивается на индейскую), сокрыт драгоценный камень!

* * *

«В лесах, окружающих некоторые плантации в долинах Лимы, иногда попадаются дикие свиньи (чансос симаронес), гигантских размеров. На плантации Карапонга был убит кабан, голова которого была обычной нагрузкой для мула».

Своими глазами Чуди не видел ни этого кабана, ни его голову. Но если допустить, что ему рассказывали правду, то о каком весе может идти речь?

Хороший крепкий, но не обладающий рекордной силой и выносливостью мул (наверно, в этом смысл упоминания «обычной нагрузки») на ровной местности без особого труда понесет вьюк весом 120—140 кг, если речь идет о многодневном маршруте. Если маршрут всего лишь многочасовой — то ему и 200 кг по силам, причем это тоже можно считать нагрузкой не экстремальной. Разумеется, на крутом склоне несомый вес уменьшится до 70—80 кг, а на предельно неудобных для вьючных перевозок горных тропинках может и вовсе составить лишь 50 кг, особенно при длительных переходах. Но вряд ли плантация располагалась в столь труднодоступной местности. Так что предположительно разговор идет о весе за центнер — скорее всего, где-то центнер с четвертью.

Ну и сколько же может весить голова огромной одичавшей свиньи (и Чуди, и его собеседники, безусловно, имеют в виду одичавших домашних свиней, во всяком случае — думают, что имеют в виду исключительно их)? А заодно — каких «гигантских размеров» может достигать такой хряк?

Ответим на оба вопроса сразу. Голова огромного домашнего хряка (особенно мясных пород) составляет примерно 5—7% от общей массы тела животного, то есть в среднем — 10—15 кг, а у рекордных особей общим весом свыше 400 кг эта цифра может достигать порядка 30 кг. Но этим особям фактически не надо двигаться, так что в дикой природе самец такой свиньи, безусловно, должен быть постройнее. На весе головы это, пожалуй, отразится не в первую очередь, так что — ладно, проявим щедрость: пусть она потянет те же 30 кг.

Никак не «обычная нагрузка» мула, даже на самой крутой из горных троп! Это и для осла маловато, и для ламы, куда менее грузоподъемной.

А если не одичавшая домашняя свинья, то… кто? Из свинообразных в Южной Америке водятся только пекари, но они мелки. Если говорить о современных видах, то самые массивные особи не тяжелей подсвинка, среди древних встречались и более крупные, но — не по сравнению со свиньями Старого Света. Матерого самца самого большого из вымерших видов пекари можно было бы навьючить на крепкого мула целиком, не расчленяя.

Однако Южная Америка долгое время была местом эволюции причудливой изолятной фауны. И некоторые ее представители могли выглядеть более-менее «свиноподобно». Во всяком случае, для перуанских плантаторов и их работников (сам Чуди, повторимся, этого кабана-великана не видел).

Прежде всего это пиротерии. Раньше их внешность реконструировали с буквально слоновьим хоботом, сейчас большинство палеонтологов считает, что речь идет скорее о «хоботке» вроде того, что есть у тапира, и выглядел зверь как что-то среднее между огромным тапиром и кабаном, точнее пекари (верхние клыки направлены вниз). При длине 3 м и высоты в плечах 1,5 м взрослый пиротерий имел голову даже более весомую, чем по силам нести мулу, а вот молодой или измельчавший — в самый раз. Небольшой криптозоологический штришок: пиротерии описаны известным аргентинским палеонтологом Флорентино Амегино, который, кроме работы по основному профилю, немало сил посвятил сбору данных о южноамериканских криптидах…

Правда, пиротерий — очень древний зверь: находки его старше 25 млн лет. Нет ли кого поближе к нашему времени?

Может быть, токсодон? Последние его находки датируются 12—11 тыс. лет назад: время прихода первых индейцев… Надо думать, потому находки и стали последними.

Похож он, правда, скорее не на свинью, а на морскую свинку, но поздние пережиточные формы, возможно, обзавелись экзотической внешностью. Да и вообще при столь же носорожьем размере, как у пиротерия, и массивном вытянутом черепе с двумя парами больших передних зубов голова токсодона в пересказе через вторые руки может обрести «кабаньи» очертания…

Не знаем. И, пожалуй, не станем гадать: вряд ли есть основания строить слишком далекоидущие выводы из единичного описания, вдобавок сделанного не самим Чуди.

Но и те описания, которые оставил он сам, заставляют задуматься!