Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 6(80), 2026.

Биографию Уотсона мы ранее уже публиковали, как и один из его рассказов: см. Генри Бреретон Мэрриот Уотсон «Демон с болот». Не будем повторяться. Этот рассказ чем-то напоминает прежде опубликованный: такой же путь по тонкой грани между реальностью и фантастикой, между христианской и языческой мистикой, между необузданной эротикой и чопорной викторианской респектабельностью…

Её явный испуг заставил меня рассмеяться и сделать ещё пару шагов вглубь леса. Я позвал, но она застыла на белой дороге. Вернулся к краю прогалины и взял её за руку.

— Пойдём, — сказал я, — забудь нелепое поверье. Ты постоянно ходила этой тропой; так короче до деревни.

— Сегодня Сочельник, — она вздрогнула.

— И что с того? — хмыкнул я. — Лес одинаков что перед Рождеством, что в середине лета.

Она покачала головой, но я видел, что уже готова сдаться.

— Тут древнее захоронение, — сказала она, — где до сих пор лежат обезображенные кости живших до Христа.

— Каждая пядь зелёной земли скрывает под собою тлен, — ответил я. — Пойдём; белая дорога даёт утомительный крюк в долину.

— Говорят, — продолжала она дрожащим голосом, — говорят, что злые духи завладевают сим местом этой ночью. Они исчезнут с полуночными колоколами на целый год; но лишь в Сочельник им дано бродить на воле.

— Понятно, — рассмеялся я, — таков их протест против Спасителя. Но пойдём; поднимается ветер, и на пустошах назревает буря.

Она смотрела на меня испуганно бегающим взглядом, и юбки развевались среди папоротника. Пока она стояла в молчании, в моё сердце вошло яростное желание её, что так долго билось в моей душе. Я схватил её за руку и, склонившись, удержал изумлённый взгляд своим. По лицу её разлился тихий покой; тёплая кровь затрепетала в пальцах; я знал, что она — моя пленница, а она знала, что я — её. Лишь несколько кратких секунд, а затем вздох, словно далёкий голос какого-то заключённого духа, сорвался с её губ; и я мысленно последовал за ходом её мыслей. Разжал хватку её руки, но прежде, чем та успела выпасть, трепет пробежал по её телу, и пальцы сжались вокруг моих лёгкой судорогой. Экстаз охватил меня, и она покачнулась в моих объятиях, безвольная и бесстрашная. Высшее наслаждение того мгновения трогает меня до самой глубины души даже сейчас. Я прижал её к себе и бормотал слова нежности. Она отстранилась, тревожно глядя на меня.

— Ты женишься в этом новом году, — сказала она серьёзно. — Так предписано. Что подумает она? У тебя есть честь. Ты безумен и заразил безумием меня. Всё злые духи поля сего, — и она содрогнулась.

— Да не быть мне рабом нелепого понятия о чести, — вскричал я. — Зачем человек связан обязательствами с детства? Пусть отцы наши объявили нам, — разве должны мы принимать всё просто с их слов? Я жил как глупец…

— Но умрёшь как человек чести, — прервала она мой пыл.

— Скорее уж, — сказал я, — как человек со вкусом. — Я снова заключил её в объятия, и её бьющееся тело уступило моей неистовой страсти.

— Помни, — прошептала она. — Ах, помни.

— Нет ничего непоправимого, — ответил я. — Веселье ждёт через неделю. Ей нет до меня дела; а я, даже в час сей, вижу глупость послушания. Твоя любовь вывернула поток жизни моей из русла гладкого и узкого. Вот и всё. Лучше довольство двух сердец, чем самое пустое тщеславие.

Она не подала знака, но казалось, что сдалась моим мольбам.

— Мы пойдём тропой через лес? — спросил я, лаская её.

— Да, — прошептала она едва слышно.

Серые облака стаями неслись по луне, и ветер неистово завывал в ушах, когда мы вошли под защиту сосен. Над пустошью, что простиралась одиноко к чёрным холмам, резвился ветер и мчался к дальним окраинам долины; а когда обернулся я на самом пороге леса, мне показалось, будто равнина отдалась во власть множества буйных обитателей — столько движения и суеты виднелось среди папоротника и утёсника. На опушке леса прямые колонны елей скрипели, но внутренние глубины возлежали притихшие и тёмные, укрытые в покатой низине. Думаю, шум свирепого ветра, дувшего ледяным дыханием, придал ей чувство безопасности; ибо, хоть нас теперь и нельзя услышать без крика, она безмятежно прильнула к моей руке, а короткие проблески света сквозь летящие облака открывали нежную и счастливую улыбку, скользившую по её лицу. Что до меня, то я обрёл теперь свой мир и стал его истинным капитаном. Лес ревел в ушах; мы выскользнули из объятий бури и спустились в безмолвный уголок, древнюю усыпальницу древних народов. И здесь произошла великая перемена. В тишине я мог слышать, как ветер воет на пустоши, а звук наших шагов резко отдаётся среди безмолвия. Во мне оставалось место лишь для единственной жгучей мысли; однако на мгновение странность невыразимого безмолвия пронзила мой разум, и я с постыдной радостью заметил, что прежние страхи возвращаются к ней. «Она прижмётся ко мне крепче», — подумал я и преисполнился непомерным восторгом от её прикосновений. Внезапно, когда мы оказались примерно в сердце чащи, среди мёртвых листьев поднялись лёгкие шорохи, а в голых ветвях — тонкий свист. Она в ужасе вцепилась в меня, а я нежно успокоил её.

— Ничего, любовь моя, — сказал я, — просто ветер ворвался в долину.

— Могилы разверзлись, — выдохнула она. — И духи вышли.

Она отвернула лицо вбок, в сторону нарастающих звуков, что, казалось, ползли по земле; мёртвые листья скользили, шипели. Она пригнулась ко мне, руки обвились вокруг моей шеи; но глаза оставались обращёнными к ползучему шуму.

— Милая, — сказал я, — будь храброй.

Но бешеный шквал наполнил воздух, мощный ветер разорвал кроны деревьев; пустота визжала и стонала над нами, и тысячи бормочущих голосов насмехались над нами в ветвях. Перед взором моим не оставалось ничего, кроме недвижного леса и пустого неба; уши заполонили неисчислимые неистовые звуки. При первом же проявлении странного присутствия издала она тихий крик и крепче прижалась ко мне; а затем вспышка застлала мне глаза, и в то же мгновение руки её оторвались от моей шеи, и с долгим воплем ужаса побежала она вниз глубокими тропами и исчезла в лесу с шумами вместе.

Когда овладел я вполне своими чувствами, то собрался с силами и поспешил за ней. Путь её вёл через крутой склон, где рухнул я в адскую черноту, где подлесок густо и отвесно вставал со всех сторон. Охваченный колючим ужасом, звал я во весь голос, и гул пробудился в овраге; но не мог разглядеть ни единого признака её, и роща теперь была так же пуста и тиха, как церковный двор под луной. В отчаянии бежал я по тропе, безответно взывая к ночи, и вскоре вырвался на луга, раскинувшиеся позади деревни. Здесь тоже всё было тихо, хотя облака неслись по небу и морозные огоньки мерцали в далёких строениях. Я простоял несколько минут в страхе и нерешительности, во власти нарастающего ужаса, когда вдруг раздался внезапный треск ветвей, и увидел я, как выскочила она из густого кустарника. Явление столь внезапное, что я отпрянул на миг, но, тут же опомнившись, бросился навстречу, охваченный трепетом радости. В беге являла она фигуру жуткую: волосы струились за спиной, платье в беспорядке на груди, руки судорожно сжимались в воздухе. Так и пронеслась бы мимо меня в панике, не останови я её рукой. Она замерла, задыхаясь и широко раскрыв глаза, глядя на меня обезумевшим, но ликующим взглядом.

— Любимая, — сказал я, — ты поступила очень глупо, поддавшись страху, — и попытался заключить её в объятия.

Она разразилась смехом, журчащим и сладостным, продолжая пристально смотреть на меня из-под немигающих век. Мысль, что пришла мне тогда, полнилась ужасом невыразимым, и я следил за ней в благоговейном страхе. Глаза сияли призрачным огнём; губы приоткрылись, казалось, в насмешливой улыбке; а распущенные волосы извивались, вздымались рваными волнами. Лицо стало лицом пылающей менады.

— Сердце моё, — сказал я в смятении, — будь моей, будь снова моей. Ради Бога, — вскричал я, — закрой глаза и приди ко мне! Вспомни, мы были в краю любви ночью этой.

— Я помню, — ответила она, и голос пронзительно звенел в воздухе, — что ночью этой мы были с мёртвыми.

Она откинулась назад и рассмеялась, и я увидел, как колышутся пряди, извиваясь и крутясь, словно змеи на голове Медузы. Смех сотрясал её, и, вырвавшись от меня, унеслась она в ночной пляске по лугам. И тогда я понял, что примитивное местное суеверие истинно и что дьяволы древнего кладбища вползли в её волосы и глодали её мозг.

Рождество стало для меня временем сомнений и муки. Я не имел вестей от любимой, зато приходило множество утомительных посланий от будущей жены моей. В нетерпении бился я между мыслями о той и другой, зависая в равновесии, не в силах решиться. Прежде мой курс казался ясным — ясным и хлопотным; освободиться от обременительного обязательства мудрее, чем рухнуть в безрадостный брак.

Но теперь я ни в чём не мог быть уверен, ибо отлучившая меня от долга пребывала во власти Зла столь грубого, что лишило её человечности. И по мере того, как неделя стремилась к Новому году, положение ухудшалось. Повсюду слышал я о напасти, постигшей её семью, и вся округа жалела её. Весь день, как я слышал, она оставалась дома, распевая (шептались люди) богохульные и отвратительные песни, к тревоге родителей; но по ночам, когда звёзды зажигались в полную силу, бродила снаружи, в рощах, буйная и безумная. Слишком горестные для меня вести, и являлся я в парк при восходе луны, чтобы получить сведения более достоверные. Во время вылазок увидел я её однажды, и зрелище вышло жалостным и отвратительным. Не то чтобы её ужасные обитатели лишили красоты; та оставалась неизменна — более того, скорее вознесена безумием до неестественной славы. Но видеть, как дико летит она среди деревьев, как огромные насмешливые глаза сверкают под звёздами, а дьяволы пляшут в волосах, — всё охватило меня таким чувством ужаса, что бежал я, пристыжённый и больной. Она махнула мне рукой, проносясь мимо, запрокидывая лицо и крича в небо. После этого надежды у меня не осталось, но, вернув себя на прямую линию долга, с тяжёлым сердцем начал я готовиться к свадьбе.

И в первый день Нового года я должен был окончательно отречься от своей драгоценной надежды и начать жизнь свежую и безрадостную с моей холодной невестой. Дело зашло столь далеко, что должно было достигнуть конца. Стояло яркое белое утро (ибо снег выпал загодя), когда вошёл я в маленькую церковь, безгласный перед уготованной мне судьбой. По мере того, как продолжалась служба, жалкое притворство, и с её стороны, и с моей, стало почти невыносимым, и, думаю, никогда ещё не навязывался брак слушателям столь равнодушным. Но незадолго до конца, когда мы ещё находились близ алтаря, из задней части церкви донёсся резкий звук, и, быстро обернувшись, я увидел её идущей по проходу. Она двигалась медленно, словно с каждым шагом преодолевая невидимое сопротивление; её волосы извивались кольцами на непокрытой голове; леденящие глаза устремлены на меня. Я издал короткий крик, но она не обратила внимания, лишь глядела взором диким и борющимся, пока влекла себя к алтарю. Церковь наполнилась испуганным ропотом. Я шагнул к ней. Но у алтарной ограды, там, где большой медный крест возносится под эркерными окнами, она внезапно упала на колени. Я смотрел на её лицо. Дьяволы плясали в волосах; волосы мягко шевельнулись, а затем мягко и пышно рассыпались по её шее; она содрогнулась и закрыла лицо руками. А когда подняла его вновь, то с тихой улыбкой любви устремила на меня взгляд глаз, влажных от слёз и полных безотрадной и безнадёжной боли.

Перевод с английского Антона Лапудева