Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 10(84), 2026.

На стенах самого высокого домика прежние капитаны оставили множество надписей, но большую их часть затем затерли. Осталось только три:

— Не помогай тем, кто не готов помогать себе сам.

— Не бери в долг, если не сможешь заплатить.

— Не верь тем, кто старше четырнадцати.

Последняя заповедь нервировала Мору: ему через полгода должно было исполниться пятнадцать. По правилам Лесного Народца он уже сильно пересидел в капитанах, и единственное, что его спасало, — это то, что Фенька, Птах, Козлик и Мелкий единым фронтом вставали против любой попытки переворота. Даже если инициатором был он сам. Мора помнил, как Козлик после еженедельного вече, где он допустил возможность смены власти, подкараулил его и со словами:

— Что, кэп, устал, мнэ-э-э? — влепил ему последовательно вначале передним левым копытом в «солнышко», затем правым в левую челюсть и напоследок добавил с нижнего правого копыта под колено. — Не вздумай нас бросить, мнэ-э-э!

Ситуация осложнялась тем, что с одной стороны напирала команда сильно увеличившегося Речного Сестробратства, с другой требовала дань Горная Империя и даже из-под земли лезли Адские Гончие, норовящие украсть кого-нибудь из младших.

— Мора! Ты там один? — Сверху, прыгая по веткам, на которых бы и воробей не удержался, спускался нескладный белобрысый худой Птах. За несколько секунд он добрался до капитанского домика и нырнул в узкое окно, хотя рядом была открыта дверь. — Там братья Свины Лешку поймали и гнобят.

— И что? — проворчал Мора. — Я Лешаку говорил: «Пойди в отмах хоть раз». У меня вон заповедь!

Он махнул рукой в сторону «Не помогай…». Птах скривился. Мора, в принципе, его понимал. Леха-Лешак был из их «команды» — всегда помогал, брал самые неудобные часы дежурства во время осады или набега. А братья Свины — которые вообще и не братья, и не свины, а один, судя по всему, орк, а второй — оборотень-медведь — вечно доставляли проблем. Старший еще и гнал из желудей отвратное алкогольное пойло, а младший набивал желающим уродливые татуировки.

— Ты раньше таким не был. — Птах выскочил обратно в окно.

Мора сплюнул воздухом, без слюны, вышел в дверь и побежал, тщательно выбирая маршрут, по низам. В отличие от легких Феньки и Птаха, бегать, едва касаясь ветвей, он не мог. Пару раз даже падал, неудачно поставив ногу — благо без свидетелей. Но себя-то не обманешь!

— Стоять, я сказал! — Птах уже влез в разборки, закрывая собственным телом Лешака. — Только попробуй!

Они стояли около вечевого дуба, на земле — скорее всего, после долгой погони по ветвям. На земле за десятки, а то и сотни лет существования Лесного Народца настрогали, выкопали, вырезали и натянули бесчисленное множество ловушек. Большую часть их за давностью лет никто и не знал, так что вниз спускались только по большой нужде. Ловушки на местном языке назывались «засады», и в команде Народца всегда ценились мастера, которые чинили старые и стропалили новые. Да в общем-то и сам Мора время от времени спускался вниз и когда с ловкой Фенькой, когда с расчетливым быстрым Мелким настраивал ямы с кольями или натягивал ветви так, чтобы они сшибали с ног неосторожно ступивших в чужой лес.

— Э-э-э, кэпитэн, — с ударением на каждую «э» произнес Свин-старший, заметивший прибывшую к его жертве подмогу. Гигантские клыки мешали ему нормально разговаривать и порождали странный акцент. — Это нэ твэя битвэ!

— А нету никакой битвы, — Мора спрыгнул на дубовый корень, опасаясь ступать на землю. — Товарищ оступился, упал вниз, в кучу засад. Я ему помогаю.

Он прошел мимо Птаха, подхватил под мышки Лешака и закинул его к нижней ветви, затем сам, упершись в выемку в мощном стволе, ловко взобрался вверх.

— Лешак должен нам, Лешак братке лук сломал! — заревел Свин-младший. — Мы его прикончим! Ты не сможешь за ним все время следить!

— Да он сам об меня свой лук сломал! — крикнул в ответ Леха, не забывая карабкаться наверх.

— Молчи уж, — буркнул Мора, догоняя Леху-Лешака.

Лет до десяти почти все выглядят как люди — за редким исключением типа того же Свина-старшего, у которого клыки с детства выпирали так, что и жрать неудобно, и говорить погано. А вот потом в ком-то начинала «играть» кровь и становилось ясно, какого он рода. У других проявлений было меньше, и от них зависело — покажут, кто они есть, или же будут скрывать. А третьи и сами до последнего не догадывались.

Лешак был из первых — у него прям в десять лет на голове выросли мох и ветки, и он начал иногда замедляться, а если прислонялся к дереву, то через пару минут уже и не отличишь, где Леха, а где ствол. Ну, то есть леший и леший, только мелкий пока. Козлик поначалу переживал, когда руки и ноги превращались в копыта, а потом принял себя и даже отчасти наслаждался своей сатирской мощью. Фенька и Птах были из вторых — явно какие-то птицы-оборотни, не особо скрывающие это, но и не выпячивающие. А Мелкий и Мора — из третьих, про которых непонятно, кто они и зачем.

— Где ты на них наткнулся? — спросил Мора Леху-Лешака.

— У школы, меня Фенька просила еды детям принести.

Если бы Мора знал предысторию, то сразу бросился бы спасать Лешака. Потому что есть перед глазами пример оскотинивания команды — те же Адские Гончие. Два или три поколения назад у них по какой-то причине перестали учить детей читать-писать и складывать цифры, и вот — сейчас они говорят простыми фразами и, по слухам, из-за того, что у них не хватает мозгов добраться до еды, дошли до каннибализма. А через пару поколений даже если не вымрут, то превратятся в животных.

Братья Свины нарушили негласное правило: напали на волонтера. Волонтеры — это те, кто без дополнительной платы от команды занимается младшаками. Фенька, к примеру, за свое учительство имела и статус, и еду. И, даже если бы она не считалась девушкой Моры, все равно никто бы на нее не посмел напасть — потому что за такое на вече потом копыта-то пообломают.

А волонтеры — те, кто учат каким-то прикладным вещам, чинят школьные домики или вот, как Лешак, собирают для детей еду, — они вроде как в стороне. Те, у кого есть соображение, их не трогают, а те, у кого нет, — лезут со словами «а че такого» и «ну он же не учитель». И в целом, если не вникать — ну да, Лешка же сам вызвался. Вроде как есть все основания сказать про него — ну, по мнению Свинов, — что он не Лешка-Лешак, а Лешка-Лошок, на котором ездят, а он и рад.

А для Моры это то самое тонкое место, когда если он оставит все как есть, то завтра никто уже ничего чинить и приносить не будет, а послезавтра и школы никакой не будет, а будут сплошные свины и получится не Лесной, а Гнилой Народец.

— Зайди ко мне завтра вечером, — сказал Мора.

А сам двинул к школе.

— Норм разобрали. — Мора даже не заметил, как его нагнал Птах. — Но надо было вломить хотя бы старшему Свину хотя бы разок.

— За что?

— За то, что он на нашего Лешака напал.

— Ну я вроде как капитан и для Лешака, и для Свинов, и для Урды, будь она неладна, и даже для всех семнадцати пивных троллей, которых вечно приходится отселять подальше, потому что те, кто их видит, сразу пьянеют. Какой я буду капитан, если начну защищать одних и наказывать других просто потому, что они мне нравятся или не нравятся?

— Нормальный, — пожал плечами Птах. — Все так делают. Ну а какой смысл дружить с капитаном, если он потом тебя кинет, чтобы защитить каких-нибудь свинов или урд? Очнись, кэп, ты не туда гребешь!

С этими словами Птах толкнул Мору в плечо — вроде как легко, почти незаметно, — но выгадав момент, когда капитан был в прыжке между ветвями. Благо прыгали не по самым низам, поэтому удалось выправиться и не упасть на наполненную засадами землю.

И было непонятно: то ли Птах сделал это специально, типа «не отрывайся от корней, подстрелят в полете», то ли Мора слишком много думал там, где ничего такого и не было. Путь пролегал через яблоневую рощу — здесь пришлось спуститься вниз, туда, где была натянута веревочная «дорога». Это место находилось в самом центре земель Лесного Народца, и в случае неудачного хода войны противник именно сюда зашлет своих мелких с сумками, чтобы те набивали их едой.

Против такого еще до Моры придумали, что все яблоневые ветки были ненадежны, а внизу — множество ловушек-засад. И только зная, где висит веревка-дорога, можно было пройти через рощу без потерь. Впрочем, в обычное время — не в сбор урожая — через рощу никто не ходил, это была вроде как запретная зона, в которой всегда находился кто-то из самых сильных старшаков.

— Мнэ-э-э? — донесся удивленный возглас Козлика, заметившего капитана.

— Дорогу сокращаю, — ответил, проносясь мимо, Мора.

Это тоже нехорошо: правила вроде как для всех. Но, если есть возможность и при этом никому не мешаешь — сложно не нарушить. А потом еще раз, и еще, и немного помешать тоже не страшно, ты же ради всех, а потом и ради себя немножко, и не немножко. И только одно хорошо — до шестнадцати никто не остается, все исчезают в сиянии радуги, перемещаясь в мир взрослых.

— Фенька! — крикнул Мора, видя, как невысокая рыжая девчушка в сером платье выходит из классного домика в окружении галдящего молодняка.

— Не «Фенька», а «Фения Карловна», — сказала она степенно, гладя по голове стоящую рядом девчушку. — Дети, как я вас учила?

— Разговор есть, — Мора, чуть замедлившись, схватил ее за руку и потащил. А в это время мелочь, вдохнув побольше воздуха, немного невпопад заорала:

— Добрый день, господин капитан!

Тем временем Фенька несколько раз попыталась вырваться из хватки Моры — но скорее для вида, потому что он знал истинную ее силу и что, если она захочет — он ее не удержит. Потом помахала детям рукой, дождалась ответного «До свидания, Фения Карловна» и наконец побежала за Морой в его темпе. Бежали некоторое время, довольно быстро стало понятно, куда — к старому вязу над обрывом.

Это было «их» место. То, где Фенька полтора года назад сказала ему, что любит его, и тут же заявила, что им не суждено быть вместе и что они должны немедленно расстаться. Мора, конечно, в целом одобрял ее тонкую душевую организацию и готов был ей подыгрывать. Но тогда натурально взбесился, вжал ее в угол, схватил за руки, которыми она несильно его отталкивала, и, оказавшись на расстоянии дыхания от нее, не понимая, что делать дальше, от шока впервые поцеловал.

Иногда он думал, что это и было ее планом: подтолкнуть нерешительного ухажера к переходу на новый уровень. Потому что с того дня он уже решительно брал ее за руку, а на дружеских посиделках спокойно обнимал, позволяя Феньке уютно устроиться у него под мышкой.

Но в то же время порой он ловил ее странный взгляд, за которым он чувствовал то самое «люблю, но брошу, но не сейчас, сейчас не могу». Что еще хуже, Мора не знал ее точного возраста — ей могло быть и четырнадцать, и пятнадцать, а значит, она в любой момент могла раствориться радугой. И тогда если с самим собой он как-то мог договориться, то с детьми непонятно что делать: Фенька являлась не единственной, но основной учительницей, на которой все держалось.

— Зачем мы здесь? — спросила она тихо, когда Мора устроился на ветви, посадив ее к себе на колени и обняв.

— Надо поговорить, — ответил он в тон ей.

Фенька явно занервничала.

— Мне тоже надо с тобой поговорить, — сказала она. Мора глубоко вздохнул, затем зарылся носом в густые рыжие волосы и сделал глубокий вдох, ощущая одновременно запах листвы, старых прогоревших углей и чего-то легкого цветочного. — Отстань, я давно голову не мыла.

— Надо Леху-Лешака поставить учителем. Пусть объясняет детям, как ставить засады.

— Зачем? — Фенька нашла в рукаве рубашки Моры выбившуюся нить и потихоньку вытягивала ее, наматывая на палец.

— Его сегодня Свины поймали у школы.

— Ну так накажи Свинов, — сказала Фенька. — Это твои проблемы.

— Они вроде как ничего не нарушили…

— Попроси Козлика, он за Леху им глаза на задницы натянет.

Мора сжал зубы. Он видел, что никто не воспринимал его всерьез как капитана. Ни свои, ни чужие. А ведь это не просто номинальная должность, это еще и ответственность, и представление всего народца перед окружающими командами.

— Я должен решать все вопросы по правилам, — сказал он.

— Ну тогда введи правила, которые будут тебе нужны, — она обернулась и посмотрела ему в лицо. — Ты прямо не представляешь, какой ты хороший! Но при этом прямо ужасно глупый. Решаешь какие-то сложные проблемы, а простые не можешь.

Мора понял, что с Лехой она ему не поможет. По тому, как Фенька задержалась в позе с повернутым к нему лицом, он понял — пора целовать. На некоторое время беседа прервалась, мир вокруг закружился, внутри что-то распирало.

— А вот представь, — сказала она через некоторое время, отдышавшись. — Если бы был кто-то, кто умеет обманывать систему. Он взрослеет, но в последний момент не уходит с радугой, а превращается в ребенка и снова переживает детство, полностью сохраняя память, и так каждый раз.

— А смысл? — спросил Мора.

— Ну, взрослым же быть ужасно. Ты всегда всем должен. Семья, работа, деньги, власть, традиции — ты превращаешься в стрелу. Ее выпустили вперед, и у тебя больше нет своей жизни. Только чужие ожидания, которые ты можешь либо не оправдать, и тогда ты для важных для тебя станешь никем, либо оправдать, и тогда ты сломаешь себя и для себя будешь никем. А если нет хорошего выхода, то почему бы не остаться навечно ребенком?

— Да ну, глупость какая, — рассмеялся Мора. — Это у детей как раз нет ничего, ни сил, ни влияния, ни денег, ни возможностей. Мы, как лягушки, сидим в колодце, изредка наблюдая луну и не представляя всего разнообразия мира, который находится за стенками нашей тюрьмы. Я бы хотел повзрослеть вместе с тобой, завести детей, заняться своим делом, стать примером для всех.

Некоторое время они молчали. Мора хотел было извиниться, он с некоторым запозданием понял, что Фенька хотела сказать что-то важное, а он назвал это глупостью и не дал ей раскрыться. Но, с другой стороны, это же и правда была глупость и отчасти безумие: бояться стать взрослым — это все равно что бояться завтрашнего дня. Никто ведь не боится, что наступит завтра, правда?

— Это, наверное, потому, что каждый из нас чувствует что-то через своих родных, — сказал он после нескольких минут неловкого молчания. — То, чему в школе не учат, но мы откуда-то знаем. Все эти слова, которые нам понятны. То, что Урда пытается продавать свое тело, младший Свин делать татуировки, а старший — гнать самогон, хотя никто их этому не учил.

— К чему ты это? — холодно спросила Фенька.

— Ну, мои знания, то, что есть во мне, говорят, что впереди счастье и простор. А твои знания, которые сидят внутри тебя, что там — обрыв и ничто. Точно не знаем ни ты, ни я. Но я — за то, чтобы рискнуть. Я готов сделать шаг вперед и могу сказать, что хочу защищать тебя как часть своего будущего.

Фенька заворочалась у него на коленях, устраиваясь поудобнее. Некоторое время он ждал, что она что-то скажет, но она молчала. Потом сказала:

— Странно, что Речные Сестробратья не нападают, их уже сильно больше, чем может прокормить река.

— Нападут — отобьемся, — ответил Мора. Война его беспокоила меньше всего.

— Конечно, отобьемся, — ответила Фенька. — Они нападают именно для того, чтобы проредить свои ряды. Их становится слишком много, они живут плохо, нападают, несут потери, отходят и живут хорошо.

Мора попробовал вспомнить, когда же сестробратья нападали последний раз. Получалось, что лет семь назад, когда он был совсем мелким. А до этого — вообще неизвестно когда. При этом Фенька говорила об этой истории так, будто она регулярно повторяется. Ну, может, ей об этом прошлая учительница рассказывала, а той — позапрошлая?

— Мне пора домой, — сказала Фенька. — Прости. И еще, можешь называть меня при детях Фенией Карловной?

— Нету ведь никакого Карла, — ответил ворчливо Мора. — Ну, то есть он, может, и есть, но мы не знаем имен своих родителей, мы появляемся в одинаковых люльках трехлетними на рассвете на вечевом дубе вместе с полезными вещами…

— Просто сделай так, — сказала она и, высвободившись, встала и уперлась ему в грудь: — Не провожай.

Мора знал: если бы он все же пошел за ней, она не была бы против. А потом бы они долго целовались около ее домика, и, кто знает, может быть, на этот раз… Но у него появилась мысль, которую он должен был срочно проработать, иначе, поразмыслив, он в итоге от нее откажется и — кто знает — не станет ли все сильно хуже?

Дождавшись, что Фенька ушла, Мора спустился с обрыва и побежал, пригибаясь, вдоль реки к деревне Речных. Раньше он бывал там не раз и не два, но так близко, как сейчас, не приближался. Речных действительно было очень много: взрослых, способных драться, — это от одиннадцати до пятнадцати — около трехсот, и мелочи еще сотен пять-шесть.

Большая часть с виду была голодной. Многие рыбачили с берега или лодок. Но в целом от деревни чувствовался дух неустроенности, неуверенности. Мора опасался, что у Речных сменился капитан. С Топцем у него был хоть какой-то контакт. Раньше они пару раз встречались по торговым делам через парламентеров на опушке, но последнее время как-то не складывалось.

После получаса ожидания Мора увидел Топца, идущего по берегу и ругающегося с двумя рослыми собеседниками. Топец был очевидным утопцем — с перепончатыми руками и лысой склизкой башкой. При этом он был грамотным и неглупым, и, если выбрать собеседника между братьями Свинами и кем-то вроде Топца, для Моры выбор был очевиден.

Отголоски спора едва долетали до Моры, беседа то успокаивалась, то вновь становилась яростной. Устав от ожидания, Мора вынул из рукава длинный отрез ткани, нашел кусок нетвердого песчаника величиной с голубиное яйцо и, раскрутив пращу, выстрелил, тут же пригнувшись.

Попасть в человека с двадцати метров тяжелым камнем несложно. Вот попробуй попади легким, который норовит по пути развалиться или свернуть! Но Мора был опытным стрелком, отчасти именно потому пост капитана оставался за ним: даже самые глупые прекрасно понимали, что с самым опытным пращником в лесу лучше не ссориться.

Топец заозирался, быстро завершил разговор, после чего решительно направился в сторону Моры. Подошел почти вплотную и отвернулся, делая вид, что разглядывает рыбачьи лодки на реке.

— Чего хотел? — спросил он ворчливо. Он был стариком — ближе к пятнадцати, чем к четырнадцати.

— А вот представь, как славно было бы, если бы наши с тобой стороны сшиблись и при этом кто-то, кто доставляет тебе проблемы в твоем лагере, крепко получил бы по затылку от нас, а кто-то, кто мешает мне среди моих, получил бы от вас.

— Насколько крепко? — заинтересовался Топец.

— Вплоть до смерти, — не стал скрывать Мора.

Утопец некоторое время ковырял босой перепонистой ногой песок, а потом сказал:

— А ты подлец… Но такой правильный.

— У нас есть заповедь — «Не верь тем, кто старше четырнадцати».

— Я согласен, завтра утром будет наш дозор у вас на опушке, полтора десятка человек. Твоя задача — вывести свой отряд напротив нашего, драку мы начнем. Тот, кто будет от нас в красной шапке, не должен выжить.

— Принято. — Мора удивился, насколько легко у него вышло договориться с Топцем. Всяко легче, чем с Птахом, Свинами или Фенькой. — От нас надо бы крепко помять братьев Свинов. Старший — с клыками…

— Не рассказывай. Я знаю этих братьев, они продавали моим людям самогон, трое отравились, один месяц не мог встать.

Топец плюнул в ладонь и протянул Море. Тот внутренне скривился, но повторил жест, не вставая с земли. Пожали руки, скрепляя договор.

Сложнее всего оказалось найти братьев, а затем объяснить им, почему должны идти в дозор именно они, именно утром и именно завтра. Чередуя угрозы с лестью и уговорами, Мора смог заставить их согласиться. Под конец он уже ненавидел и Свинов, и утопца, который назначил встречу на утро, и даже себя за то, что он придумал это все и так криво исполнил.

В итоге он спал всего часа три, да и то — нервно. Утром побежал обратно к братьям, расталкивать их и напоминать про уговор. Потом к дозору — от старших им руководил Мелкий, в четырнадцать выглядящий не старше десяти, но берущий свое рассудительностью и логикой.

На опушку вышли к рассвету, Мелкий сразу увидел вдали дозор Речных Сестробратьев и предложил остаться в лесу, на деревьях, где их команда имела преимущество. В этот момент Мора вдруг понял: не хватает ему духа на то, чтобы довести до конца эту историю. В конце концов, не такая уж гниль эти братья, да и не убьют они Леху, ну максимум побьют пару раз, а потом уж как-нибудь договорятся, а что Птах и Козлик будут недовольны кэпом — ну так в общем-то всегда для всех идеалом быть и невозможно…

— Ты че, боишься этих лысых? — удивился Свин-младший.

— Эти пэрни этбросэ, — протянул старший, и раздраженный Мелкий, даже не пытаясь выяснить, кто именно отбросы — они или противник, — махнул рукой: мол, выходим на опушку.

Спустились с деревьев, прошли метров сорок, встали напротив речных. Стояли пару минут, пока Свин-младший, выйдя вперед, не махнул резко рукой, переломляя ее в локте и прикладывая вторую в оскорбительном жесте. Сразу после этого в рядах противника раздался крик, и один из полутора десятков дозорных оказался окровавленным — кровь хлестала у него изо лба.

Мора сразу удивился двум вещам — во-первых, откуда во лбу столько крови? А во-вторых, как это Свин-младший умудрился… Но, пока он пытался сообразить, речные заорали и яростно кинулись вперед, доставая дубье, ножи и кастеты.

И уже не было никакого смысла пытаться понять, что и почему происходит. Достав из рукава пращу и из кармана наточенную каменную звезду — такой же три месяца назад Мора свалил лося, — он выцелил гигантского четырехрукого парня в высоком красном колпаке. «Не думать, главное, не думать», — красношапочный бежал впереди всех, в каждой руке у него было по тяжелой палке, и он выглядел как бог войны.

Ровно до того момента, как Мора влепил ему тяжелую, грамм в двести, каменную звезду в нос. Тот смялся вглубь и окрасил лицо в красный — под цвет шапки. «Спасти Свинов», — мелькнуло в голове Моры, но он тут же понял, что это бессмысленно. Топца среди противников не было — значит, он поручил задачу кому-то из своих людей.

«У него есть те, кому он может поручать такие вещи, и он еще меня называл подлецом!» Мора сам не понимал, то ли он обвинял Топца, то ли завидовал ему. А через мгновение стороны сшиблись, и уже не оставалось ничего, кроме как достать дубинку, закрепленную в петле на поясе, и попытаться выйти из схватки с минимальными потерями.

Сшибка заняла не больше пары минут, но, когда стороны разошлись, на земле остались трое — красношапочник и пара братьев-Свинов. Красношапочника утащили свои, Свинов проверил Мелкий.

— Если бы не они, мы бы и не дрались, — сказал он тихо. — Кэп, что скажешь?

— Погибли в бою за Лесной Народец, — сказал Мора веско. — Будут похоронены с почестями. Отнеси их в буковую рощу.

В мирное время дети умирали редко, а из Лесного Народца даже и в военное — нечасто. Иногда кого-то из мелких крали Адские Гончие, разменивая подчас десяток своих на одного из Народца. Но вот именно чтобы свои умерли за своих и на родной земле — такого почти и не бывало. Однако именно на такой случай была буковая роща на холме.

Мора пошел к себе, собираясь попытаться уснуть, когда к нему прибежали несколько мальков из учеников Феньки.

— Фения Карловна не пришла на занятия!

К ней можно было относиться по-разному. Иногда она выдумывала какие-то совсем странные вещи, иногда говорила не то, что думала, но словно бы желая, чтобы Мора сам догадался, чего она хочет. Но вот чего у нее было не отнять — так это ответственности за детей.

Она не то что не пропускала занятий — даже не опаздывала!

Он вышел, прыгая по ветвям, затем ускорился, еще быстрее, еще! Рискуя упасть вниз, в кучу смешанных старых и новых засад, Мора бежал так быстро, как только мог. И все равно опоздал.

В домике Феньки, чистом и аккуратном, внутри все выгорело напрочь. Не обращая внимания на жар, Мора вошел внутрь, раскаленный воздух обжег легкие. Не было ничего — ни постели, ни трупа, ни даже костей. Такое ощущение, что пламя выжгло все в комнатке до основания, что это был не пожар, а мгновенная вспышка.

— Кэп! — окликнул его снаружи Леха-Лешак. — Тут письмо тебе.

Аккуратным, каллиграфическим учительским почерком на конверте было написано: «Мориа от Фении».

Кто-то другой бы предположил, что Фенька спаслась. Что сейчас вскроются новые обстоятельства, и она найдется, и все будет хорошо… Но нет. Мора знал: раз Фенька не пришла вести уроки, хорошо уже не будет. Он взял конверт, сунул его за пазуху и, буркнув: «Да чтоб вас всех», медленно пошел к старому вязу над обрывом.

Там сел в «их» место и развернул конверт.

«Извини, пожалуйста, но мне правда слишком страшно. Я оказалась не готова. Ты — лучшее, что случалось со мной в этой жизни, а она, можешь мне поверить, была достаточно длинной. Я — феникс и могу возрождаться после сгорания. Это, наверное, должно работать чуть по-другому, но я так сбегаю от неизбежного. Когда чувствую, что вот-вот превращусь в радугу и стану взрослой, я просто перерождаюсь. На всякий случай: да, ты можешь найти меня в люльке на вечевом дубе, мне там три года, и я все помню, но первые полгода-год соображаю с трудом, а потом ты, наверное, уже станешь радугой.

Когда я тебя встретила, то испугалась. Ты был таким идеальным, таким хорошим, что я подумала — вот человек, ради которого я могу смириться с тем, чтобы стать взрослой. И я почти смирилась. Ради тебя. Но все равно страх оказался сильнее. Можно сказать, что я снова и снова получаю свой аттестат незрелости.

Ты говорил, что мы никому ничего не должны и можем сами жить свою жизнь. Но вот тебе вопрос от меня: все те вещи, которые появляются на вечевом дубе. Одежда, тетради, ножи. Ты ведь не можешь не понимать, что кто-то за это все платит? И они явно ждут, что мы выполним для них что-то.

Мы не имеем права быть собой: мы обязаны выполнять то, чего ждут от нас те, кто дали нам жизнь и одежду. Ценой за выход из этого круга является целый набор конфликтов, как внутренних, так и внешних, от которых можно не избавиться за всю жизнь. Я к этому не готова — и у меня есть способ этого избежать. Правда же, это славно?

Единственное, что мне не нравится, — это то, что в моей жизни появился ты и всё сломалось. Извини, но я очень надеюсь забыть тебя за свое следующее детство, может быть, за два или три или хотя бы когда-нибудь.

В качестве извинений — я скажу тебе, кто ты. Сам ты, наверное, так и не понял. Ты — Лихо, самая тихая нечисть, рядом с которой всегда спокойно и уютно. Главное, как говорится, не будить тебя, потому что если разбудить Лихо — то все может пойти наперекосяк.

Например, как у меня».

Мора отложил письмо в сторону. Как ни странно, но ему стало намного спокойнее и проще, когда он узнал, что Фенька не умерла. Потому что где-то глубоко внутри у него еще в тот момент, когда он утром раскручивал пращу, было ощущение, что он заплатит за это.

И, когда пара братьев Свинов легла на холодную землю, это чувство усилилось. А когда прибежали дети, он знал: будет плохо. И вот сейчас, когда все худшее уже случилось и, в конце концов, Фенька — ха, ха, на самом же деле точно Фения Карловна, интересно, сколько ей лет? — жива, то это не самое худшее, что могло быть.

Встав в полный рост, Мора развел руки в стороны, оскалился и заорал:

— Если это цена, которую я должен заплатить за переход во взрослую жизнь, то я готов!

Но, когда в следующий момент его тело начало распадаться в семь цветов радуги, не удержался и зарыдал.