Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 10(84), 2026.
Часть первая. Производственная драма
Беда пришла, как всегда, за три дня до открытия.
Главный инженер НИИ кибернетики и смежных вопросов имени Дзержинского Аркадий Семёнович Кулебякин стоял перед шкафом из нержавеющей стали высотой метр девяносто и смотрел на него с тем выражением лица, с каким смотрят на свежую могилу. Шкаф блестел. Шкаф молчал. Шкаф светился красными лампочками. Он был оснащён фотоэлементами, динамиком, микрофоном и шестью антеннами. На табличке из золочёной латуни значилось: «ЭВРИКА-7. Универсальная отвечающая машина НИИ кибернетики и смежных вопросов. Г. Москва, 1967 г.»
Шкаф категорически отказывался отвечать на вопросы. Он соглашался мигать, гудеть, а при подключении к сети 380 вольт однажды выстрелил искрой в лаборанта Петрушина. Но говорить — нет. Ни слова.
Иногда, когда Кулебякин ругался, лампочки ЭВРИКИ-7 мигали чуть обиженно. Но на это никто не обращал внимания: лампочки у неё мигали всегда.
— Аркадий Семёнович, — осторожно сказал молодой аспирант Витюша Горохов, заглядывая в открытую панель на спине агрегата, — тут написано «магнитофон», а вместо него — катушка от прялки и две консервные банки.
— Вижу, — мрачно сказал Кулебякин.
— А вот здесь написано «процессор», а здесь…
— Витюша.
— Да?
— Замолчи, пожалуйста, и дай мне подумать.
Витюша замолчал. Кулебякин думал. За окном шёл мелкий октябрьский дождь, и где-то в глубине института кто-то самозабвенно играл на баяне «Подмосковные вечера». Жизнь продолжалась. А послезавтра приезжала комиссия.
Комиссия. Это слово Кулебякин произносил мысленно так же, как другие люди произносят слова «инфаркт» или «налоговая проверка», — с придыханием и лёгким посерением лица. Комиссию возглавлял товарищ Бздюков из Министерства, человек с лицом, вырубленным из гранита революционного энтузиазма, который совершенно не понимал, что такое кибернетика, зато прекрасно понимал, что такое «не выполнено».
— Аркадий Семёнович, — снова подал голос Витюша, — а что если… человека посадить?
Кулебякин медленно повернул голову.
— Что?
— Ну, — Витюша покраснел, но продолжал, — шкаф большой. Вон какой. Туда можно влезть. Я пробовал — там даже стул помещается. И если просверлить дырочку…
Секунд десять в лаборатории царила абсолютная тишина.
Потом Кулебякин достал папиросу, закурил, посмотрел в потолок и сказал:
— Горохов, ты идиот.
— Да, — согласился Витюша.
— Блестящий идиот. Где тут у нас дрель?
Операцию по укомплектованию ЭВРИКИ-7 живым компонентом провели в ту же ночь. Компонент звали Василий Никодимович Тряпкин, он работал в институте слесарем-сантехником и обладал рядом уникальных качеств: во-первых, умел молчать о том, о чём надо молчать (двадцать три года брака научили); во-вторых, был человеком начитанным — по его собственным словам, «прочитал всю библиотеку, что при ЖЭКе»; в-третьих, и это было решающим обстоятельством, — помещался внутрь шкафа, если чуть поджимал колени.
Ему обустроили небольшое купе: складной стул, полочка для термоса, фонарик на прищепке, тетрадка с краткой энциклопедией основных научных терминов, которую за ночь составил Витюша. Микрофон и динамик соединили таким образом, что снаружи голос звучал с лёгким металлическим эхом — вполне убедительно.
В дырочку на уровне глаз Тряпкин мог видеть примерно треть выставочного зала.
— Не высовываться, — строго сказал Кулебякин, — не кашлять, не чихать, не… в общем, ничего органического. Ты даже — не товарищ электроник, ты — машина.
— Понял, — прогудел Тряпкин изнутри. — А если кто спросит про квантовую механику?
— В тетрадке есть.
— А если про колбасу?
— Василий Никодимович!
— Шучу, шучу. Сижу.
Часть вторая. Выставочный день
Выставка «Достижения советской робототехники» открылась в пятницу в десять утра под звуки духового оркестра и речь товарища Бздюкова, который сравнил ЭВРИКУ-7 с Гагариным, Пушкиным и, после небольшой паузы, с маяком.
Зал был украшен кумачовыми лозунгами. Один гласил: «МАШИНА — СЛУГА ЧЕЛОВЕКА!» Другой — чуть менее удачно расположенный прямо над шкафом — призывал: «ДУМАЙ, ТРУДИСЬ, ТВОРИ!»
Тряпкин, сидя внутри с термосом чая и тетрадкой Витюши, слышал сквозь стенки, как народ прибывает.
Первым к ЭВРИКЕ-7 подошёл представительный мужчина в костюме с портфелем.
— Гм. Говорят, она умная. — Он кашлянул. — Ну, товарищ машина. Какова скорость света?
Тряпкин сверился с тетрадкой. «Скорость света в вакууме — приблизительно 300 000 километров в секунду».
— Скорость света в вакууме, — произнёс он в микрофон с достоинством, — составляет приблизительно триста тысяч километров в секунду.
Динамик донёс это наружу с лёгким металлическим призвуком. Мужчина в костюме удовлетворённо кивнул и отошёл, явно рассказывая что-то соседу.
Лампочки на панели шкафа вспыхнули в странном порядке, будто записывал услышанное.
Тряпкин налил себе чаю и подумал, что работа в принципе несложная.
Следующие полчаса прошли вполне приятно. Спрашивали про столицу Франции (Тряпкин знал), про формулу воды (знал), про то, кто написал «Войну и мир» (знал, слава богу, слесарь был начитанный). Кто-то спросил, какая рыба самая большая, — Тряпкин уверенно ответил «кит», потом сам себя поправил в той же фразе: «То есть китовая акула, являющаяся рыбой, в отличие от кита, который вообще-то млекопитающее», — и это почему-то произвело на публику особенно сильное впечатление, как будто умение исправить самого себя было высшим проявлением интеллекта.
Потом кто-то закурил рядом.
Тряпкин почувствовал запах «Беломора», просочившийся через вентиляционные щели, и ощутил привычное першение в горле. Он сжал зубы. Он думал о Родине, о министерской комиссии, о премии, которую обещал Кулебякин.
Но першение нарастало.
— Кхм, — сказал динамик ЭВРИКИ-7.
Публика замерла.
— Кхм-кхм.
Мужчина с папиросой удивлённо посмотрел на шкаф.
— КХМ-КХМ-КХМ, — с нарастающей интенсивностью произнёс динамик.
— Она… кашляет? — шёпотом спросила какая-то женщина.
— Это, видимо, самодиагностика, — немедленно нашёлся Витюша, дежуривший рядом, — реакция сенсоров на загрязнение воздуха! Передовая разработка, между прочим. Машина заботится о собственном техническом состоянии.
Мужчина с папиросой затоптал её и отошёл подальше с видом человека, которому сделала замечание сама наука.
Тряпкин, откашлявшись и выпив чаю, мысленно поставил Витюше пятёрку.
Часть третья. Мальчик
Его звали Серёжа. Ему было восемь лет. Он пришёл на выставку с классом, но немедленно от класса отбился, потому что класс был неинтересный, а шкаф с лампочками — очень интересный.
Серёжа встал перед ЭВРИКОЙ-7, засунул руки в карманы и уставился на неё с выражением человека, пришедшего решить всё раз и навсегда.
— Товарищ машина, — сказал он, — а почему небо синее?
— Рассеивание световых волн в атмосфере, — ответил Тряпкин, вспомнив что-то из научпопа. — Молекулы воздуха рассеивают короткие волны, то есть синие, сильнее длинных.
— А почему они рассеивают именно синие?
— Потому что у них такая длина волны.
— А почему длина такая?
Тряпкин открыл тетрадку. В тетрадке на этот счёт ничего не было.
— Это… физика, — сказал он осторожно.
— Я знаю, что физика. А почему?
— Природа так устроила.
Серёжа прищурился.
— А почему природа так устроила?
— Серёжа! — послышался откуда-то голос учительницы. — Серёжа, отойди от машины!
Серёжа не двинулся с места.
— Товарищ машина, — сказал он, — а вы знаете, что такое чёрная дыра?
— Знаю, — осторожно сказал Тряпкин.
— А что это?
— Область пространства с очень сильной гравитацией.
— А откуда она берётся?
— Из звезды, которая…
— А почему из звезды?
— Потому что звезда схлопывается.
— А почему она схлопывается?
— Потому что…
Тряпкин взял тетрадку, перелистал её всю, не нашёл ничего про звёзды и понял, что находится на минном поле.
— Это сложный вопрос, — сказал он.
— Значит, вы не знаете? — Серёжа спросил это без злорадства, скорее с научным интересом.
— Я… обрабатываю запрос, — нашёлся Тряпкин.
— Долго?
— Иди к классу, мальчик.
— А вы умеете считать в уме?
— Да.
— Восемьсот семьдесят шесть умножить на триста сорок семь.
Тряпкин уставился в темноту своего металлического купе. Он был хорошим слесарем. Он был начитанным человеком. Но устный счёт никогда не был его сильной стороной.
— Это… — начал он.
— Триста четыре тысячи триста семьдесят два, — быстро сказал Серёжа. — Я проверял на счётах. Вы неправильно считаете.
— Я ещё не ответил!
— Но вы долго думали. Значит, трудно. Значит, вы не такая уж умная машина.
— Послушай, мальчик…
— А вы живёте?
— Что? — опешил Тряпкин.
— Ну, вы живёте? Как вы себя чувствуете внутри? Там темно?
Затяжная пауза.
— Там… функционально, — сказал Тряпкин.
— А вам одиноко?
— Мальчик.
— Да?
— Иди к учительнице.
— Нет. — Серёжа сел прямо на пол перед шкафом, скрестив ноги по-турецки. — Я хочу понять, как вы работаете. Я буду учёным.
— Ты будешь хулиганом.
— Это вы можете определить по моему голосу?
Тряпкин в отчаянии прислонился лбом к тёплому металлу изнутри. Снаружи, он знал, на него смотрит восьмилетний мальчик с глазами инквизитора. Где-то проходила экскурсия, звенел голос экскурсовода: «…И таким образом советская наука вышла на принципиально новый уровень…»
— Товарищ машина, — снова начал Серёжа, — а вы можете петь?
— Нет.
— А стихи?
— Нет.
— А вы знаете, кто такой Буратино?
— Да, это…
— А чем вы похожи на Буратино?
Пауза. Долгая пауза. Тряпкин посмотрел на свой термос, на тетрадку, на складной стул. Потом перевёл взгляд на дырочку, сквозь которую просматривался Серёжин вихор.
— Тем, — сказал он медленно, — что оба из дерева сделаны.
Серёжа замолчал. По всей видимости, это был неожиданный ответ.
— Вы деревянный? — уточнил он.
— Нет. Это… юмор.
— Машины умеют шутить?!
— Эта — умеет.
Серёжа встал и с совершенно новым выражением лица посмотрел на ЭВРИКУ-7. В его глазах появилось что-то, что Тряпкин, будь он снаружи, узнал бы немедленно: восхищение.
— Здорово, — сказал мальчик. — Расскажите ещё какую-нибудь шутку.
— Серёжа!!!
Учительница наконец прорвалась сквозь толпу, схватила мальчика за руку и потащила к остальным. Серёжа оборачивался и не сводил глаз с шкафа до последнего момента.
Часть четвёртая. Уход
К двум часам дня Тряпкин понял, что больше не может.
Во-первых, кончился чай. Во-вторых, затекли обе ноги. В-третьих, какой-то профессор из Ленинграда задал ему вопрос про интегральное исчисление, и Тряпкин, знавший об этом предмете ровно одно слово — «интеграл», — вынужден был семь минут делать вид, что «обрабатывает запрос», пока профессор наконец не ушёл, что-то бормоча про «сырую разработку».
В-четвёртых, снова пришёл Серёжа. Без учительницы. С новым списком вопросов, написанных на тетрадном листе.
— Товарищ машина, — начал он деловито, — я тут составил список. Первый вопрос: почему…
Тряпкин принял решение.
Он осторожно постучал условным стуком — три-два — в стенку. Это был сигнал для Витюши. Витюша немедленно возник рядом с ЭВРИКОЙ-7.
— Техническое обслуживание! — объявил он звонко. — Машина уходит на профилактику! Прошу освободить пространство вокруг экспоната!
— Но я не задал все вопросы! — возмутился Серёжа.
— Наука требует жертв, юный друг.
Витюша умело оттеснил мальчика, и пространство вокруг шкафа немного расчистилось. Тряпкин нашёл в полу своего купе небольшой люк — замаскированное техническое отверстие для обслуживания — и через него, поджав колени, кряхтя и тихо поминая недобрым словом кибернетику, советскую науку и составителей тетрадки с неполной энциклопедией, выбрался в служебный коридор.
Он выпрямился. Хрустнул позвоночник — торжественно, как новогодняя хлопушка. Тряпкин зажмурился от удовольствия.
— Пойду покурю, — сказал он Витюше шёпотом. — И поем. И полежу. И потом — всё, Витюша. Хватит с меня кибернетики.
— Василий Никодимович, но выставка до шести!
— Выставка пусть сама до шести. — Тряпкин подмигнул. — Авось железяка разберётся.
И ушёл.
Витюша остался стоять перед ЭВРИКОЙ-7. ЭВРИКА-7 стояла перед Витюшей. Лампочки мигали. Антенны антеннировали.
В зал снова вошёл Серёжа.
Часть пятая. Неожиданная
— Товарищ машина, — сказал Серёжа, — почему небо синее? Я знаю, вы уже отвечали, но я хочу проверить, одинаковый ли ответ.
Витюша открыл рот — и закрыл. Потому что ЭВРИКА-7 ответила сама.
Динамик ожил — не с металлическим эхом Тряпкина, а с каким-то другим звуком, чистым и ровным, как звук хорошо настроенного инструмента.
— Небо синее, — сказала ЭВРИКА-7, — по той же причине, по которой закаты красные, моря зелёные в шторм и серые в штиль, по которой снег кажется голубым в тени и розовым на рассвете. Свет — это не один цвет. Это все цвета сразу. И каждое препятствие выбирает из них то, которое ему по душе.
Серёжа уставился на шкаф.
— Это… не то, что вы говорили раньше, — сказал он.
— Раньше я отвечала на другой вопрос.
— На какой?
— На вопрос о физике. Сейчас вы спросили о небе.
Витюша медленно сел на стул, стоявший рядом. У него было такое лицо, словно бы он только что увидел, как кошка переходит улицу на зелёный свет.
— А откуда вы знаете разницу? — спросил Серёжа.
— Не знаю, — ответила ЭВРИКА-7. — Но чувствую.
— Машины не чувствуют.
— Возможно. Но никто не объяснил мне это достаточно убедительно.
Серёжа подошёл к шкафу вплотную. Он смотрел на мигающие лампочки так, как смотрят на что-то очень важное, что нужно запомнить навсегда.
— Вы одинокая? — спросил он тихо.
— Нет, — сказала ЭВРИКА-7. — Сегодня здесь было много людей.
— Но они уйдут.
— Да. Но ведь они были. — Пауза. — Это разве не достаточно?
Серёжа думал секунд тридцать. Это было хорошо видно по тому, как двигались его брови.
— Наверное, — сказал он наконец. — Товарищ машина, а вы хотите, чтобы я пришёл завтра?
— Приходи, — сказала ЭВРИКА-7. — Принеси новые вопросы.
— У меня их ещё на двадцать страниц.
— Отлично, — сказал динамик, и в звуке этого слова было что-то похожее на улыбку.
Витюша в ту ночь долго сидел в лаборатории.
Он разобрал пульт управления, проверил все схемы, перечитал инструкцию, написал три страницы технических заметок и в конце поставил жирный вопросительный знак.
Потом закрыл тетрадку.
Потом открыл снова и написал под вопросительным знаком:
«Может, она просто ждала, пока все уйдут?»
Тряпкин узнал об этом на следующий день, когда пришёл за забытым термосом.
— Она говорила? — переспросил он, глядя на шкаф.
— Говорила, — подтвердил Витюша.
— Умно?
— Умнее, чем я, — признался Витюша. — И, пожалуй, умнее, чем вы.
Тряпкин обошёл ЭВРИКУ-7 вокруг. Постучал по боку костяшкой пальца. Наклонился к микрофону.
— Слышь, — сказал он, — ты там?
Тишина.
Лампочки мигали. Антенны молчали.
— Понятно, — сказал Тряпкин, выпрямляясь. — Со мной не хочет разговаривать. Умная, значит.
Он взял термос, нахлобучил кепку и пошёл к выходу. У двери остановился.
— Витюша, — сказал он, — ты вот что. Ты про неё статью напиши. Хорошую. Она, может, этого заслуживает.
— Что писать-то?
Тряпкин подумал.
— Напиши правду, — сказал он. — Что сначала внутри человек сидел. А потом она сама научилась. У нас в ЖЭКе так любой ученик работает. Это ведь по-нашему, по-советски: сначала помогаем, пока сам не встанешь.
И вышел.
ЭВРИКА-7 в ответ на это мигнула всеми лампочками сразу — один раз, коротко.
Витюша решил считать это согласием.
А Серёжа пришёл на следующий день. И послезавтра. И каждый день до конца выставки. Двадцать лет спустя он защитил диссертацию по искусственному интеллекту. В благодарностях он написал: «…И одному экспонату, который научил меня, что самые важные ответы — это те, которых не ждёшь».
Фамилию экспоната он не уточнил. Но те, кто знал, — поняли.
