Как молодёжь Южной Кореи оказалась и выживает в ловушке между будущим, традициями и отчаянием

Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 8(82), 2026.

Неоновый рай и реальный ад

Если вы любите корейские автомобили и смартфоны, знакомы с культурой кей-поп или видели впечатляющие парадные фотографии Сеула — неонового мегаполиса с зеркальными небоскрёбами, гигантскими торговыми центрами и широкими улицами, где молодые люди на Гангнам выглядят так, словно только что сошли с обложки глянцевого журнала, — у вас наверняка сложился образ страны, в которой молодость, современность и прогресс решительно торжествуют. Страны, где высокие технологии, мода, красота и экономический успех слились в едином пьянящем коктейле, который буквально искрится и бурлит пузырьками счастья.

Однако самый популярный алкогольный напиток в Южной Корее — это сомэк, смесь двадцатиградусной водки соджу и местного пива мэкджу, корейский аналог русского ерша. Это тоже своего рода коктейль, который может искриться пузыриками и эффектно закручиваться в «торнадо» прямо в вашем гранёном стакане, но, как говорится, есть тревожные нюансы.

За парадными фасадами образцовой экономики скрывается один из самых жёстких социальных кризисов в развитом мире. Южная Корея занимает первое место по уровню самоубийств среди молодёжи. Рождаемость упала до катастрофических 0,72 ребёнка на женщину — абсолютный мировой антирекорд. Молодые люди массово отказываются от брака, детей, карьеры и даже от самой идеи будущего. Они придумали для своей страны новое имя — «Ад Чосон». Каждый второй мечтает убежать из корейского ада, но немногим это удаётся.

Хочу представить вам свой личный, поверхностный, очень беглый взгляд иностранца на то, как традиционное общество, построившее в кратчайшие сроки экономическое чудо на дисциплине, конкуренции и коллективном самопожертвовании, оказалось в ловушке собственного успеха. И о том, что платить ежедневно за этот успех приходится каждому, а воспользоваться его плодами удаётся далеко не всем и не всегда.

Метод исследования, или «Бухают» все

«Хвесик» — это корпоративный ужин или застолье в будни после работы. Устоявшаяся и очень живучая традиция, которая считается неотъемлемой частью работы в Южной Корее.

Отказ от участия в хвесик без уважительной причины может негативно сказаться на карьере и сделках, а значит, вам тоже придётся присутствовать. Участие в корпоративной попойке — часто единственный способ временно приподнять формальные барьеры между коллегами и деловыми партнёрами.

Хвесик включает в себя обязательное употребление алкоголя, иногда в нескольких разных заведениях подряд, а значит, вам тоже придётся много пить.

Для корейцев всегда существует ритуальная сторона встречи: кто где сидит, кто кому наливает, кто пьёт первым, кто говорит, кто как держит стаканы и тому подобное. Иностранцев всё это не касается, они вне местных иерархических отношений, то есть «хуже собаки» по определению, чем мы можем и должны пользоваться.

Пьют корейцы все поголовно и много, но природной стойкости к алкоголю при этом не имеют, поэтому иностранец всегда услышит на трезвую голову много интересных рассказов (преимущественно скрытых и явных жалоб на жизнь) уже за вторым стаканчиком двадцатиградусного сомэк.

Очень скоро большинство корейцев за столом будет буквально «в стельку» или «в слюни», и тогда наступает звёздный час экспатов, а они в Южной Корее тоже есть, в том числе из стран экс-СССР. Однажды к нам подсел радостный технический директор с Филиппин, когда все его корейские коллеги уже «вышли из чата», со словами: «Русские, как хорошо, что вы приехали! Наконец-то я накидаюсь с кем-то крепким!» И немедленно упился виски просто «в очко». Жаловался на жизнь не хуже корейцев — видимо, это заразно! — был совершенно счастлив, что его, пьяного, наконец кто-то выслушал, а не только он всех и каждого, как обычно.

Самое ужасное, что в Южной Корее мужчины и женщины должны пить на равных. Для нас всё это выглядит очень странно: приличные образованные женщины напиваются ершом, нам приходится «бухать» через силу, ведь у нас так угарно пить с партнёрами всем коллективом не принято уже лет 20. Российское IT плотно сидит «на спорте», кто-то не пьёт совсем, кто-то в режиме «по одному бокалу и разойдёмся», но в Южной Корее люди сделают большие круглые глаза, если вы скажете, что «русские больше не пьют». И будут очень, очень, очень разочарованы лично вами.

Корейцы всегда таскают с собой тюбики с антипохмельным гелем, поскольку пьют регулярно в будни до поздней ночи и идут с утра на работу. Такой тюбик в хорошем кабаке могут выдать прямо на выходе, «на ход ноги», если ты засиделся.

Для меня «посиделки» с корейскими коллегами и партнёрами оказались бесценным источником информации о жизни и работе в Южной Корее, своеобразным антипохмельным гелем для иностранца, позволяющим трезво взглянуть на собственные возможности и перспективы.

Кстати, от сомэк похмелье по рассказам ещё и болезненное, но подтвердить не могу: у меня его никогда не было. Даже в такой мелочи, выходит, корейцам есть на что жаловаться — им опять как-то по-особенному не повезло!

«Ад Чосон» — когда у страны нет будущего

Название, которое всё объясняет (для корейцев)

Чосон — это средневековая династия, правившая в XV—XIX веках. Эпоха строгой конфуцианской иерархии, жёсткого классового общества, когда судьба человека определялась исключительно его происхождением. Эпоха, от которой, казалось бы, современная прогрессивная Южная Корея ушла далеко вперёд.

Но в начале 2010-х молодые корейцы массово стали называть собственную страну на английский манер Hel Joseon или «Ад Чосон». Смысл метафоры предельно ясен: несмотря на внешний лоск современности, Южная Корея по своей внутренней логике остаётся средневековым феодальным обществом, где место человека в иерархии предрешено с рождения, где социальная мобильность и её пресловутые «лифты» — иллюзия, где конкуренция ультракапитализма разрушает людей задолго до того, как они успевают добиться чего-либо значимого в жизни.

Феодализм, который принято не замечать, или Что такое чеболь

«Чеболь» часто переводят как «конгломерат», нечто среднее между корпорацией, кланом и государством в государстве, но буквально это «богатая семья», адаптированный перевод японского термина «дзайбацу», означающего корпоративный продукт трансформации богатых феодальных кланов в эпоху реформ XVIII—XX веков в Японии.

Samsung, Hyundai, LG, SK, Lotte — эти названия известны во всём мире. Но иностранцы часто не понимают, что они значат для корейской политики и экономики. По данным 2022 года, десять крупнейших чеболей производят продукцию, эквивалентную примерно 65—70% ВВП Южной Кореи. Samsung Group в одиночку — около 20% экспорта страны. Это беспрецедентная концентрация капитала и власти для развитой демократии.

Управляются чеболи семьями-основателями через сложные системы владения. Власть передаётся по наследству — буквально. Нынешний де-факто руководитель Samsung Ли Джэ Ён — внук основателя компании. Семья Чон контролирует Hyundai. Семья Ку — LG. В Японии после Второй мировой войны началась трансформация системы «дзайбацу» («богатых кланов») в систему «кэйрэцу» («иерархический порядок», имитация более привычных западных вертикальных корпораций), которая в общем и целом завершилась к 80-м годам XX века. В Южной Корее подобного до сих пор не произошло.

Чеболи появились и существуют при поддержке южнокорейского правительства, которое предоставляет им экономические привилегии, льготные кредиты, государственные заказы и другие преимущества. Их создали в середине XX века после Корейской войны для ускорения восстановления экономики в период военной диктатуры, который закончился только в 1987 году, поэтому большинство чеболей являются ещё и военно-промышленными группами. Кстати, в Южной Корее до сих пор есть обязательная призывная военная служба для всех лиц мужского пола, даже для участников группы BTS не сделали исключения. Страна относится к обороне и армии крайне серьёзно.

Об этом не принято говорить, но система чеболей — не метафора феодализма, а его действующий модернизированный вариант, который осознанно заложен в основание южнокорейского «экономического чуда».

Работа в чеболь: мечта и кошмар одновременно

Для молодых корейцев устроиться в чеболь — заветная мечта и социальный маркер первого порядка. Это означает стабильность, достойную зарплату и пенсию, высокий социальный статус, уважение родителей и соседей. Это означает, что ты «добился».

Но реальность работы в чеболе далека от идеала. Культура «пали-пали» — «быстро-быстро» — предполагает постоянную сверхурочную работу, которая воспринимается как проявление лояльности. Несмотря на формальное государственное ограничение в 52 часа рабочей недели, введённое в 2018 году, работают во многих корпорациях значительно больше положенного.

Мне довелось побывать в корейских офисах с оборудованными спальными местами, круглосуточными кафетериями, детскими садами и медицинскими кабинетами, находящимися внутри изолированных зданий со строгим контролем доступа. Менеджеры при этом на «белом глазу» утверждали на встречах, что ночных смен и переработок у них нет, все сотрудники работают строго в рамках закона.

Иерархия в корейских компаниях настолько жёсткая, что даже разговор с вышестоящим требует специальной вежливой формы общения. Идеи младших сотрудников часто игнорируются или присваиваются. Возможности для продвижения ограничены и нередко определяются не заслугами, а возрастом, полом и связями.

Корейские менеджеры, между прочим, часто продолжают «чудить» в полную силу и в электронных коммуникациях с иностранцами. Нужно уметь вовремя их останавливать уместными способами, потому что их подходы к решениям и коммуникациям для нас выглядят зачастую просто возмутительными.

Женщины сталкиваются с особой формой дискриминации: в большинстве крупных корпораций от них де-факто ожидают, что после замужества или рождения ребёнка они оставят работу.

«Стеклянный потолок» карьеры в Южной Корее, по мнению молодёжи, скорее бетонный — пробиться наверх практически невозможно.

Когда и чеболь недостижим

Проблема не только в том, каково работать в чеболе. Большинство молодых людей туда вообще не попадают. Крупные конгломераты принимают ничтожную долю соискателей. Конкуренция настолько высока, что подготовка к вступительным корпоративным тестам стала отдельной индустрией — существуют специальные «хагвоны» для взрослых, которые готовят к тестам Samsung, Hyundai и других корпораций.

Для тех, кто не прошёл отбор, остаётся мир малого и среднего бизнеса — «чунгсо киёп». Разница между работой в чеболь и в небольшой компании по зарплатам, льготам и социальному статусу огромна. Молодые корейцы нередко годами остаются безработными или работают на вре́менных позициях, отказываясь идти на «неправильную» работу. Потому что принять такое предложение означает навсегда закрыть для себя дверь в мир больших корпораций.

Неудивительно, что молодёжная безработица в Южной Корее рекордно высокая при общей низкой безработице в стране. По данным Statistics Korea, реальный уровень безработицы среди молодёжи (с учётом вынужденно занятых неполный день и тех, кто сдался и перестал искать работу) достигает 25—30%.

В крупном бизнесе вы чаще видите людей, которые стараются вести себя с оглядкой на Запад: многие одеты в стиле «смарт кежуал», модно подстрижены, кое-как знают английский язык, жили или учились за границей и так далее. В среднем и малом бизнесе работают люди, которые скорее напоминают нам 90-е или западную агитку про Северную Корею: в серых дешёвых костюмах, чужом мерче с выставок и конференций, плохо подстриженные, всегда потрёпанные и очень усталые.

Интересный штрих: у меня осталось много фотографий, которые я сделал в технопарке Пхангё — корейском аналоге Кремниевой долины, расположенном недалеко от Сеула, и практически ни одной из городских районов, где находятся офисы малого и среднего бизнеса. Потому что там буквально нечего фотографировать: все здания и офисы выглядят точно так же, как офисы класса «C» или ниже на окраинах любого крупного российского города.

Машина по производству неудачников, или С чего начинается Родина

Корейская система образования устроена так, что буквально с детского сада жизнь ребёнка превращается в непрерывную гонку за достижениями. Ключевой момент — единый государственный экзамен «сунын», который сдаётся в одиннадцатом классе школы и фактически определяет всю дальнейшую судьбу человека.

В день, когда проводится сунын, страна останавливается. Самолёты не летают по расписанию, водителям запрещено подавать звуковые сигналы в кварталах, где расположены школы, полиция подвозит опоздавших учеников к экзаменационным центрам. Родители молятся в церквях и храмах. Ставки настолько высоки, что некоторые дети не выдерживают психологического давления и сводят счёты с жизнью — как до экзамена, так и после получения результатов, если они не оправдали ожиданий.

Я ничего этого не знал и однажды оказался в осенней командировке в Южной Корее на неделе сунын. Всеобщий мандраж накануне и внезапное прекращение бурной регулярной городской активности произвели на меня странное впечатление. Неожиданно всплыли смутные детские воспоминания о замершем испуганном городе и гудящих фабричных трубах в день смерти генсека ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева.

Результаты сунын открывают или закрывают двери для поступления в университеты. А хороший университет в Корее — это гораздо больше, чем диплом, это счастливый билет на всю оставшуюся жизнь. Три ведущих вуза страны — Сеульский национальный университет, Коре и Ёнсе — образуют говорящую аббревиатуру SKY («Небо»). Выпускники этих заведений занимают непропорционально бо́льшую долю руководящих должностей в крупнейших корпорациях и государственных структурах. По данным исследований, они зарабатывают в среднем на 30—40% больше, чем все прочие выпускники, при одинаковой квалификации.

Однажды я стал невольным свидетелем того, как работает такой счастливый билет. Во время деловых переговоров мой коллега, закончивший двухгодичную аспирантуру в Южной Корее, что-то сказал на корейском, после чего на другой стороне стола у пары важных людей удивлённо поднялись брови: «Вы с господином N учились в одном университете?» После утвердительного ответа уровень переговоров неожиданно повысился и на них появился сам господин N.

В другом случае мы обнаружили странную фигуру в индустриальных кругах — господина M, который «всех знает». Выяснилось, что он всегда на связи с выпускниками университетов, у него обширная картотека. Если кто-то хочет найти или поменять работу, он идёт к господину M. Если кому-то нужны индустриальные профессионалы, он тоже идёт к господину M. Казалось бы, хедхантер или консультант по персоналу, где такого нет? Но оказалось, что, если тебя нет в картотеке господина M, ты просто не получишь работу. Прямо вот так, господину M можно позвонить и спросить, знает ли он конкретного человека, если не знает, то этого человека больше не рассматривают в качестве кандидата. И деньги в его стартап тоже не вложат. Потому что, если тебя не знает господин M, который «всех знает», значит, тебя в индустрии нет.

Высшее образование — не самая сильная сторона Южной Кореи, попасть в SKY могут единицы. Ад Чосон, скорее всего, начинается где-то здесь. Корейские дети в школе учатся в среднем по 16 часов в сутки. После обязательной школы — «хагвоны», частные репетиторские центры, которые работают до полуночи и позже. И в выходные, конечно, работают тоже.

Результат работы этой системы подготовки и обучения парадоксален: она производит хорошо образованных, конкурентоспособных людей, но только в нескольких ключевых для страны отраслях — и одновременно огромное количество молодых людей, сломленных ещё до начала взрослой жизни.

Тех, кто не попал в «правильный» университет, кто не получит работу в «правильной» компании, кто «отбракован» на выходе с ленты образовательного конвейера, общество воспринимает как безнадёжных неудачников. Неважно, что им всего лишь немного за двадцать, для них уже всё кончено, можно ставить на них крест.

Кстати, о кресте

Вопреки сложившимся стереотипам более 50% религиозных городских жителей в Южной Корее — христиане. В Сеуле, например, буддийский храм вам встретится гораздо реже, чем протестантская церковь.

Ключевая особенность духовной жизни Южной Кореи — это тотальный религиозный синкретизм. Корейцы не видят противоречий в одновременном следовании практикам разных религий и нерелигиозности. В этом они зашли куда дальше, чем жители стран экс-СССР: «либо крестик снять, либо трусы надеть» никто уже даже в шутку не предлагает.

По вопросам семьи, работы или экзаменов любой южнокореец идёт к шаману или гадалке, которые сидят на улицах повсеместно в маленьких остеклённых будочках.

Если спросить жителя Южной Кореи, как жить, что поощряется и порицается, выясняется, что все они — последователи народного конфуцианства, которое считается местными традициями и обычаями.

Большинство корейцев будет утверждать, что они не религиозны, однако быстро выяснится, что при этом они регулярно участвуют в ритуалах конфуцианского культа предков «чеса», ходят к гадалкам и шаманам, используют талисманы и обереги.

Неудивительно, что свой ответ на увеличение давления со стороны общества корейская молодёжь находит совсем не религиозный — не христианский, конфуцианский или буддийский.

Теория ложек, или Социальный дарвинизм по-корейски

Ложки вместо классов

Мы часто говорим: «родился с серебряной ложкой во рту» о тех, кто удачно появился на свет в богатых счастливых семьях. Корейская молодёжь создала свою вездесущую «теорию ложек», детальную и безжалостную.

«Теория ложек» — это неформальная широко распространённая система народной социальной стратификации. Согласно этой «теории», все люди делятся на фиксированные классы в зависимости от богатства семьи, в которой они родились.

Золотые ложки (кымсутчо) — это недосягаемая и неприкасаемая элита. Они получают доступ к лучшему образованию, связям, карьерным возможностям по праву рождения. Таких людей очень мало, вы о них знаете, но вряд ли знакомы с кем-то из них лично.

Серебряные ложки (ынсутчо) — средний класс. У семей всегда есть деньги, чтобы обеспечивать детей всем необходимым, они даже могут послать их учиться за границу, но детям нужно стараться оправдать ожидания, чтобы чего-то достичь в жизни.

Бронзовые ложки (тонсутчо) — служащие со стабильным доходом, тянут детей, как могут, денег всегда в обрез, у детей нет права на ошибку.

Грязные, земляные, или деревянные ложки (хыксутчо) — рабочий класс и прочая беднота, вплоть до тех, кому нечего есть. Минимальный достаток, постоянная борьба за выживание. Подавляющее большинство населения.

Подобные народные системы есть, наверное, везде, но такой проработки и тотальности мне лично встречать ещё не доводилось. Наши жалобы на мажоров и засилье элит, ворьё и коррупцию, на блат — это скорее разрозненные эпизоды, они никогда не претендовали на образ мысли и жизни миллионов, даже в 80-е. Мы-то в себя продолжаем верить, мы-то ещё ого-го, мы-то хотим преодолеть и достичь, несмотря ни на что!

Исключительная жестокость теории ложек в том, что корейцы используют её для описания непреодолимого барьера: если ты «грязная ложка», то, сколько бы ты ни работал, сколько бы ни учился, стать «золотой» ты не сможешь. Если социальные лифты не работают или работают настолько медленно, что жизнь проходит раньше, чем ты добираешься до следующего этажа, места для надежд на светлое будущее больше нет.

Понимаете, в чём ключевая разница? В Южной Корее не у тебя есть какая-то ложка по праву рождения, молодые корейцы верят, что они сами всегда являются какими-то определёнными «ложками»!

Цифры подтверждают «теорию заговора»

Как ни странно, статистика подтверждает правоту теории ложек. По данным корейского Института развития (KDI), межпоколенческая социальная мобильность в стране резко снизилась за последние два десятилетия. Если в 1990-х годах молодой человек из рабочей семьи ещё мог с помощью образования и труда подняться в средний класс, то сегодня это крайне маловероятно.

Ключевой фактор — стоимость жилья. Сеул входит в число самых дорогих городов мира по соотношению цены жилья к доходу. При средней зарплате молодого специалиста накопить на квартиру без помощи родителей означает откладывать деньги без малого тридцать лет. То есть решительно невозможно.

Именно поэтому в Корее существует уникальная система аренды жилья «чонсе». Арендатор платит крупный залог (обычно 50—70% от стоимости аренды жилья на срок до 2 лет) и живёт бесплатно, пока деньги работают у арендодателя. Исторически это позволяло молодым людям достойно жить, постепенно накапливая капитал. Но при нынешних ценах даже чонсе требует сотен тысяч долларов, которые есть только у тех, кому помогают родители. Круг, похоже, замкнулся.

Для тех, кому не хватает ни на чонсе, ни на обычную аренду, существует отдельная система жилья для бедных.

«Панджиха» — это полуподвальные квартиры с окнами у самой земли. Влажные, тёмные, часто затапливаемые во время дождей. В такой квартире жила семья из фильма «Паразиты», и это не художественное преувеличение, это корейская действительность для сотен тысяч людей. Только после катастрофических наводнений 2022 года, когда жители нескольких панджиха утонули в собственных квартирах, правительство пообещало постепенно ликвидировать этот тип жилья.

«Кошивон» — это крошечные комнатушки площадью 3—7 квадратных метров, буквально шкафы с кроватью, столом и вентилятором. Ванная и кухня — общие на этаж. Стоимость аренды 200—400 долларов в месяц. В кошивонах живут студенты, молодые работники, люди, выпавшие из системы.

Одна молодая корейская коллега в самом разгаре рабочей попойки неожиданно заявила, что ходит в спортивный клуб с бассейном, а есть и спать предпочитает в компьютерных клубах. Решите для себя сами, что в действительности она мне — семейному иностранцу — хотела этим сказать.

Разительный контраст между роскошными небоскрёбами и миром кошивонов и панджиха — наглядная иллюстрация того, что значит «Ад Чосон» в буквальном, бытовом измерении для простого жителя Южной Кореи.

Страх, ненависть и никакого Лас-Вегаса

Теория ложек породила в корейском обществе острейшее классовое напряжение. Интернет полнится историями о показной роскоши «золотых ложек» — детей чеболей и высокопоставленных чиновников, которые демонстрируют дорогие автомобили, заграничные путешествия и красивую беспечную жизнь, пока их сверстники надрываются на двух работах.

Самый громкий скандал произошёл в 2019 году с Чо Гуком, тогдашним министром юстиции, чья дочь поступила в престижный медицинский университет Корё благодаря сомнительным школьным наградам, сфабрикованным его женой. Скандал вывел на улицы сотни тысяч людей и стал символом системной несправедливости. Министр юстиции в результате подал в отставку.

Новости о скандалах с членами семей-владельцев чеболей — это бесконечная корейская сага. Ли Гон Хи, легендарный основатель Samsung, был осуждён за уклонение от уплаты налогов и получил президентское помилование. Его сын Ли Джэ Ён был осуждён за взяточничество в рамках скандала с президентом Пак Кын Хе и провёл под стражей несколько месяцев, прежде чем получить смягчение приговора, условно-досрочное освобождение и в итоге президентское помилование. Чон Монгу из Hyundai был осуждён за растрату и получил условный срок. Синь Дон Бин из Lotte отбыл часть срока и вышел по тому же сценарию.

Корейцы придумали для этих скандалов отдельное название «большие рыбы не тонут». И ещё одно более циничное — «тюрьма Самсунг», прозрачно намекающее, что тюремный срок для главы чеболя неизменно превращается в обязательную краткосрочную неприятность, за которой следует освобождение «по экономическим соображениям».

Для молодых корейцев, которые готовятся к экзаменам по шестнадцать часов каждый день в надежде получить честный шанс в честной системе, эти истории становятся ещё одним циничным подтверждением, что писаные законы существуют только для «земляных ложек». Для «золотых ложек» — свои отдельные правила и порядки.

В политической жизни всё ещё драматичнее — практически каждый второй глава государства сталкивался с судом или пытался организовать военный переворот. Так, Чон Ду Хван и Ро Тхэ У получили тюремные сроки за переворот и коррупцию, Ли Мён Бак — 15 лет, а Пак Кын Хе — 20 лет тюрьмы за масштабные коррупционные скандалы. Экс-президент Юн Сок Ёль совсем недавно получил пожизненный срок за организацию государственного переворота (мятежа) после попытки ввести военное положение в декабре 2024 года.

Такого накала негатива в частных разговорах, как в Южной Корее, я не встречал ещё нигде. Даже общее недовольство и голодное брожение умов на кухнях позднего СССР легко пасует перед бесконечными стенаниями формально сытых южных корейцев из IT. Да, они сыты, но сыты они буквально по горло.

Перемен требуют наши сердца!

Виктор Цой никогда не бывал в Южной Корее при жизни, но он этнический кореец, и, как ни странно, это имеет значение до сих пор даже на межгосударственном уровне.

Песни группы «Кино», переведённые на корейский, исполняют на улицах и со сцены. Их ценят за особый стиль и бунтарский дух. Каверы на русском и корейском языках собирают миллионы просмотров в Интернете. Известная южнокорейская рок-группа Yoon Do Hyun Band в своё время записала официальный трибьют-кавер на песню «Группа крови».

Если вы встретите на улице или в метро корейца, одетого во всё чёрное и с причёской из 80-х, как у Виктора Цоя в фильме «Игла», не пугайтесь — может быть, это просто фанат. Я видел таких в Южной Корее много раз!

Не удивлюсь, если рано или поздно услышу песню «Перемен» на корейском языке и на массовых протестах в Южной Корее. Запрос, похожий на тот, что породил её в позднем СССР, в обществе определённо есть. А массовые протесты и забастовки — это и так обычное регулярное дело в Южной Корее.

И на вокзале Сеула как-то совсем не до кей-попа, а на аудиторию «Кино» из 90-х, напротив, очень даже похоже

Тройной отказ как корейский ответ

В 2000-х появился термин «поколение сампо» — от корейского «сам» (три) и «по» (отказ, отречение). Молодые корейцы массово отказывались от трёх вещей: отношений, брака и детей. Просто потому, что не могли себе их позволить.

Термин быстро устарел, «сампо» превратилось в «опо», «чильпо» и «купо», доведя количество отказов до девяти:

1. Любовь.

2. Брак.

3. Дети.

4. Своё жильё.

5. Хорошая работа.

6. Личные увлечения.

7. Дружба.

8. Физическое здоровье.

9. Надежды на будущее.

Сейчас уже говорят о поколении «ванпо» — «полного отказа» от всего, даже от идеи будущего.

Это не просто риторика, а стойкое ощущение полной безнадёги. В Южной Корее про ванпо никто больше не шутит, все говорят об этом всерьёз.

Путешествие с рюкзаком (один раз в жизни)

Раньше в Южной Корее была популярна идея «баэнан-ёхэн» — «путешествия с рюкзаком». Корейцы ездили в Европу «дикарями» (не в нашем смысле, конечно, но об этом в другой раз) после окончания вуза до найма на работу, потому что второй раз ты сможешь такое провернуть только пенсионером.

Считается, что это не просто отдых, а важный этап самопознания и взросления, символизирующий «поиск истинного себя» и расширение кругозора, престижная инвестиция в собственный жизненный опыт. Видимо, ничего «просто» корейцы уже сделать не могут, даже отдохнуть!

Сейчас Европа не в форме, корейцам проще сгонять в Китай или Таиланд, что они и делают.

В последние годы в Южной Корее стремительно набирает популярность феномен путешествия с рюкзаком как формы эскапизма или, в крайних случаях, окончательного отказа от системы.

Молодые люди бросают все — работу, арендованную квартиру, социальные обязательства — и уезжают в Таиланд, Вьетнам, Индонезию. Туда, где дешевле жить, где никто не знает, что твой университет «не той» категории, где не нужно соответствовать корейским стандартам красоты, успеха и поведения.

Особенно популярен Таиланд — прежде всего Чиангмай. Этот северный тайский город превратился в своеобразную корейскую колонию: кварталы с корейскими ресторанами, кафе с корейскими надписями, целые сообщества молодых корейцев, которые работают удалённо (или вообще не работают) и пытаются выстроить свою «другую жизнь» на новой почве.

Поколение эмигрантов

Более радикальная форма «побега» — полноценная эмиграция. Термин «иминсэдэ» («поколение эмигрантов») появился совсем недавно, но описывает реальный тренд. По данным Министерства иностранных дел Кореи, количество граждан страны, проживающих за рубежом на постоянной основе, неуклонно растёт. Особенно активно уезжают молодые образованные люди — те, в кого система вложила максимум ресурсов.

Популярные направления — Канада, Австралия, Германия, США. Корейские общины в Ванкувере, Сиднее, Берлине пополняются не только традиционными трудовыми мигрантами, но и людьми, которые сознательно выбирают другую социальную модель.

Успешные молодые корейцы уезжают из своей страны не потому, что там плохо жить: если у тебя есть деньги, Южная Корея очень комфортная для проживания страна. Они уезжают потому, что в Корее всегда есть место для многих «не»: денег всегда недостаточно, времени недостаточно, ты недостаточно красивый, недостаточно умный, недостаточно успешный и так далее. В Южной Корее они не могут быть просто счастливыми молодыми людьми, этого решительно никому не достаточно!

Пластическая хирургия, или Подари мне боль

Столица мировой косметической хирургии

Южная Корея — мировой лидер по количеству пластических операций на душу населения. По статистике, каждая третья женщина в возрасте от 19 до 29 лет в Сеуле прибегала к пластической хирургии. Район Гангнам в Сеуле и особенно кварталы Апкучжон и Синса — это, по сути, огромный хирургический кластер из сотен клиник пластической хирургии.

Туристическая медицина — прибыльная индустрия. В Сеул специально летят делать операции из Китая, Японии, Вьетнама, Таиланда и, конечно, из России. Мой бывший коллега с Дальнего Востока тоже не выдержал и в конце концов переделал себе нос в Южной Корее в возрасте после 40 лет. Обошлось гораздо дешевле, чем в России, кстати.

Самые популярные процедуры — ринопластика, блефаропластика (операции на веках, создающие «двойное веко»), операции по уменьшению скул и квадратной челюсти, а также разнообразные инъекции. Многие из этих операций направлены на создание более «западных» черт лица, хотя сами корейцы будут всегда говорить, что «это тут ни при чём».

Цена красоты

Стремление молодых корейских женщин выглядеть определённым образом стало источником массовых психологических расстройств. По данным Корейского института психического здоровья, расстройства пищевого поведения (анорексия, булимия) среди девушек достигли эпидемических масштабов. Корея входит в топ-5 мировых лидеров по распространённости дисморфофобии — патологического восприятия собственного тела.

В сети регулярно появляются «корейские стандарты красоты» в виде инфографики: рост не ниже 162 см, вес не больше 50 кг, V-образный овал лица, большие глаза с двойным веком, маленький нос, губы «в виде лука», белая кожа. Это не просто эстетический идеал, но настойчивые требования общества, которым невозможно соответствовать без хирургического вмешательства для подавляющего большинства людей.

Мужчины тоже не остаются в стороне

Пластическая хирургия в Корее давно перестала быть исключительно «женской» темой. Среди корейских мужчин также резко выросло число косметических процедур.

Доминирующий стиль «кондэ-нам» — душный зрелый мужик (чаще всего твой начальник) — постепенно сменяется на «чольмын кондэ» — молодящийся мужик (всё ещё душный).

Уход за кожей, макияж, коррекция черт лица — всё это теперь часть корейской мужской культуры, и часть довольно обременительная в финансовом и психологическом смыслах.

Корейские мужчины тратят на косметику в среднем больше мужчин любой другой страны. Операции на веках и губах среди юношей перед поступлением в университет или службой в армии стали почти нормой в некоторых социальных слоях.

Это создаёт новую точку финансового давления для семей, у которых мальчик «родился не с тем лицом». Родители вынуждены принимать решения: вложить деньги в «хагвон» или в клинику? Иногда приходится и туда, и туда.

Зачем всё это нужно

Ответ на закономерный вопрос лежит прежде всего в экономической плоскости. В Корее дискриминация по внешности («лукизм») не просто существует — она институционализирована. При подаче резюме в большинство компаний требуется фотография. Исследования корейских экономистов показывают измеримую «надбавку за привлекательность» при найме: привлекательные кандидаты получают приглашения на собеседование на 10—20% чаще при идентичных резюме. Высокие мужчины продвигаются по службе быстрее. Женщины с «правильными» пропорциями лица получают более высокие оценки от работодателей-мужчин. Это один из тех странных секретов, о которых принято говорить вслух.

В свете всего этого пластическая хирургия становится не капризом и не проявлением тщеславия. Это инвестиция. Рациональное, просчитанное, финансово обоснованное вложение в собственную конкурентоспособность. Уже чувствуете характерный южнокорейский душок?

Корейские слова «ульчан» («лучшее лицо») и «момчан» («лучшее тело») давно превратились в культурные маяки, внешность стала буквально частью профессиональной квалификации.

В результате пластическая хирургия перестала быть чем-то стыдным или скрываемым. Многие корейские родители дарят дочерям операцию на веках в подарок на выпускной. Некоторые школы неформально поощряют «улучшение» внешности перед поступлением в университет — чтобы «лучше выглядеть на фотографии для резюме».

Снова в дело вступает вездесущая «теория ложек». «Золотые ложки» могут позволить себе лучших хирургов и полный набор процедур. «Земляные ложки» — или вынуждены брать кредиты на операции (такие кредитные продукты существуют и активно продвигаются), или идут в клиники попроще, где выше риск осложнений и ниже качество.

В результате на деловых собраниях и корпоративных попойках с вами постоянно сидят люди с одинаковыми носами, губами и подбородками, с крашеными волосами, с разглаженными морщинами, цветными линзами и так далее. Это производит на иностранцев какой-то устойчивый комический эффект, но сами корейцы будто уже не замечают ничего странного.

То, что мы бесстрашно стареем, не закрашиваем седины, не скрываем морщины, в глазах корейцев часто выглядит как признак нашей защищённости и устроенности — мы просто люди, такие, какие есть, в Южной Корее так себя могут вести только «золотые ложки». Или «грязные ложки», но как тогда мы оказались с ними за одним столом?!

Когда культ юности встречается с культом старости

Подлинно счастливые люди в Южной Корее — обеспеченные пенсионеры. Звучит как парадокс в стране, помешанной на молодости, но это факт.

Важно понимать, что молодость в Корее — не привилегия. Это испытательный срок. Период, когда тебя оценивают, сортируют, взвешивают. Молодость здесь — синоним уязвимости, тотальной подчинённости, а не свободы.

Культ юности существует в двух совершенно разных, почти противоположных формах.

Первая — коммерческая, продающая образ вечной молодости как высшей ценности. Быть молодым, выглядеть молодым, оставаться молодым — это прибыльная индустрия стоимостью в десятки миллиардов долларов. Корейские женщины сорока лет тратят состояния, чтобы выглядеть на двадцать пять. Мужчины пятидесяти лет делают инъекции, чтобы не выдать возраст и не попасть в первую волну увольнений на работе. Антивозрастная косметика — крупнейший сегмент корейского бьюти-рынка. Молодость и красота имитируются, продаются и покупаются в промышленных масштабах.

Вторая форма — социальная, и она прямо противоположна первой. В реальных человеческих отношениях, на рабочем месте, в семье, за праздничным столом молодость означает «низкий статус». Ты молод — значит, ты должен слушать, а не говорить. Соглашаться, а не возражать. Уступать, а не настаивать. Ждать своей очереди, которая наступит лет эдак через двадцать, и то если повезёт. Конфуцианская иерархия не просто уважает старость — она обожествляет её и при этом открыто третирует молодость как вре́менное неудобство, которое нужно пережить.

Подлинно счастливы в противостоянии молодости и старости только те, кто вышел из игры победителем. Обеспеченный пенсионер — это человек, который успешно прошёл все круги ада. Пережил сунын, поступил в нужный университет, нашёл хорошую работу, удержался, накопил, заработал корпоративную пенсию. У него есть деньги, жильё, статус, возраст, дающий право говорить, и никаких обязательств перед системой, которая уже получила от него всё, что хотела.

Молодёжь смотрит на таких людей с сочетанием зависти и горечи. Потому что понимает: тот путь, который прошли их родители и деды, для нынешнего поколения закрыт. Квартиры стоят в пять раз дороже. Конкуренция в десять раз жёстче. Правила игры написаны и отредактированы теми самыми счастливыми пенсионерами так, чтобы следующим поколениям было ещё труднее преуспеть.

Деньги решают все, или Почему нет выхода из Ада Чосон

Есть один корейский анекдот.

Молодой человек спрашивает отца:

— Папа, как мне разбогатеть?

Отец отвечает:

— Для начала нужно родиться в богатой семье.

Совсем несмешной анекдот, никто не смеётся. И родители, и дети понимают, что это чистая правда. Однако молодые корейцы всё равно остаются жить в своей стране. Подавляющее большинство из них остаётся.

Эмиграция из Южной Кореи существует, но она ничтожно мала относительно масштабов декларируемого отчаяния. По данным Министерства иностранных дел, за рубежом постоянно проживает около 7,3 миллиона этнических корейцев, но большинство из них эмигрировали десятилетия назад или являются потомками тех, кто уехал. Реальный поток современной молодёжной эмиграции — капля в море по сравнению с тем, чего можно было бы ожидать, слушая разговоры об «Аде Чосон».

Почему?

Самый простой и честный ответ — потому что от самого себя убежать очень и очень непросто. Кореец может уехать из Южной Кореи куда угодно, но Южная Корея из корейца никуда уехать не может.

«Ад Чосон» не навязан Южной Корее извне, это в некотором роде манифестация корейской культуры — образа жизни и образа мысли самих современных корейцев.

Корейцы отпетые ксенофобы, они ненавидят любых чужаков. Туристов не любят и не рады им настолько, что есть заведения с запретом на посещение иностранцами. Полукровки тоже не в почёте, этого никто не скрывает, население страны стабильно голосует за этническую однородность нации.

Корейцам очень трудно интегрироваться в любую чужую культуру, даже за границей они предпочитают есть в корейских едальнях, жить среди корейцев в «минбак» (закрытые корейские гостевые дома) и говорить на родном языке. Они обязательно будут искать корейские общины в других странах, то есть всегда рискуют из Ада Чосон просто переместиться в корейский адок поменьше.

Молодые корейцы не умеют строить отношения и растить детей. Оказывается, дело не только в проблемах общества на родине, за границей у них тоже ничего толком не выходит.

Наверняка вы заметили, что всегда и во всём, о чём жалуются корейцы, явно или неявно присутствуют деньги. Корейцы вообще очень любят считать, но больше всего — деньги!

Корейский ребёнок с подросткового возраста знает стоимость своего существования с точностью бухгалтерского отчёта. Сколько стоил «хагвон» по математике в шестом классе. Сколько — репетитор по английскому в девятом. Сколько — подготовительные курсы к сунын. Эти цифры не скрываются — напротив, они проговариваются вслух, иногда в качестве укора, иногда в качестве мотивации, иногда просто как факт семейной бухгалтерии. «Ты знаешь, сколько мы на тебя потратили» — фраза, которую слышал практически каждый кореец, выросший в семье среднего класса. Она не требует ответа, но сама является ответом на все будущие вопросы о выборе профессии, партнёра, места жительства и так далее.

Вчерашние дети знают точную цифру и легко вам её назовут во время корпоративной пьянки, заявив, что сами на своих детей тратить столько не готовы. Поэтому детей у них нет и не будет. А раз не будет детей, то зачем им семья?

Теперь эту цифру знаю и я, много раз слышал её от корейцев-родителей. Вырастить ребёнка в Южной Корее стоит, по их мнению, от 400 000 долларов США. Статистика считает иначе — от 272 000 долларов, но на то она и статистика, чтобы усреднять ответ и не принимать во внимание детали «теории ложек».

Кстати, признание квалификации за рубежом — тоже сомнительная лотерея, в которой корейский диплом нередко стоит гораздо дешевле, чем ожидалось. Корейское образование не особо ценится за пределами Южной Кореи, это ещё одно непереносимое открытие для многих южных корейцев.

Вот и выходит, что слишком много причин уехать, но ещё больше причин остаться. Ловушка захлопнулась и заперта изнутри самим «корейством» корейцев, поэтому из неё так трудно выбраться.

Зачем я это всё написал

Во-первых, я решительно не согласен, что за технический прогресс и экономический успех можно заплатить любую цену. Соблазн повторить успешный опыт дзайбацу или чеболь в современной России слишком велик, многие контуры подобной феодальной системы нового времени уже выстроены, включая прискорбные реформы среднего и высшего образования.

Во-вторых, я не верю, что деньги — единственное мерило всего и вся, но эта опасная идея предельного меркантилизма уже глубоко укоренилась и в России тоже.

В-третьих, я верю в счастливое будущее своих детей и внуков. Да-да, я не просто не считаю себя и их какой-то там «ложкой», у меня есть любимая традиционная расширенная семья, жена, дети и даже надежды на внуков. Понятия не имею, во сколько обошлись семье наши дети, и отказываюсь считать даже в шутку, даже когда корейцы просят! Дети бесценны, и точка.

Южная Корея при более близком знакомстве оказалась для меня совсем не научной фантастикой и даже не городским фэнтези, а отчётливой антиутопией, где каждый страдает по-своему, но больше всех — малочисленная молодёжь.

Поэтому, спасибо за всё хорошее, но я никому не хочу южнокорейского настоящего или будущего. И стараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы в России такого никогда не случилось.

Кажется, мне повезло, мои дети уже достаточно хорошо все понимают — никто из них не хочет связать своё будущее с Южной Кореей.