Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 5(79), 2026.
Есть такой известный проект — «Ученые против мифов». Основан он научным журналистом Александром Соколовым при активном участии антрополога Станислава Дробышевского. Их команда разоблачает мифы, возникшие вокруг самых разных научных тем. Но есть одна тема, с которой ни Соколов, ни Дробышевский пока что всерьез не работают и, боюсь, в обозримом будущем работать не станут. Это тема так называемого снежного человека, или реликтового гоминоида, или бигфута, йети, алмасты и пр.
Однако и вокруг этого объекта тоже успели нарасти мифы различной степени несуразности. Давайте попробуем поразоблачать их.
Прежде всего о том, в чем проблема этой темы и почему такие мифы имеет смысл разоблачать.
Формально, с точки зрения академической науки, снежный человек не существует. Но не потому, что он не существует материально, а потому, что его существование не доказано.
С точки зрения науки закон сохранения энергии не существовал до 1842 года, когда он был окончательно сформулирован и доказан. Но что, до этой даты он тоже не существовал? Существовал, причем аж с момента появления Вселенной. Так что, академическая наука укомплектована идиотами? Многие из ее противников (в том числе и часть тех, кто называет себя криптозоологами) утверждают именно это. Но нет ничего дальше от истины.
Дело в том, что наука — это доказательный подход к познанию мира. Если факт некоего явления доказан, он считается существующим. А если нет, то можно ли его считать не существующим? Нет, нельзя. Можно лишь говорить о недоказанности его существования. Почему так? По одной простой причине — доказуемым является только наличие или присутствие чего-либо. Отсутствие же кого-либо или чего-либо принципиально недоказуемо. Поэтому что в науке, что в юриспруденции доказывается только наличие или присутствие. Именно с этим, кстати, связан принцип презумпции невиновности в юриспруденции. Единственным исключением из этого правила является утверждение о существовании или присутствии чего-либо, прямо противоречащего хотя бы одному известному объективному закону природы. Только в этом случае допустимо жесткое утверждение об отсутствии. Поэтому один из основополагающих принципов научного подхода прямо гласит — «любое утверждение, прямо противоречащее какому-либо известному объективному закону природы, заведомо неверно».
А что у нас в этой связи со снежным человеком?
Может ли существовать кентавр? Нет, поскольку существование такого биологического организма прямо противоречит объективным законам биологии и физиологии. А может ли существовать снежный человек? — Да, может, так как существование такого биологического организма биологическим законам не противоречит. Однако же «может существовать» не означает, что реально существует. Например, единорог с точки зрения биологических законов тоже может существовать. Однако его почему-то никто не ищет, а за снежным человеком гоняются сотни тысяч энтузиастов по всему миру (что, к сожалению, совсем не так уж много в пересчете на мир, к тому же, увы, заметная часть этих энтузиастов… см. ниже). В чем разница? Разница в том, что о встречах с единорогом никаких сообщений от очевидцев не поступает: именно это дает основания полагать, что он и не существует. А вот о встречах со снежным человеком поступают тысячи сообщений от очевидцев, что дает основания полагать: искать его имеет смысл.
Но, к сожалению, не всем этим сотням тысяч энтузиастов присущ научный тип мышления. Есть среди них солидная доля, если вообще не большинство, людей верующих. Верующих не в смысле религии, но в том смысле, что вопросы естествознания они рассматривают не в категориях доказательных знаний, а в категориях веры. Проще говоря, «во что мне верится, то и правда». А во что мне не верится, то неправда. А яйцеголовые ученые все или дураки, или намеренно скрывают истину. Вера и наука в этом смысле вещи несовместимые. Поэтому люди науки обычно взгляды «верунов» попросту игнорируют. Но при этом никак нельзя сказать, что веруны совсем уж никак не мешают науке. Дело в том, что именно верующие создают различного вида псевдонаучные мифы, которые в лучшем случае замусоривают научную тему, а в худшем случае подрывают научный авторитет реальных исследователей. Судит ведь общественность не по тому, кто прав, но по тому, кто громче кричит. А наиболее громкий крик как раз за мифотворцами и водится.
Но и это не самое главное. Это неприятно, но не критично. Самое главное в том, что, чтобы получить реальные доказательные подтверждения существования реликтового гоминоида, искать надо там, где эти доказательства могут быть, а не там, где их в принципе быть и не может. Если вы уронили ключи, то искать вы их будете под ногами, там, куда они упали в соответствии с законом гравитации. Если же вы станете их искать в небе, потому что не верите в гравитацию, то так без ключей и останетесь. Поэтому тем, кто реально пытается найти доказательные подтверждения и хочет получить результат, от мифов следует избавляться немедленно.
Итак, миф №1:
Реликтовый гоминоид якобы обладает мощным инженерным мышлением со знанием металлургии, гидравлики, теории механизмов, теории электрических цепей, что позволяет ему понимать устройство и принципы работы фотокамер, фотоловушек и прочих гаджетов. И не просто понимать, но еще и вмешиваться в их работу. Нет снимка — значит, он понял, как работает камера, и намеренно ее избегает. Если плохой снимок — значит, он вмешался и специально его испортил. Фотоловушка сбоила — значит, он воздействовал на электронику. Ветка закрыла объектив — значит, он нарочно это сделал, чтобы помешать съемке, потому что понимает, что съемка через закрытый объектив невозможна.
(Честное слово, мне и моим коллегам, придерживающимся научных методов, долгое время было трудно поверить, что об этом кто-то может говорить всерьез. Увы, может. Более того: это сейчас самый распространенный из мифов, опережающий другие, столь же дикие!)
Может ли такое быть? Не может и никогда не будет. Почему? А по той же самой причине, по которой современные обезьяны не превращаются в людей. То есть потому, что подобное утверждение прямо противоречит известным объективным законам эволюционной биологии.
Это сказано в общем. Но чёрт в деталях. Вот и пойдем в детали.
Когда речь заходит о реликтовом гоминоиде — бигфуте, сасквоче, йети, снежном человеке, — очень многие люди незаметно делают одну и ту же ошибку. Они начинают рассуждать о гипотетическом существе не как о неизвестном виде крупного примата, а как о «лесном человеке», то есть фактически о человеке, только в мохнатой шкуре, более сильном, более скрытном и живущем вне цивилизации. Из этой ошибки затем вырастает все, что угодно вплоть до перемещения между параллельными мирами и телепортации… хотя уж это, казалось бы, не имеет никакого отношения ни к возможностям человека, ни к законам природы!
Утверждают, что такой примат якобы понимает, как устроена фотоловушка, специально обходит объектив, нарочно ставит ветки перед камерой, чтобы забить карту памяти ложными срабатываниями, сознательно избегает человека именно потому, что понимает опасность огнестрельного оружия, и вообще мыслит как человек, только еще хитрее. Иногда ему приписывают уже совсем мифические свойства: способность становиться невидимым, влиять на электронику, создавать электромагнитные помехи и чуть ли не «играть» с наблюдателем. Но вся эта конструкция рассыпается, если подойти к вопросу не мифологически, а биологически. Если исходить из того, что реликтовый гоминоид действительно существует и представляет собой неописанный вид человекообразного примата (и даже представителя архаичного вида Homo), то первое, что мы обязаны сделать, — перестать мысленно превращать его в альтернативного человека. Это не человек. И думает он не как человек.
Это важно понять и принять сразу и без оговорок. Вопрос здесь не в том, «умный» он или «глупый». Вопрос в другом: какой тип мозга у него может быть и какой тип мышления из такого мозга вытекает. Биология не знает абстрактного «ума вообще». Нет некоего универсального интеллекта, который можно просто нарастить, как мышцу, и получить на выходе человека. У каждого вида мозг всегда эволюционирует под конкретный образ жизни, под конкретную экологическую нишу, под конкретный тип тела, передвижения, общения, питания, размножения и воспитания потомства. Поэтому у каждого вида — свой собственный когнитивный мир. Летучая мышь думает в мире ультразвука. Дельфин — в мире эхолокации и воды. Собака — в мире запахов. Шимпанзе — в мире древесно-наземной социальной жизни, кратковременных союзов, борьбы за статус, манипуляций с предметами и мгновенного чтения поведения сородичей. Человек — в мире языка, символов, длительного обучения, накопительной культуры и искусственных объектов. Реликтовый гоминоид — это такой же другой вид примата, как и шимпанзе (вне зависимости от своего таксономического положения), и его мозг тоже настроен не на человеческий мир, а на свой собственный. На иллюстрации вы как раз и видите разницу в работе мозга человека и дико живущего примата. У человека доминирует префронтальная кора, определяющая символически-языковой интеллект. А у дико живущего примата (даже если он «был рожден как человек» — имеются в виду печально знаменитые дети-маугли) доминирует височно-теменная кора, определяющая сенсорно-пространственный интеллект. Таким образом, мозги обоих приматов при всем их внешнем сходстве работают по-разному.
Здесь полезно напомнить самый базовый эволюционный принцип, который почему-то приходится повторять снова и снова. Эволюция — это не лестница, где внизу стоят «простые» формы, а наверху — человек. Эволюция — это дерево с ветвями. Человек не является целью эволюции или ее вершиной. Современные обезьяны — не наши недоделанные заготовки. Они не «застряли» на пути к человеку. Они пошли своими совсем другими путями и стали тем, кем должны были стать в своих условиях.
Именно оттого вопрос «Почему обезьяны не превращаются в людей?» некорректен с самого начала. Люди и современные человекообразные обезьяны — это не отношения «ученик и выпускник», а отношения родственников, разошедшихся от общего предка и миллионы лет развивавшихся в разных направлениях. У человека была одна линия отбора. У шимпанзе — другая. У гориллы — третья. У орангутана — четвертая. И если где-то в стороне от известных ветвей сохранилась еще одна линия крупных приматов, то и она шла своим путем, а не человеческим.
Это не просто словесная тонкость. Из этого прямо следует главное: чтобы мыслить по-человечески, мало быть просто «похожим на человека» или даже просто принадлежать к человекообразным обезьянам (а также архаичным видам Homo). Нужно пройти именно человеческую эволюционную траекторию. Нужно иметь не просто большой мозг, а мозг, сформированный под человеческий способ жизни. Нужно иметь руки, тело, детство, социальную среду, пищевой режим, обучение, коммуникацию и историю отбора, которые миллионами лет вели именно к тому, что мы называем человеческим сознанием. У шимпанзе этого пути не было. У гориллы — тоже. У орангутана — тоже. И у реликтового гоминоида…
Человеку вообще очень свойственно путать две вещи: общую смекалку и человеческий тип мышления. Мы видим, что животное что-то запомнило, что-то обошло, чего-то избегает, чем-то пользуется, и сразу готовы сказать: «Ну вот, почти человек». Это ошибка. В природе полно сложного поведения без всякой «человечности». Вороны гнут проволоку. Осьминоги открывают банки. Шимпанзе пользуются палками, камнями и листьями. Медведи запоминают места кормежки на огромной территории. Волки координируют охоту. Бобры строят плотины. Но ни одна из этих способностей сама по себе не превращает животное в носителя человеческого мышления.
Потому что человеческое мышление — это не просто решение задач. Это особый тип символического, языкового, накопительного, культурного сознания, где знания передаются и нарастают поколение за поколением.
Вот здесь и начинается разговор о мозге. Очень многие люди воображают мозг как некий универсальный компьютер: чем больше мощность, тем более «человечен» результат. Но мозг — не просто вычислительная машина. У него имеет значение не только размер, но и архитектура: какие зоны сильнее развиты, как они соединены, как долго развивается мозг у детеныша, сколько времени он проводит в обучении, как устроено внимание, память, социальное чтение, моторный контроль, зрительное распознавание, обработка звуков и, главное, есть ли у вида система символической коммуникации, позволяющая накапливать опыт не в одной голове, а в популяции. Человеческий мозг — это не просто «мозг обезьяны, но побольше».
Теперь рассмотрим, что именно делает человеческое мышление человеческим. Прежде всего — язык. Не просто звуковая сигнализация, не набор сигналов тревоги, не призывы, не эмоциональные крики, а язык как система условных знаков, из которых можно строить бесконечное число новых сообщений, говорить о прошлом, будущем, отсутствующих объектах, гипотетических ситуациях, общих правилах и отвлеченных категориях. Язык — это не украшение интеллекта, а его архитектурный каркас. Без языка невозможно по-настоящему накопительное знание. Без языка каждая особь в значительной мере вынуждена учиться заново на собственном опыте. С языком опыт одного становится доступен другим, опыт умерших становится доступен живым, а знания начинают наслаиваться. Именно это превращает отдельную голову в часть большой культурной системы. Без такого языка даже очень умное животное не создает человеческой цивилизации, потому что не может по-настоящему стоять «на плечах гигантов», то есть на знаниях предков.
Второй важнейший фактор — длительное детство и целенаправленное обучение. Человеческий ребенок невероятно долго остается зависимым. С биологической точки зрения это дорого и рискованно. Но именно это время создает возможность для колоссальной настройки мозга. Человек не просто взрослеет, он впитывает язык, правила, классификации, техники, запреты, роли, жесты, ритуалы, причинные схемы, социальные ожидания, способы работы с предметами. Значительная часть человеческого ума — это не просто «то, что мозг может сам», а то, что культура успевает в этот мозг встроить. У шимпанзе есть обучение, подражание, локальные традиции использования орудий. Но между этим и человеческим систематическим обучением лежит пропасть. Человек обучает человека нарочно. Он показывает не только «что делать», но и «как надо думать об этом». Он способен к занудной последовательной передаче навыка, как метко сказал Станислав Дробышевский. Это не мелочь. Это фундаментальная особенность вида.
Третий фактор — особая кооперация. У многих животных есть совместное поведение, и у приматов тоже. Но человеческая кооперация отличается глубиной и отвлеченностью. Мы способны действовать ради правил, которые существуют только в головах, ради общих норм, ради будущего, ради символических конструкций — родства, долга, закона, веры, проекта, науки. Мы можем согласованно делать то, чего ни один человек по отдельности не понимает полностью. Огромная часть человеческого мира устроена именно так: никто лично не знает всего о микропроцессорах, спутниках, электростанциях или международной логистике, но система работает, потому что знание распределено. Для этого нужен особый тип коллективного ума. Примат лесной зоны, каким бы умным он ни был, если у него нет языка, письма, технической среды и сверхдлинного обучения, такого ума просто не сформирует, это невозможно физически.
Четвертый фактор — энергетика. Большой мозг невероятно дорог. Он потребляет массу ресурсов. Интеллект — не бесплатное украшение, а дорогая стратегия, которая не является обязательным условием успешности вида. С точки зрения естественного отбора нет смысла строить чрезвычайно затратный мозг, если задачи среды можно решать дешевле.
Для обитателя гор или леса, живущего в относительно стабильной нише и не выходящего в мир огня, керамики, строительства, одежды (да, мы знаем о «костюмированных алмасты», но даже для них — вероятно, наиболее продвинутых из реликтовых гоминоидов — это есть что-то эпизодическое и необязательное) и сложных орудий, гигантские расходы на человеческий тип мозга просто невыгодны. Ему нужны иные способности. Носить в черепе «лишний» энергетически дорогой аппарат без соответствующей экологической отдачи эволюции незачем. Именно поэтому ум не растет автоматически до человеческого уровня у всех, кто «достаточно долго живет».
Отсюда вытекает принципиально важный вывод для темы реликтового гоминоида. Если это реальный вид крупного человекоподобного примата, который сумел сохраниться вне человеческой цивилизации, то вероятность того, что он обладал бы именно человеческим типом мышления, не просто мала — она биологически не мотивирована. Чтобы возник человеческий тип мышления, мало одного факта близкого родства с нами. Нужен целый комплекс условий: от специфических генетических изменений в регуляции развития мозга до колоссального эволюционного давления на язык, манипуляции, кооперацию и культурное накопление. Современные знания генетики четко показывают, что даже очень небольшие различия в регуляторных генах могут вести к огромным последствиям для развития мозга и речи. Но главное даже не в конкретных генах, а в том, что человеческая ветвь пошла по особой дороге, а другие линии — по другим, тоже особым, но для каждого вида своим. Реликтовый гоминоид, если он есть, тоже шел по собственной дороге.
Теперь стоит отдельно разобрать соблазнительную, но ложную идею о том, что реликтовый гоминоид будто бы «специально не попадается», потому что понимает наши технические средства наблюдения. Эта идея крайне удобна психологически. Она позволяет объяснить отсутствие надежных фотографий не тем, что фотограф плох, а тем, что объект слишком умен. Но научно это слабая позиция. Она нефальсифицируема. Нет снимка — значит, он «понял» камеру. Есть плохой снимок — значит, он «вмешался». Камера сбоила — значит, он воздействовал на электронику. Ветка закрыла объектив — значит, он нарочно помешал. Такая схема не проверяет гипотезу, а натягивает сову на глобус. Именно поэтому критический разбор подобных аргументов так важен. В одном из источников вполне убедительно показано, что «засветы», туман, сбои видеоряда, странные светящиеся точки и другие эффекты куда лучше объясняются известной физикой, работой фотоловушек, погодными условиями, поведением обычных животных и особенностями восприятия наблюдателя, чем гипотезой о невидимом разумном существе, играющем с техникой.
Разница здесь примерно такая же, как между опытным лесным зверем и инженером. Зверь может в совершенстве обходить ловушки, чувствовать перемену погоды, выбирать лучший маршрут и выживать там, где городской человек погибнет за сутки. А еще он может настороженно реагировать на камеру как «неизвестный предмет» вообще и на огоньки ее включения — в частности. Кроме того, такой зверь (или птица: речь идет не только о волках, но и о воронах) вполне может постичь радиус действия огнестрельного оружия, даже отличить дробовик от карабина — или опасность взятия отравленной приманки. Он даже может научить своих потомков избегать этих опасностей. Но он не понимает метеорологию, металлургию, гидравлику и теорию механизмов. Так же и с реликтовым гоминоидом. Он, если существует, может быть непревзойденным специалистом по своей среде. Но специалист по среде — это не то же самое, что человекоподобный мыслитель.
Еще одна распространенная ошибка — смешивать эмоциональную выразительность с человеческой ментальностью. Если крупный примат смотрит в глаза, проявляет осторожность, демонстрирует любопытство, заботу о детеныше, сложное социальное поведение или даже что-то вроде ритуализованных действий, человеку очень легко увидеть в нем «почти человека». Но это опять же ловушка. Многие приматы действительно поразительно близки нам по мимике, жестам, аффектам и базовым социальным сценариям. Это неудивительно: мы родственники. Но родство эмоций не тождественно родству способов думать. Можно иметь узнаваемый взгляд и нечеловеческую архитектуру мышления. Собственно, шимпанзе — лучший тому пример. Его поведение местами пугающе знакомо, а местами радикально чуждо.
Кстати, о шимпанзе. А вы замечали такой феномен — человек, обладающий мозгом больше мозга любого вида человекообразных обезьян и большей вычислительной мощностью, чем мозг любого из этих видов, продолжает при этом долгими десятилетиями изучать поведение шимпанзе. Если мозг человека умнее шимпанзе, то давно мог бы с этой задачей справиться. Но этого не происходит, потому что все виды приматов, включая человека, эволюционировали по-разному. Эволюционный путь каждого из них уникален. Чтобы понять шимпанзе, надо иметь мозг шимпанзе. Но у человека мозг человеческий, поэтому шимпанзе он понять и не может. Аналогично, и шимпанзе никогда не поймет человека по той же самой причине.
Но даже если отвлечься от конкретных сомнительных роликов и взять более общий план, сама идея человеческого технического понимания у скрытного лесного примата наталкивается еще на одно простое соображение: где следы накопительной материальной культуры? Человеческое мышление неизбежно выливается наружу. Оно оставляет серию следов: систематические орудия, стабильные конструкции, обработанные материалы, места долговременного проживания, контролируемое использование огня, повторяющиеся культурные паттерны, расширяющийся набор технических решений. Даже если допустить, что такой вид малочислен и крайне скрытен, на протяжении тысячелетий человеческий тип мышления не мог бы не проявиться материально заметнее. Вид, который понимает технику как человек, по логике вещей должен был бы создавать и свою технику хотя бы на каком-то уровне накопления. Полное отсутствие таких следов делает гипотезу о «мыслящем как человек» лесном примате совсем уже неправдоподобным.
В заключение. Нередко приходилось слышать и такой аргумент. Реликтовый гоминоид якобы хотя никакой инженерии не обучался, но приобрел эти знания, наблюдая со стороны за деятельностью людей. Да, действительно, подобный феномен в мире приматов известен. Орангутан, например, легко обучается орудовать ножовкой и даже двуручной пилой. И упаковке предметов в коробки тоже легко обучается. (А алмасты, как уже говорилось, могут носить «опоясания» из добытых близ человеческих поселений тряпок.) Проблема же в том, что обучаются дикие приматы у человека только тому, чему их можно обучить путем показа. А вот путем рассказа их ничему обучить не удается.
Принципам работы электронных устройств путем показа обучиться невозможно. Это можно сделать только путем рассказа, причем письменного, в виде толстого учебника по электронике. А рассказать реликтовому гоминоиду об этом попросту некому. Да, у многих животных есть какой-то язык и какая-то речь. Возможно, что друг друга они чему-то путем рассказа и обучают. Но обучить они могут своего соплеменника — и только тому, что соответствует их картине мира, но не картине мира человека. А картина мира каждого биологического вида строго ограничена его типом мышления, который, в свою очередь, уникален для каждого вида. Поэтому утверждение о том, что реликтовый гоминоид якобы способен понимать, как работает человеческая техника, прямо противоречит объективным законам эволюционной биологии, а следовательно, заведомо неверно. Это не человек, а другой вид примата.
Казалось бы, мы все всё об этом знаем. Следовательно, и расписывать всё это так подробно как бы и незачем. Мол, кто-то на это попадется, но главным образом люди не слишком грамотные.
Нет, друзья, это не так. Попадаются и вполне грамотные люди. И любой из нас тоже может на это клюнуть. В подтверждение этому приведу вполне реальную историю (пусть и не имеющую отношения к снежному человеку), которая случилась в моем заповеднике в середине марта этого года. Вот она.
В середине марта была обнаружена самка вирджинского филина на гнезде с двумя птенцами. Но дело в том, что самка гнездо не покидает ни на минуту. А кормит ее самец, папаша этих птенцов. И между кормежками самец сидит на одной из соседних веток, не спуская глаз с гнезда — охраняет мать и детей. Вот этого самого самца мы все и пытались разглядеть на соседних ветках. Но совы — мастера камуфляжа, заметить сову не так просто. Наконец это удалось сделать одному моему коллеге по заповеднику, которого зовут Глэн Арт.
Глэн опубликовал его в ФБ на странице парка. И рассказал (там же), что, мол, не сам его нашел, а ему на птицу указали вороны. И, представьте себе, нашлись двое коллег, которые задали один и тот же вопрос в комментариях: а почему вороны указывают человеку на локализацию филина? Им это зачем нужно?
При этом оба комментатора — люди не просто грамотные, они биологи и очень опытные фотографы. Однако же всерьез решили, что это именно вороны поняли, что человек ищет филина, и указали на него человеку. Нам даже как-то неловко было объяснять им, в чем здесь дело. Хотя подобное поведение ворон общеизвестно. У этих ворон у самих на соседних деревьях гнезда с птенцами. А филин — хищник, представляющий для птенцов прямую угрозу. Поэтому вороны попросту пытались прогнать хищника с этой территории, вот и устроили шумную свару у него над головой. Вороны и канюков так отгоняют, и даже белоголовых орланов.
Так что каждому из нас свойственно в какой-то степени очеловечивать животных. Поэтому, друзья, не попадайтесь на эту удочку.
(Продолжение следует.)
Ссылки
Соколов «Почему обезьяны не превращаются в человека»
Astra Nova 