Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 5(79), 2026.

Считается, что кошка всегда знает дорогу домой. Это полуправда. На самом деле она знает дорогу куда угодно. Но мы замечаем только те случаи, когда кошка добралась именно домой.

Серёжа Котов родился в маленьком белорусском городке в середине двадцатых. Тысяча девятьсот двадцатых, конечно же. Собственно, белорусским городком населённый пункт был чисто географически, являясь, по сути, еврейским местечком. Как в местечко занесло Серёжиных родителей и почему их фамилия совпала с эпиграфом этой истории, неизвестно, да и значения не имеет. В школе круглоголового мальчика прозвали Котом, но ни на что более совпавшая фамилия не повлияла.

Ребёнок выглядел обычным, обычным и рос — среднего роста, не толстым, в меру хулиганистым. Но имелось и отличие, незаметное для окружающих, хоть и проявившееся уже в глубоком детстве: у Серёжи возникали проблемы с некоторыми сказками. «Репка», там, или «Теремок» шли на ура, а вот «Маша и медведь» или «Маша и три медведя» были ему совершенно непостижимы. И дело не в медведях, даже не в Маше: Серёжа не мог понять концепцию «заблудиться». Как можно потеряться в лесу? Ведь, чтобы попасть домой, надо просто идти в сторону дома.

Ребёнок рос, учился в школе, гонял в футбол и покуривал за сараями. Странность сидела глубоко внутри, ничем не проявляясь. Жизнь Серёжи-мальчика и Серёжи-подростка проходила на нескольких улочках исхоженного вдоль и поперёк городка, а походы в лес были походами туда, где встретить какую-нибудь знакомую Машу куда как проще, чем медведя.

*

Лет в тринадцать-четырнадцать каждый мальчишка задумывается о себе самом, так уж природа устроена. В первую очередь о своей исключительности. Не мешает и тот факт, что исключительность в среде мальчишек практически не встречается. Думал и Серёжа — обычные мечты о том, как бы всё было, если бы… бы. Совсем не оригинально воображал, как именно он, сутуловатый субтильный подросток, окажется военным героем — при соответствующих обстоятельствах, конечно, — лётчиком, танкистом, разведчиком, пробирающимся по вражескому лесу… И почти одновременно с этим — знаменитым киноартистом, полярником. Подобные образы общеизвестны и, как правило, различаются только ростом, весом и цветом волос, в зависимости от внешности мечтателя. Иногда что-то сбывается, большинство же из выдуманного — нет. Да и вряд ли кто-нибудь может стать и лётчиком, и танкистом одновременно. Кстати, разведчиком именно у Серёжи могло бы получиться.

Серёжа ведь действительно уродился особенным, поэтому, пройдя через стадии героя и киноактёра, нашёл своё, необычное, понял — прекрасно ориентируется, причём делает это автоматически, не задумываясь. Осознал то, что в детстве считал естественным и на что окружающие внимания не обращали. Началось с тех же грибов, за которыми ходила старозаветная Маша. Серёжа знал, где их искать — и в какую часть леса идти, и под какой кучкой листвы растёт каждый подосиновик. В любой момент времени он чувствовал направление на нужный предмет, будь то гриб, поляна с грибами или, если вдруг вспомнится такое в лесу, завалившаяся за подкладку портфеля шпаргалка.

Осознав, расхвастался, но ни восторга, ни даже просто интереса у окружающих не вызвал. Все мальчишки хвастаются, и мнение Кота о собственных достоинствах никого не интересовало. Позже, когда до конца разобрался со своей уникальностью, был уже достаточно взрослым, чтобы не распространяться без причины. А у самой способности пределов как таковых не нашлось. Мысленно выбрав ориентиром практически всё, что угодно, тут же чувствовал направление. Знал и кратчайшую прямую к городу Рио-де-Жанейро, и в каком кармане сосед по парте принёс стянутые у отца папиросы.

Будучи мальчиком прагматичным, задумывался и о послешкольной взрослой жизни. Идея стать исследователем африканских джунглей пришла и ушла. Как ни хорошо всегда знать дорогу к ближайшему селению дружественных негров, Серёжа — подросток конца тридцатых — прекрасно понимал, что советскому человеку попасть в джунгли куда как труднее, чем из них выйти. Идея стать фокусником тоже не выдержала испытания здравым смыслом. Фокусники умеют гораздо больше, чем находить спрятанные вещи, а талантов к распиливанию ассистенток и выниманию кроликов из шляпы не наблюдалось. К тому же оставалось совершенно непонятным, как, собственно, становятся фокусниками? Учатся где-то? Или сразу наколдовывают должность в цирке?

Размышления текли сами по себе, а школьные годы подошли к концу сами по себе. Последний звонок, и что делать дальше? Не знал, не дорос ещё до самостоятельных решений. Родители сказали: «Учись» — поступил на физико-математические учительские курсы, закончив же, оказался без причёски, зато в новенькой болотного цвета форме. А там, в армии, рядового Котова как человека образованного приставили к штабной канцелярии — заполнять личные дела и прочие бюрократические бумаги. Так бы и прослужил писарем от призыва до демобилизации, если бы не июнь сорок первого.

*

Поначалу ничего не поменялось, только работать приходилось больше, а спать — меньше. Но в конце концов часть отправили на фронт, а писаря перевели в бойцы. Война оказалась совершенно не такой, как её представлял Сергей по книгам и фильмам. Война оказалась тупой усталостью от постоянного перемешивания земли ногами, в сухую погоду это была пыль, в дождливую — грязь. Часть всё время куда-то шла. Рыли окопы, поднимались и опять шли. Залегали, готовились к бою и снова шли. Немытые, неделями мокрые. Куда и зачем — не знали, наверное, даже офицеры. Получали команды и исполняли их. Участвовали в боях. Но бои тоже не выглядели картинно. Стреляли в указанном направлении, бежали, залегали, ползли, опять стреляли. Кто-то падал и больше не вставал. Но всё на фоне такой усталости, что не оставалось никакого места для эмоций. Погибнуть от бомбы или от пули было не страшнее, чем продолжать двигаться.

*

Один раз рядового Котова зацепило. Авианалёт. Взрывы, крики, дробь единственного зенитного пулемёта, беспорядочные винтовочные выстрелы, боль. Ногу пробила огромная щепка, отколотая от чего-то то ли пулей, то ли осколком бомбы. Щепку пришлось вырезать в госпитале. Именно там, согревшись и выспавшись, Сергей понял, что за несколько месяцев сменилось больше половины его сослуживцев. Он не знал, кто не вернулся во взвод после ранения, но хорошо помнил тела, почти не различимые в полузасосавшей их грязи. Вспомнил и единственного виденного немца. Он ничем не отличался бы от тел советских солдат — поди разбери цвет засыпанной землёй формы. Но вызвала зависть винтовка, наверняка на килограммы легче нашей мосинской.

Во время второй и последней своей госпитальной недели Сергей раздобыл костыль и выбрался из переполненной палаты на улицу. Здесь кипела деятельность, бегали солдаты в потёртой форме. Тут же их командиры. Все без знаков различия. Рядом с медчастью располагалась только что прибывшая группа штрафников — то ли большая рота, то ли сильно поредевший батальон. С какой стати они остановились лагерем именно здесь — неизвестно. Скорее всего, начальство никак не могло решить, какую дыру заткнуть их телами.

Уже не вспомнить, как Сергей разговорился с Василием и почему тот рассказал так много о себе. Может, потому раскрыл душу, что человеку хочется оставить память, а история, рассказанная обыкновенному, не штрафному солдату, ощущается доверенной существу бессмертному. А может, дело в первой фразе:

— Есть закурить, браток? Спасибо. Ты откуда? — И, получив ответ: — Я там был, да лучше не вспоминать.

Сергей насторожился, стал расспрашивать. Штрафник, ну не мог держать внутри, рассказал свою историю.

— Я ведь лётчик — пилотом на ДБ. Когда всё началось, нас стали инструктировать по Берлину, по разным большим городам. Но полетели не сразу: то одно не клеилось, то другое. Из каких-то частей вроде добирались, бомбили, но не мы. А когда полетели, дело плохо пошло. Машины поднимали засветло, чтобы к цели в темноте подходить. Там мимо ПВО только пасмурной ночью пробраться можно. Хороший штурман, конечно, Берлин и ночью найдёт, город не маленький. — Штрафник вздохнул, попросил ещё папиросу. — Хороший у меня штурман был, Серёгой звали.

— Я тоже Серёга, — слова сами вырвались, хоть и не собирался знакомиться.

А бывший лётчик посмотрел почему-то с жалостью, однако рассказ продолжил.

— Город штурман, конечно, найдёт, но немцы народ педантичный, затемнение полное. Куда ложатся бомбы, одному богу известно, да и много ли получалось довезти на такое расстояние. Может, мы местную свалку трамбовали или рыбу в речке глушили. Друг друга теряли ещё на пути туда, летели поодиночке, поодиночке и возвращались — те, кто возвращался.

Нас накрыло в третий вылет, почти дома уже, над Белоруссией. Рассветало и, как назло, ни облачка. Обработали зенитками, будто на учениях. В кабине я один живой остался. Выжил ли стрелок сзади, не знаю: связь внутренняя отключилась, провода, наверное, перебило, а пробраться-выяснить не мог, машину бы в воздухе удержать. Удержать-то удержал, но до фронта не дотянул. Сел на брюхо как раз около твоего городка. Самолёт загорелся, я выскочил… — Он опять вздохнул, добавил виновато: — Хорошо, если бортстрелок умер тогда уже и живым не горел.

К разговаривающим шёл один из начальников. Тоже штрафник, без знаков различия. Сергей понял: разговор окончен. Лётчик заметил, обернулся, но лишь махнул рукой — подожди, я сейчас. Тот кивнул, отошёл. Понятно, повоевали уже вместе, и солдат командира не подведёт, и командир зря власть не покажет.

Лётчик продолжил, но без деталей, видно было — хочет закончить побыстрее:

— Думал — немцы быстро на дым прибегут, но ни души, ни немцев, никого. Пустой город. Потом в деревне мне сказали, что эсэсовцы евреев приезжали убивать, но сильно не разбирались, постреляли всех, кто попался. А кого-то увезли.

Ну а потом пошёл я к фронту, так это другая история, и как прятался, и как гнилую капусту нашёл — радовался. А фронт перешёл, за меня особый отдел взялся, собирались расстрелять, но передумали. Сначала не знал почему, только в штрафбате объяснили: большие потери понесли в прошлом месяце, приказ всех, кого можно, под ружьё. Был бы ранен, расстреляли бы.

Сергей даже не понял сразу, что услышал. Не осознал, голова поставила барьер. Вернулся в палату и тогда… на кровать не лёг, а упал. Лишь минут через пятнадцать взял себя в руки, попытался найти, где сейчас мать. Направления не было. Ну и ладно, спалил способность усталостью — чёрт с ней. Но это — только первая мысль. Подумал о страшном. Ближе к вечеру заставил себя искать, искать ещё кого-нибудь. Отца тоже не почувствовал. Знакомых-приятелей, оставшихся дома — тоже. Училку, от которой, кроме подзатыльников, в школе ничего не видел, — её из страха, не хотелось знать ни про кого, кто ближе. Нет, и её не нашёл. Потом — что-нибудь к ней относящееся, вещи, наверное, или даже кости. Направление появилось, но не на городок, а куда-то гораздо западнее. Тела родных… узнавать про них не решился.

Внутри переключилось. Не в момент, но в те дни. Больше не мог тупо шагать, тупо подчиняться ходу событий. Должен был что-то сделать, отомстить. В голове засело: есть он, конкретный виновный. Не Гитлер, развязавший войну, а кто-то отдавший приказ уничтожить именно его, Сергея, город. Заставил себя стараться, напрягаться, воображать такого человека. Получилось, не сразу, но получилось. Вообразил, почувствовал направление. Вот только указывало оно не на бывший дом и даже не на Белоруссию, а юго-западнее, на Балканы. Сергей не знал, кто этот человек — большой эсэсовский чин или кто-то ещё. Но почувствовал: там, на Балканах, находится тот, из-за кого все погибли, погибли все близкие.

*

И не шёл из головы рассказ лётчика. Не только о доме, но и про полёты на Берлин. Вот где могло пригодиться умение. Ведь любой ночью провёл бы самолёт в обход всех фашистских зениток. Сбросил бы бомбы точно на Рейхстаг. Но он — пехота, стрелок, а Рейхстаг ищут штурманы. Стать бы штурманом.

Идея возникла сама собой, выздоровевшего ведь не обязательно отправят в ту часть, из которой прибыл. Ночью забрался в госпитальную канцелярию, комнатка не охранялась и даже не запиралась: всё равно никто, кроме местного писаря, не мог разобраться в этом хаосе бумаг. Никто, но не Сергей, запеленговавший своё личное дело ещё из палаты. Дело оказалось тем самым, старым, то ли госпиталь его запрашивал, то ли часть послала вслед за раненым. В анкетной форме, в графе «образование», имелась сделанная Сергеем же в довоенную писарскую бытность запись «физико-математические курсы». Слово «учительские» пропущено. Добавил: «училища авиационных штурманов», на большие исправления не хватило ни времени, ни смекалки.

Уже утром, в палате, написал рапорт о переводе воевать «по профилю». Расчёт строился на том, что после госпиталя шагать он несколько месяцев будет с трудом, а вот ускоренно доучиться за это время сможет и, таким образом, военная мощь только выиграет. Расчёт был ошибочен. Никого особенно не волновало — способен ли солдат месить грязь полузажившей ногой. Сергей вернулся в свой взвод. С отметкой о ранении и даже повышенный до ефрейтора.

*

Потери в самолётах восполняли мальчишки на вывезенных за Волгу заводах, а вот новый лётный состав надо было как-то готовить. Пришедшая на ум Сергею логическая цепочка посетила и командование. Доучить быстрее, чем начинать с нуля, и по фронтовым частям пошёл приказ собирать авиаторов-недоучек. На этом этапе логика и забуксовала, попавшему в авиашколу пехотинцу пришлось стать вовсе не штурманом. Несколько лекций, прочитанных списанными по ранениям боевыми пилотами, налёт тридцати часов на У-2, чуть поменьше — на старом Яке, и пилот-истребитель младший лейтенант Сергей Котов отправился в боевую часть.

И опять война обернулась не кинобоями. С неба лило почти каждый день. С аэродрома на аэродром перебазировались чаще, чем вылетали. Да и в вылетах приходилось участвовать лишь в массированных. Фронт активно двигался, в редкие дни посветлее поднималось сразу по нескольку эскадрилий — сопровождать массы фронтовых бомбардировщиков. Вражеские самолёты Сергей видел только издали, стрелял по ним с приличного расстояния, на дистанцию плотного боя не выходили. Ведущий держал строй, а Сергей прикрывал хвост ведущего. Всё, что оставалось, — завидовать летящим рядом бомбёрам. Ведь он-то смог бы положить весь боекомплект не просто на вражеские позиции, а точно на спрятанный командный пункт. Ну, если не совсем точно, то с погрешностью падения самой бомбы. Было очень обидно видеть, как взрывы перемалывают пустые окопы, и знать: всего в сотне метров сидит командир дивизии со своей свитой или закамуфлирована батарея тяжёлой артиллерии.

Два раза сами истребители заходили на штурмовку, но штурмовали строем, каждый пикировал в узком секторе, выходил из пике, продолжая стрелять, и набирал высоту, не отклоняясь ни вправо, ни влево. В рамках сектора Сергей и использовал свою способность. Скорее, не использовал, а учился соотносить чувствуемое направление с местом, куда лягут пули, не больше.

*

Сидели не на временно расчищенной взлётной полосе, а на прятавшейся в лесу настоящей бетонке. Но всё равно не летали: тучи лежали практически на верхушках сосен. Утром одного из тягучих дождливых дней подъехала «эмка», тут же собрали офицеров, зачитали секретный приказ. По данным разведки, на фронт прибывала важная немецкая шишка. Планировалось как-то там отследить передвижения объекта и уничтожить его посредством массированного авианалёта на точечную цель. Понятно — решение принимали политработники. Не военные. А если и военные, то никогда не летавшие уж точно. Как можно с воздуха уничтожить отдельного человека? Какой бы плотной ни была бомбардировка, кто выжил, кто нет — лотерея. А добавить бомбоубежища, немцы не ленятся строить их для важных гостей. Да перехватчики, да зенитную артиллерию.

Но приказ! В состоянии готовности-ожидания сидели с утра до вечера каждый день. Поползли слухи, что приказ отдал сам Сталин и что на фронт приезжает сам Гитлер. Во вмешательство Сталина Сергею не верилось. Гитлера он засёк давным-давно и прекрасно знал: фюрер находится у себя в Берлине. Эх, дальний бомбардировщик бы сюда, а не истребитель!

*

Все понимали: лить будет не меньше недели, но расчехлённые и заправленные самолёты стояли в начале полосы. Не для дела — для проверяющих. Вот мы, готовы в любой момент выполнить приказ! Приказ не поступал. И не потому, что взлёт был бы самоубийством: подняться с бетонки можно всегда. И не потому, что взлетевший никогда бы не сел: грунт раскис, а найти лесной аэродром в таких условиях нереально. Всё проще — в тучах и тумане невозможно выйти на цель.

Сергей сидел в столовой. Отдых после бездействия. Больше от скуки, чем с намерением, начал искать направление на приехавшую немецкую шишку. Нашёл, ну и что? Что с того? Не скажешь же капитану: «Я выведу группу на цель, а потом приведу домой». Тут же на губу сядешь за употребление спирта в ненормативных количествах.

Направление определилось, но не только. Что-то было не так, что-то мешало тряхнуть головой и забыть про недостижимого немца. Хотя бы до тех пор забыть, пока погода не прояснится. Сергей проверил ещё раз. Как в челюсть ударили: немец был тем самым, вычисленным после рассказа штрафника. Отдышался… В голове мелькнуло: «Вернулся, гад, с Балкан». Ни одной другой мысли не запомнилось. Наверное, они появлялись, но тут же терялись в потоке ненависти.

В гимнастёрке и пилотке, не накинув плащ-палатку, Сергей оказался на улице и пошёл к самолётам. Дежурные экипажи — в той же столовой, на полосе никого. Залез в чужую машину, не посмотрев, в чью, запустил мотор и ушёл вверх. Мысль, что самовольный отлёт — дезертирство, даже и не пришла. Да и не до раздумий было.

Поднявшись метров на девятьсот, Сергей почувствовал холод, к тому же понял, что сидит очень низко, перед глазами приборы, а плексиглас остекления выше. Сообразил: под ним нет упакованного парашюта, летит в промокшей гимнастёрке, без шлемофона и, главное, тёплой кожанки. Ну и ладно, зачем смотреть, если точно знаешь, куда летишь? Только когда руки начало сводить, опустился пониже. Но неважно, в такую погоду вся ПВО спит и заглушённый тучами звук моторов никого не привлекает. Наверное, в небе над всей Европой Сергей летел один.

*

Там, куда летел одинокий самолёт, тоже лило вовсю. В дожде было огромное преимущество. Можно обедать на крытой террасе хорошо сохранившегося особняка, не заботясь о русских, готовых в любой момент явиться с бомбёжкой. А больше опасаться нечего: хоть это уже и фронт, артиллерия сюда не добивала. Инспекционно-пропагандистская командировка подходила к концу. Оставалось надеяться, что фюрер придумал ему новое назначение в каком-нибудь приятном месте. Лучше всего в самом Берлине.

Первой из туч вырвалась очередь трассирующих пуль. Моментально скорректировалась, сдвинулась на крышу террасы, разрывая на куски черепицу, дерево и всех, кто обедал внутри. Уже потом выскочил маленький самолёт — видна лишь полоска крыльев с утолщением фюзеляжа посередине. Красных звёзд видно не было, но чувствовалось, что там, с боков, они есть. Не видно было и пилота в прозрачном колпаке кабины, однако этого никто не заметил. Удивительно, но самолёт не вывалился, случайно пробив нижний край облачности. Он вышел из туч в боевое пике, как будто мог точно зайти на цель задолго до достижения зоны видимости.

*

Ещё не выйдя из белой пелены, Сергей нажал на все гашетки, зашлись грохотом и пушка, и пулемёты. Попасть с первого захода. Но, спасибо проведённым штурмовкам, знал, куда ложатся дальние концы трасс, вылетавших из его стволов.

Продолжая стрелять, стал отслеживать землю и вышел из пике у самой поверхности между низкими зданиями. Никто, похоже, не успел и подумать об ответном огне, а самолёт уже ушёл назад в закрытую тучами высоту.

Истребитель по спирали полз вверх. Возвращаться, повторять не собирался: знал, что попал. Исчезла цель, и напряжение сразу схлынуло. Взамен появились совсем другие мысли, какие-то трезвые, разумные. Вспомнился Василий, попавший в штрафники и без таких подвигов, как угон самолёта. Кто поверит, будто он, Сергей, в тумане нашёл врага и выполнил задание? Пожалуй, расстреляют, не дождавшись информации об уничтожении цели.

И всё? Отвоевался? Да чёрта с два! Один, что ли, такой фашист был? Штурвал налево, боевой разворот на сто восемьдесят. Для начала направление на запад. И искать, искать следующую крупную шишку. И стрелять, вот так же из облаков, не промахиваясь. И ещё, и ещё, пока хватит бензина и боезапаса. Ну а потом? А надо ли думать, что будет потом!