Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 9(83), 2026.

Она пролезла на баржу, прицепленную к учебному буксиру «Кострома», через мусоропровод. Понадобилась секунда, чтобы уклониться от спрессованного брикета отходов и юркнуть в трубу, на ходу перестраивая дыхательный аппарат под кислородно-азотную смесь. Здесь густо пахло селитрой и фосфатами, к которым примешивалось множество других запахов, и ольфакторная карта сложилась почти мгновенно, показав идеальное место для первой кладки. Устроившись на дне сырого коллектора, она перевела дух: это был достаточно большой и тёмный корабль для выведения её маленькой армии.

— Почему опять я? — буркнул старший помощник Тима Кейкин, пытаясь разломать проклятую спичку на миллион щепочек. — Праздники же, кому на фиг сдались эти дежурства?

— Кека, всё было честно, — сказал капитан Артур Далласов. — Вместе жребий тянули. И вообще, не учи учёного. Дежурства не я придумал, а зачем они нужны — не тебе решать.

— Не учи учёного — поешь говна копчёного, — передразнил его Кейкин.

Капитан влепил ему дежурство прямо перед Пасхой, и никакие доводы не сработали. Он попробовал спихнуть вахту на Сашка, который все подобные праздники рассматривал сквозь призму атеизма и при каждом удобном случае напоминал, что естественный отбор рулит, а религия — это опиум для народа. Но Артур заявил, что Сашку всего десять и если он спит в обнимку с книжкой про динозавров, то это вовсе не означает, что его надо вне очереди отправлять на обход баржи. А Кейкину четырнадцать, как и остальным, и ничем он их не лучше.

— Юные космонавты, блин, — не унимался Кейкин. — При Сан Саныче хотя бы график по-человечески составляли.

Инструктор ходил с ними первые три рейса. Потом «Кострому» перевели на самоуправление, общение с Центром дружины сократили до двух сеансов связи в сутки, и всё остальное время экипаж отвечал за себя сам. Возить полезные грузы по размеченным трассам — дело нехитрое.

Лена Репьёва похлопала Кейкина по плечу.

— Всё будет хорошо, Тим. Приберегу для тебя пару яичек, успеешь раскрасить.

Вообще-то в обычное время дежурства Кейкину нравились. Баржа длинная, вахта долгая, а в замкнутом пространстве с этими душнилами может поехать крыша. В глубине души свой экипаж он считал сборищем идиотов. С такими мыслями Кейкин открыл резервный вентколлектор. Луч фонаря высветил что-то странное, при ближайшем рассмотрении оказавшееся кладкой яиц.

Братья Далласовы примчались через минуту. Сашок увидел кладку и издал вопль, который издаёт всякий уважающий себя человек, которому подарили как минимум щенка и велосипед. А ещё продлили каникулы.

— Это Плюшкины яички! — заверещал он. — Я так и знал, что она нам прощальный подарок оставит. Я соберу инкубатор!

Плюшкой звали последнюю обитательницу корабельного живого уголка, которую Сашок самолично определил как самку птеродактиля. У неё неожиданно начали выпадать перья, из-за чего беднягу буквально на днях пришлось сдать в подвернувшийся по пути Эриданский зоопарк.

Старший Далласов пожал Кейкину руку, снял его с вахты и отправил помогать со сборкой инкубатора. А сам пошёл с фонариком дальше. Ха, яйца-то, получается, пасхальные — то, что надо! Но кто знает, что ещё может поджидать первопроходца космоса в темноте коробов, кабелей и труб?

Она вывалилась, проломив вентиляционную решётку, прямо в кубрик. Команда как раз доедала космосуп с фрикадельками.

Кейкин и Репьёва схватились за бластеры, но капитан поднял руку.

— Помните инцидент со склиссами на Южном Кресте?

Артур не повышал голоса, он вообще никогда его не повышал, но пушки сразу же легли на стол. Конечно же, ребята помнили: команду тогда так затаскали по комиссиям, что крыть было нечем. С того случая на «Костроме» Галактическая конвенция о разумных формах жизни лежала на капитанском столе рядом с Библией и подшивкой журнала «Ровесник».

Тварь щёлкала жвалами посреди кубрика и явно нервничала.

— Да она напугана, — сказала навигатор Женя Лазарева.

Репьёва подошла и погладила ксеноморфа по хитиновой спине, пряча за спину шприц с седативом.

— Не бойся, малышка, мы тебя не обидим. Смотрите, какие у неё лапки маленькие. Как у зайки.

— Ага, блин. И шип на хвосте с мою ладонь, — заметил Кейкин.

— Не ругайся при маленьких!

— Он вчера, когда мы пилили трубу под стойки инкубатора, сказал другое слово на букву «б». А потом ещё одно на «х», у меня всё записано, — доложил Сашок, не поднимая головы от дневника. На первой странице он вывел аккуратным почерком: «День 1. Появление Особи. Особь странная, но красивая. Что ей здесь нужно? Попробую выяснить научным методом».

Домик для Зайки, как её прозвали с лёгкой подачи Репьёвой (хотя Сашок настаивал на кличке Крокозябра), соорудили из грузовых решёток и напихали внутрь синтетической ваты. Девочки хотели поставить клетку в спальном модуле, но мальчики упёрлись, и команда сошлась на дальнем грузовом отсеке. Дверь отсека разблокировали, чтобы каждый мог навестить нового члена экипажа.

Под вечер Лазарева притащила ей тёплое одеяло и миску, оставшуюся от Плюшки. В миске булькало что-то липкое и горячее.

— Протеиновый концентрат, курочка, — пояснила Лазарева. — Питательный для большинства форм жизни. Ты только не привередничай.

Слово «курочка» было Зайке незнакомо, но снисходительная интонация самки-носителя ей не понравилась. Она была очень близко, и Зайка слышала лёгкое биение маленького тёплого насоса внутри неё, который гнал по каналам кровь. Защищён насос был сомнительной конструкцией из солей кальция, фосфора и какой-то органики. Один удар жвалами, и носитель готов. Но для активных действий пока не хватало сил, потраченных на последнюю кладку. С убийством придётся подождать, а пока надо давиться этой мерзкой, но, определённо, питательной смесью.

Лазарева ушла, а Зайка притворилась спящей. Однако с наступлением ночи она перегрызла прутья и полезла обратно в вентиляцию.

Первое, что увидели зашедшие с утра в грузовой отсек ребята, — торчащая под потолком задница инопланетного питомца. Кому доставать, решали на цу-е-фа — выпало, как всегда, невезучему Кейкину. Но Тима вовсе даже не расстроился. Он, поплевав на ладони, взял из аварийного шкафчика ломик и полез к решётке. Вытаскивал Кейкин Зайку с таким энтузиазмом, что чуть не оторвал ей хвост, и, освободившись, та моментально юркнула обратно в клетку и заскребла по миске. Надо есть, очень много есть.

— Ещё раз сбежишь — пристрелю, — пообещал Кейкин.

— Дурак, — бросила Лазарева и попыталась отвесить Тиме пинка, но тот ловко увернулся. И всё же побег не остался безнаказанным: после полудня Зайка проснулась и обнаружила, что на ней ошейник.

Домик-клетку чинить никто не стал, и Зайка выяснила, что может почти свободно передвигаться по грузовому отсеку. Почти — потому что при выходе за десятиметровый радиус её оглушало, а встроенная сирена верещала так, что в первый раз сбежался весь экипаж. Кейкин даже прихватил лучевое ружьё, но Репьёва его осадила:

— Ты совсем уже? Не видишь — она голодная.

Зайка получила положенную порцию концентрата, а к вечеру к ней заглянула Лазарева со свёртком из фольги.

— Вот тебе немного синтетического сбитня и куличик. Прости, что не предлагаю яичко, но ты же помнишь, как мы Плюшку замучались глистогонить, этого ещё не хватало.

Зайка в ужасе смотрела на неё. Носители весь день возились с яйцами — красили их, прятали, дарили друг другу, разбивали, стукая одно о другое. Что с её собственной кладкой, она не знала, и эта мысль портила весь аппетит. Но эта самка-носитель была добра к ней, к тому же Зайка решила убить её последней, поэтому не стала вредничать и налегла на углеводы.

Неудивительно, что чаще всех к ней заглядывал юный натуралист Сашок. Новое утро для Зайки началось с удара чем-то упругим по куполу. В руках у мелкого была резиновая сфера.

— Проснулась! Апорт, Крокозябра! Апорт!

Она еле увернулась от второго удара, зашипев и обнажив оба уровня зубов. Организм подсказывал, что для восстановления нужна ещё пара порций концентрата, а ещё — что наиболее уязвимая точка у агрессора там, где церебральный нарост переходит в грудной панцирь. Пока же хватало сил только уворачиваться и подыгрывать.

— Апорт!

Челюсти щёлкнули и сомкнулись на сфере. Сашок чуть не заплакал от счастья.

— Кто у нас хорошая девочка?! Ладно, никакая ты не Крокозябра. Ты Зайка!

Мальчишка уже прикидывал, как уложить её в багаж, чтобы не попасться на космодроме, и что соврать родителям и брату.

— Мы на летних каникулах на Юпитер полетим! Будешь себя хорошо вести, возьму тебя с собой.

Следующие несколько часов Зайка просто ловила сферу и старалась ни о чём не думать. Потом Сашок отвязался, выдал порцию концентрата и пошёл писать очередную заметку в дневнике («День 3. Проверил реакции — Особь не шибко умная, но игривая. Постоянно пристально на нас смотрит. Я думаю, она меня любит»).

Зайка же попыталась расслабиться, но куда там!

После обеда явилась Лазарева и объяснила, что сегодня второй день пасхальной недели и экипаж в обязательном порядке идёт в баню. Мальчики будут мыться после, а сначала очередь девочек, включая девочку-питомца. И они с Репьёвой её с удовольствием помоют.

Процесс мытья был организован со всей женской основательностью. Репьёва держала шланг, Лазарева орудовала щёткой, и обе были без комбинезонов. Это обстоятельство поставило Зайку в тупик: она привыкла считать носителей существами в грубых серых оболочках. Но под оболочками обнаружилось что-то выпуклое, розовое и совершенно беззащитное. Убивать таких будет проще простого, вот только Зайка уже начинала сомневаться в этой затее.

Лазарева драила хитиновые пластины буднично, словно мыла посуду, и что-то мурлыкала себе под нос. Наконец Репьёва смыла пену, критически оглядела результат и подала полотенце.

Зайку насухо вытерли, Лазарева чмокнула её в купол и сказала: «Моя ты умница», пока Репьёва ходила за зеркалом.

— Ну разве не красотуля!

Зайка посмотрела на своё отражение. Мокрая, убогая самка, не венец эволюции, а, правда, какая-то курочка. Первую кладку уже не вернуть, но больше ни одного яйца с её древними генами эта посудина не получит. Неужели она пережила межзвёздный холод и вакуум, пережила космическую радиацию ради того, чтобы попасть на корабль с больными, безумными маленькими яйцеедами?

Очередной порции концентрата хватило, чтобы наконец-то разорвать ошейник. Зайка тихо выскользнула из отсека, по карте запахов добралась до знакомого коллектора и отстыковалась от корабля, вцепившись в мусорный брикет. Лазарева бы, конечно, расстроилась, увидев, как она, недавно помытая, снова собрала всю грязь. Но это было лучшее, что Зайка чувствовала за последние дни.

Корабль медленно удалялся. Знала бы она, что обитатели корабля празднуют праздник, который прямо связан с появлением новой жизни, глядишь, и осталась бы. Но Зайка не знала и знать не могла. Она бросила последний взгляд на «Кострому», развернулась и поплыла в темноту. За долгую жизнь она засеяла не один десяток кораблей и расплодила потомство по всему обитаемому космосу, но впервые встретила носителей, которые моют своих врагов и красят инкубационные оболочки. Непостижимо. К двуногим теплокровным — больше ни ногой!

После отбоя для младшей части экипажа на незапланированный сеанс связи вышел Центр. Взрослый голос был встревоженным:

— «Кострома», «Кострома», высший уровень готовности! По данным, телеграфированным старшим помощником Тимофеем Кейкиным, на корабле неопознанная биоформа класса «опасная». Срочно изолировать и не приближаться! Повторяю, не приближаться! Высылаем спасательный борт, ожидайте…

«Ну, Кека, погоди…»

Артур Далласов налил себе какао и протёр клавиатуру:

«Спасибо, но ситуация с неопознанной биоформой урегулирована, — написал он. — Биоформа опасности не представляет и уже добровольно покинула буксир. Старший помощник Кейкин проявил чрезмерную бдительность, но действовал из лучших побуждений».

Потом подумал и приложил фотку странных инкубаторских яиц, с которыми в последние дни так возился его братишка. И дописал:

«Прибудем с пасхальными подарками. Христос воскресе!»

С утра пораньше в грузовой отсек заявился Сашок с кубиком Рубика и обнаружил пустую клетку с разломанным ошейником. Он посмотрел по углам, потом сел на пол и долго сидел, думая, что записать в дневнике. «День 4, — вывел он дрожащей рукой. — Зайка ушла. Наверное, к маме. Ничего научного выяснить не смог». Потом ещё подумал и дописал: «Я по ней скучаю».