Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 8(82), 2026.

Дудочка

Русалки из Сортавалы красивы, как сны Суоми,
Солома волос богатых, очей ключевая синь.
Такая не сядет в лодку, такую не спрячешь в доме,
Такая ныряет в бурю, жемчужным хвостом форсит.
Русалки играют в прятки, русалки поют ночами,
Охотно вплетают в прядки трофейные ордена,
Мужчины для них — игрушки, не стоящие печали,
Не стоящие и нити речного веретена.
Русалки сидят по барам, фланируют по бульварам,
Танцуют призывно в парке, подманивают на ром.
Целуют своих счастливцев на зависть никчемным парам,
Вонзают поспешно когти в просвет под шестым ребром
И тянут на дно любого, кто прелестью их пленился,
Кто фоткал на телефончик, выклянчивал номерок.
Русалка любого топит… пока не находит Нильса,
Бродягу с безумной флейтой, мальчишку, который смог.
Он знает слова свободы, он видит любую деву,
Неважно, с хвостом, с крылами, с корабликом на груди.
Он любит хватать в полете, кружить и счастливой делать,
Он полон любви по горло, не надо его судить.
Русалкам нельзя влюбляться, у них тогда тает сердце,
И хвост переходит в ноги, и голос течет рекой.
Им надо ловить понурых, плевать на тоску сентенций,
Волной поцелуев рушить унылый земной покой.
Русалка находит Нильса, русалка берет и тонет,
Неделю или другую кувшинкой в пруду цветет,
Живет человечьим жаром, как бабочка на ладони
Сидит и трепещет нежно. И помнит, что всё пройдет.
Видали в июле пену у берега Ворссунсалми?
Гуляли по Сортавале, считая грехи свои?
По шхерам разносит ветер заливистый смех русалки,
На мокрой скамейке сохнут жемчужинки чешуи.

Большая сцена

Слой опавшей листвы оказался удивительно тонким. Она пахла печалью и нежностью, забытыми воспоминаниями и последними поцелуями на вокзале. Она являла собой волшебный ковер — скажешь: «Сим-салабим» — и летишь себе в город Багдад насмехаться над колдуном из Магриба. Она опять не влезала в мешок — придется идти в дворницкую за новым. И снова шурх-шурх метлой по дорожкам, вдыхая осень, касаясь пальцами струн, сотканных из тумана и света…

У Димитрия Муравьева было две беды — гитара и богатая фантазия. Вторая доставляла немало хлопот: и жена, и дочки полагали его выдумщиком, если не сказать хуже. Первая же с недавних пор перестала злить благоверную — потому что стала приносить деньги.

…Музыкантов в Сердоболе водилось не то чтобы много, и, когда на набережной открылось пафосное арт-кафе в петербургском стиле, оказалось, что красиво играть там некому. Выпускники музыкальной школы в большинстве своем не отличались творческим воображением, виртуозы народных инструментов не давали нужного вайба, звезды из северной столицы стоили дорого, вели себя разнообразно и зачастую не окупались. Арт-директор, он же владелец нового заведения, тонкий и звонкий брюнет Бронислав, оббегал всё, что мог: Дом культуры, загс, три ресторана, побывал даже в похоронном бюро и отовсюду вышел несолоно хлебавши. Наконец владелец одного скандального паба посоветовал отыскать Диму Анта — был, мол, такой рок-музыкант в городе, неудачно женился, погряз в семейных заботах и играть перестал. Но попробовать стоит: вариантов-то нет.

Музыкант обнаружился в дворницкой — связывал новую метлу, мурлыча под нос что-то похожее на «Дым над водой». Высокий, немолодой, полноватый, несколько даже обрюзгший дядька с впечатляющей лысиной, носом-картофелиной и щербатой улыбкой, светлой, как у ребенка. Представить его на сцене Бронислав не мог от слова «совсем». Но спросил. И получил ответ: да, мол, было дело, игрывал, веселил народ.

— А сейчас? — вздохнул Бронислав.

— И сейчас могу, — подтвердил Дима. — Гитару только подключу. Любимая у меня расстраивается, когда я дома играю, обещает продать или выкинуть инструмент, в подсобке от греха прячу.

Пустая трата времени… Или нет? Бронислав увидел, как из потрепанного клетчатого кофра явился Фендер — немолодой, но не потерявший голоса. Грубые пальцы осторожно подкрутили колки, коснулись струн, и на свет родилась мелодия. Звуки города, трамваи, колёса, колокола, движение прочь, движение к цели, одиночество человека в толпе, биение сердца, прорывающееся сквозь обезличенный шум…

— Спасибо, достаточно. Сколько вы берете за вечер? Два выхода по сорок минут, на выходных, если много народа, — три выхода.

— Прямо не знаю. Дело хлопотное, небыстрое, опять же царица моя не любит, когда поздно домой прихожу.

— Не набивайте цену, не люблю. Заведение новое, миллионы брать неоткуда.

— Тысяча за вечер не очень много?

— Две. И ужин. Согласны?

— Пробуем.

Дима застенчиво улыбнулся.

Чуть подумав, Бронислав протянул пару купюр:

— Купите себе темные джинсы, рубашку стильную. И постригитесь, конечно же. И одеколон не забудьте. Пьете?

Дима дернул щекой:

— Навсегда завязал.

Именно водка однажды изменила жизнь беспечного музыканта. Единственный сын бесконечно любящей матери-одиночки, он рос тепличным цветком, идеально приспособленным к творчеству. Музыкальная школа, хор, рок-группа в девятом классе, первые свои песни. Ленинград, Рубинштрассе, компания дерзких парней, Фендер, подаренный за удачный концерт одним знаменитым рокером. Первый альбом в двадцать два — записанный на Петроградке, в подвальной студии, на кассетник. Дима Ант сделался именем, его узнавали, начали приглашать — в Выборг, в Москву, в Нижний. И везде наливали как взрослому, и это нравилось, помогало не стесняться, не чувствовать себя неудачником, волей капризного случая вознесенным к вершинам славы. А потом был рок-фестиваль «Дети Цветов», и море водки, и компания разношерстных девиц. С одной из них, юной и безотказной, Дима проснулся утром в палатке. И утонул в море слез: кошмар, он лишил бедняжку девственности и забыл про резинку. И ей семнадцать, и мама убьет, и домой теперь не покажешься!

Ответ напрашивался сам собой. Своего отца Дима не знал и хотел, чтобы с его детьми подобного не приключилось. «Выходи за меня замуж». — «А ты меня любишь? Правда-правда? Обещаешь, что любишь и будешь любить всегда?» — «Обещаю», — подтвердил Дима, понемногу трезвея.

То, что Эллочке двадцать три, выяснилось уже в Сердоболе, в загсе. Через пять месяцев после свадьбы она родила Диану, точную свою копию, рыхловатую, белобрысую и скандальную с первых дней жизни. Через два с половиной года — Агату, худющую, узкоглазую, похожую на восточную пери. И наконец появилась Ева, единственное дитя, в котором Дима видел свои черты, свою тонкость и чуткость, склонность к творчеству и богатое воображение. Возможно, поэтому Эллочка не… Что вы, просто была чересчур занята возней со старшими девочками, и на младшую не хватало сил. И постоянно требовала доказательств любви всеми возможными способами. В особенности материальными.

Мать Димы к тому времени внезапно вышла замуж в Финляндию и поддерживала множащееся семейство оттуда. Эллочке удалось выгодно продать их семейную дачу и участок у озера, затем ушла антикварная прадедовская мебель и десяток старинных монет, затем в бюджете образовалась дыра. Попутно обнаружилось, что Дима не приспособлен ни к какому физическому труду. Он охотно нянчил детей, готовил блинчики и котлеты, прибирался, стирал и кипятил бутылочки. Но все попытки зарабатывать чем-то кроме музыки приводили лишь к разочарованиям, а то и существенному ущербу. А музыка особых денег не приносила.

Мудрая Эллочка превратила остатки семейного капитала в партию детских костюмчиков из Стамбула, быстро расторговалась и вскоре обзавелась магазином. Дар к торговле у нее оказался небольшой, но удивительно въедливый и упрямый. Диана осталась при ней, после восьмого класса пошла в продавщицы, затем научилась управлять делом, вышла замуж за покупателя, проявив несомненную хватку, и безмерно радовала мамашу. Красавица Агата в шестнадцать уехала погостить к бабушке в Хельсинки, да там и прижилась, вписавшись в модельный бизнес. Домой она звонила раз в год. Ева звонила чаще — она поступила в Муху, устроилась в общежитии, подрабатывала оформителем всего и сразу и порой обсуждала с отцом креатив: ты же умеешь придумывать сказки, папа!

Потом Диана быстро и незаметно в считанные недели выдавила мать из дела, отчего нестарую еще Эллочку хватил инсульт. Она оправилась почти полностью, но сделалась слезлива, сентиментальна и всё больше цеплялась за мужа. И в Диме, который всю жизнь сожалел о поспешном браке, проснулось теплое чувство — день за днем неустанно говоря о любви, он начал верить своим словам. Если б Эллочка не ревновала его к музыке, не считала трень-брень никчемным занятием… Расстраивать жену Дима не рисковал.

Поэтому и пошел в дворники: всяко лучше, чем сидеть дома, копеечка капает, и на музыку остается кусочек времени. И никаких сложностей, волохать метлой да лопатой любой сможет. Учитель труда, на уроках которого Дима проявлял выдающуюся бездарность, не зря сулил мальчишке эту судьбу. А теперь и кафе подвернулось!

Подобрать подходящую одежду оказалось задачей со звездочкой, но тетя Зухра из ателье, что на рынке, решала и не такое. Там расставить, здесь подогнать — и красавец мужчина. Взамен креативной стрижки Дима обрился наголо — мрачновато, зато брутально. На запястьях с трудом застегнул браслеты времен Анта — надо же, уцелели. И явился в кафе к означенному сроку.

Негромкая атмосфера, неяркий свет, грубоватые деревянные столики и резные панно на стенах напомнили Питер старых добрых времен. Сцены как таковой не было — небольшая приподнятая площадка в углу зала, микрофонная стойка, табурет, пара колонок. На звукореже кафе сэкономило — подключал Фендер всё тот же Бронислав, и чекал он же, кропотливо и въедливо придираясь к каждому тону и шороху. Внешность Димы он похвалил, но настоятельно попросил добавить к образу темные очки: так выразительнее.

Посетители начали появляться после восьми, неторопливо занимая места, подзывая официантов изящными жестами. Никакой молодежи — элегантно одетые дамы в гранатовых колье, с кровавыми ягодками сережек в ушах, мужчины в строгих костюмах, компания явно заезжих фриков в клетчатых пиджаках. Дегустировали заказы, чуть-чуть выпивали, беседовали и ждали — чем их сегодня угостят на десерт.

В гримерке оказалось удивительно мало места — четыре шага вдоль, три поперек. И воздух оказался удивительно спертым, и вода из стеклянной бутылочки выпилась моментально, и руки чуть-чуть дрожали. Последний раз Дима работал с большим залом на выпускном Евы, сыграв пяток каверов для галдящих юнцов. А вдруг не выйдет? Собьются пальцы, отвыкшие от игры, сбойнет голос, публика встанет и разбежится, все эти пафосные красавицы, богачи, стиляги — откуда только взялись? Вдруг его просто высмеют и отправят домой, к залежавшимся пыльным песням?

— Ваш выход, — Бронислав приоткрыл дверь. — Готовы, Димитрий? Вперед!

Темные очки помогли справиться с внезапным приступом паники, сработали шторкой, барьером между музыкантом и зрителями. Гитара ждала. И музыка ждала, мечтая вырваться на свободу.

— Рад видеть вас в зале нашего арт-кафе, дорогие гости! Сегодня для вас играет удивительный музыкант, один из птенцов гнезда легендарного Ленинградского рок-клуба, звезда 90-х, Дима Ант. Поприветствуем! Дружнее, дружнее!

Первый шаг из гримерки показался самым тяжелым, потом сделалось проще. Сесть на табурет, подключить инструмент, попробовать звук, взять аккорд — первый глоток мелодии. Не смотреть в зал: публику нужно не видеть, а чувствовать вибриссами души. Так говорил Тёма Сыч, старый рокер, игравший в недобрые времена, когда за джинсы и хайр убивали. Начнем с классики, можно сказать с попсы. Леди знала: цена злата зла нам дана — и платила за лестницу в небо…

Зал молчал. Его слушали — Дима кожей ощущал голодное, жадное внимание. Но ни звука аплодисментов, ни выкрика, ни смешка. Мертвая тишина. А если так? Приезжайте в хостел «Калифорния». У дороги дней, у дороги дней, у дороги дней… Не заходит? Снобы, клятые снобы. Что ж, играну им свое, пусть глотнут рока по самые гланды.

Ты сотню раз твердила мне «уходи»,
А я упрямо возвращался назад.
Но каждый выстрел — это шрам на груди.
Мне опостылел записной зоосад.
Я капитан дырявой лодки «люблю»,
Портной без порта, черный плащ без плаща,
Торпедным залпом моему кораблю
Твое «прощай»…

Наконец-то аплодисменты. Сухие, короткие. И нарастающий гомон в зале. «Пить!» «Хочу пить!» «Официант, меня мучает жажда! Красного! Красного мне, пожалуйста!»

Тяжело передвигая ослабевшие ноги, Дима сошел со сцены. Сорокаминутный сет вымотал его, выжал, словно белье в стиралке. Ужин подали прямо в гримерку — соленья, мясной салат, оленина в горшочке, пирожные с кремом, мягкая булка с хрустящей корочкой. На удивление, этого не хватило, пришлось дозаказать парочку бутербродов с прозрачными ломтиками сала на черном хлебе и попросить чай — простой сладкий чай.

Второй сет оказался немного проще. Публика разогрелась и не стеснялась проявлять чувства — отбивать такт холеными пальцами, притопывать носками дорогих туфель, улыбаться, покачиваться в такт музыке. Старые рок-хиты заходили чуть хуже, чем ожидал Дима, его собственные песни — сильно лучше, чем он боялся. Возвращение на сцену оказалось успешным, и только сейчас сделалось явно, как не хватало забытого кайфа — чувствовать власть над завороженным залом, пить восторг, наслаждаться взглядами. Быть услышанным — ради этого, собственно, и затевается представление.

Сияющий Бронислав аж лоснился от удовольствия, передавая музыканту благодарности публики. И конвертик, в котором лежала розовая купюра — больше, чем договаривались, но вы заслужили, Димитрий. И стопочку медовой настойки — на семи ягодах и десяти травах, уважьте, будьте любезны. И угощение с собой — для вашей любезной супруги. Сладковатый дразнящий вкус удивил, но спиртное и вправду придало сил, распрямило плечи. И до дома Дима дошел приплясывая, не чувствуя ни ноющего колена, ни привычной боли в спине. И семейной сцены удалось избежать: Эллочка не была избалована подарками, даже в сытые годы по ресторанам не прыгала, и затейливо украшенные пирожные привели ее в полный восторг.

Второе выступление прошло еще лучше первого, и третье оказалось вполне удачным — свободных мест в зале не оставалось. По договоренности с Брониславом Дима играл в пятницы, субботы и подходящие к случаю праздники. Иногда выходил и среди недели, если вдруг приезжали особенные туристы из Москвы, Питера или полузапретной Финляндии — арт-кафе делалось популярным. Выступления проходили по накатанной схеме: молчаливая настороженность, повышение градуса, полный восторг, и официанты, носящиеся по залу с красным вином. Но были и странности — мелкие, но шероховатые, царапающие сознание. Ни молодежи, ни тем паче детей в зале ни разу не появлялось, посетители не встречались ему на улицах, и пафосных колье из блестящих, похожих на кровь гранатов Дима никогда не видал.

Наконец всё сложилось: во время субботнего сета с музыканта упали очки. Доиграть композицию это не помешало, но взгляд на зал прояснил многое. Кого только здесь не было — гладкокожие усатые накки, рыжие и черно-бурые красавицы кетту, худощавые локки в белых нарядах, отделанных перьями, зубастые злюки хауки, облаченные в сверкающий мех тивисте, заезжие большеглазые гости с серебристыми волосами и острыми кончиками ушей. Не то чтобы Дима не знал про перевертышей, бок о бок с людьми заселяющих Сердоболь, но ни разу не встречал их в таком количестве. Пару раз случалось подглядеть отражения в витрине, да лепший школьный дружок Микке под страшным секретом показал, как умеет превращаться в лосося. А здесь собрался полный ковен.

Конечно же, Бронислав заметил минуту замешательства, конечно же, он спросил: не возникает ли у уважаемого музыканта ненужных вопросов, не станет ли он болтать лишнего. Дима трепать языком вовсе не собирался. Он точно знал: ему не поверят, сочтут увиденное чересчур богатой фантазией. Даже милая Ева скажет: папочка, не выдумывай. А ведь он ничего не выдумывает.

За неразговорчивость и деликатность Диме, конечно же, подняли гонорар. И относиться к нему стали чуть теплее — то один, то другой гость подходили лично поблагодарить за прекрасное выступление. И поинтересоваться, вдруг уважаемый музыкант согласился бы на приватное выступление. Где-нибудь на удаленной мызе, в шхерах или хотя бы на вершине мистической горы Хернямяки? За деньгами, сами понимаете, не постоим… Бронислав быстро прерывал подобные разговоры под самыми пустячными поводами. А на вопрос Димы, почему бы не подзаработать, резюмировал лаконично: съедят. Может, и преувеличивал… Проверять не хотелось.

Со временем они с Брониславом не то что сдружились, но стали неплохими приятелями, всегда находя полчаса поболтать о приятных и несущественных пустяках. Как идут дела в бизнесе, какое меню шеф-повар разработал на Новый год, какую шикарную витрину для цветочного магазина оформила умница Ева, какую беленькую болонку завела Эллочка — прогулки окончательно избавили ее от постинсультной скованности движений. Как он, Дима, мог бы стать знаменитым музыкантом, нашедшим славы и деньжат на подмостках, — были ведь шансы, и про песни суровые рокеры завистливо говорили: «Хитяра! Мощь!»… Понимающий Бронислав вздыхал: да, вы имели успех, так жаль, что не смогли продолжать. Но зато у нашей публики вы пользуетесь невероятным успехом! Какое отношение арт-директор имеет к перевертышам всех мастей, Дима так и не понял — человечье обличье было для сдержанного петербуржца естественным и единственным.

Со временем, помимо больших концертов, появились и приватные: Диму стали приглашать спеть лично для почетного гостя или небольшой дружной компании. От таких выступлений он уставал сильнее обычного, но и зарабатывал не в пример больше. Счастливая Эллочка заказала новый кухонный гарнитур, обзавелась большим телевизором и начала поговаривать о машине. Впервые за время совместной жизни Диму не пилили за его музыку, не обдавали ядом и не устраивали бойкот — только забота, ласка и свежий ужин ожидали его дома… естественно, если он не пытался припрятать заработок и не тратил деньги на пустяки.

В заказе на персональный концерт для молодой девушки, на первый взгляд, не было ничего сложного. Но заказчик — пожилой суровый накки — объяснил, что дела обстоят безрадостно. Весной его дочь Хильди вместе с сестрой-близнецом Хельгой плескалась в шхерах подле острова Рахкасари. И туда занесло шальной катер. Не заезжих туристов даже — местный рыбак решил полихачить, покрасоваться перед приятелями. На крутом вираже он вылетел на камни — разбился сам и сбил сразу двух тюленей. Хильди получила тяжелые переломы, но искусство подводных целителей залечило их, насколько возможно. Хельга, на первый взгляд, пострадала меньше, однако раны загноились, кости отказались срастаться, и страдалица ушла в жутких мучениях. А Хильди с тех пор не находила себе места, исхудала и перестала есть. Горе высасывало ее изнутри, целители разводили руками, и единственным, чего еще не пробовал отчаявшийся отец, оставалась человеческая музыка. Попытаемся? Попытаемся, подтвердил Дима.

Тощая и бледная девушка и вправду выглядела опустошенной. Наверное, раньше она была красива — густые волосы цвета пепла, выразительные глаза, обрамленные веерами ресниц, изящная фигурка. Но щеку пересекал грубый шрам, пальцы левой руки не разжимались, при ходьбе Хильди тяжело опиралась на трость. И тоска, сочащаяся из-под ресниц, казалась весомой, зримой. Девушка еще не пережила потерю. Чем ей поможет музыка?

— Что вам сыграть, милая барышня? — спросил Дима.

— Все равно что, — ответила Хильди и отвернулась к окну.

Старые рок-хиты оставили девушку равнодушной, и его, Димины, песни не зацепили — тусклые глаза не посветлели, улыбки на бледном лице не появилось. Неужели не выйдет? А если бы здесь была его Ева? Потерявшая близкого человека, изуродованная, отчаявшаяся? Что бы он сыграл, что бы спел, исцеляя раны ее души?

В свете розовой луны
Шхеры сонные видны,
Волны вольные хранят
Тень тюленя на камнях.

Улетай домой, сова.
Зайка, глазки закрывай,
Под корнями прячься, щука.
Забывая — забывай.

Над горой туман встает.
Зяблик песенку поет.
Ночь качает медвежат.
Жемчуга на мхах лежат.

Щерят скалы острова,
Вянут горькие слова.
Не случилось нынче чуда.
Забывая — забывай.

На мысу истлел костер,
Серый ветер стер сестер.
Сердце в озере лежит.
Ярви-ярви, будем жить.

Горе в землю зарывай
Да слезами заливай —
Прорастет к утру рябина.
Забывая — забывай.

Полный сострадания, Дима импровизировал на ходу, придумывая колыбельную для раненого сердца. Он изо всех сил желал утолить печали незнакомки. Он чувствовал, как силы покидают его, кружится голова, ноет в груди, мутится зрение. И все равно допел до конца. И услышал, что девушка плачет.

Мельком глянув на музыканта, Бронислав заторопился к нему с рюмкой медовой настойки, кликнул официанта — еды, скорее. Аромат тушеного мяса пробудил жуткий голод, Дима буквально набросился на горячее. Стало легче. Девушку увели под руки. Пожилой накки проводил дочь и вернулся с благодарностями.

— Она не могла заплакать с того дня, как узнала о смерти сестры. Теперь пойдет на поправку. Спасибо, Димитрий, я ваш должник.

— Не стоит благодарности. У меня дочка того же возраста, я рад, что вашей Хильди стало легче, и от всего сердца желаю ей выздоровления. Она красавица и сильная девочка, все получится.

— Надеюсь, что так. Гонорар вы, само собой, получите весьма щедрый. Но скажите, Димитрий, есть ли у вас проблемы? Беспокоит здоровье, кто-то обидел, не хватает средств на мечту? Вдруг вы хотите чего-то особенного, но не можете обрести?

Озадаченный Дима задумался. Денег ему хватало, здоровье не беспокоило: за год работы он постройнел, окреп и словно бы помолодел — не сильно, но очевидно. Дома тоже все ладилось, Диана родила внучку и примирилась с матерью, Агата с мужем приезжала в гости, Ева кончила Мухинское с красным дипломом. А для души оставалась дворницкая, метла и опавшие листья.

— Знаете, у меня всё есть. Здоров, обеспечен и благоденствую.

— Так ли и всё? — накки прищурился, в человеческом облике явственно проступил звериный оскал.

— В юности я мечтал, что стану знаменитым музыкантом. Но увы, судьба распорядилась иначе.

— Судьба — уклейка, вильнет хвостом, и поди поймай, — фыркнул накки. — Удачи вам, Димитрий, и еще раз спасибо.

История с девушкой надолго осталась в памяти: острое сочувствие зацепило. В молодости из впечатления получилась бы рок-баллада, красивая и трагическая. Но сейчас Дима сочинял мало: не хватало ни времени, ни душевных сил. Милая Эллочка все так же требовала доказательств страстной любви, внучка росла любопытной, славной и очень громкой девчушкой, заказы сыпались один за другим. Музыка же требует одиночества, полного сосредоточения на часы, дни, а то и недели. Дима не мог себе этого позволить.

Весной стало известно, что в июле Сердоболь станет столицей «Кантеле» — огромного музыкального фестиваля. Со всей страны съедутся всевозможные группы, на Певческом поле поставят огромную сцену, ожидаются толпы туристов. «Белый Кречет», «Ёж и ко», «Река Смородина», Анна Ангел, Оппа-па, ЗемляНика — все флаги в гости к Карелии. Разглядывая афишу, Дима вспомнил старых друзей — надо же, Тёма Сыч все еще держит бас, Дроссельмейер стучит как бог, Неле, прекрасная Неле играет на флейте, и воздух светлеет от ее трелей. Все преходяще, музыка вечна.

В городе, впрочем, до поры ничего не менялось. Сновали по озеру катера, зазывали туристов торговцы сувенирами, валялись на камушках холеные толстые нерпы. Дима все так же дважды в неделю играл в кафе, пять раз в неделю мел улицы, а по воскресеньям, сказавшись занятым, сидел в дворницкой и шлифовал до блеска новенькую балладу, воображал богатые аранжировки и соло флейты. Он смеялся над собой — накки все-таки покусали, добавили хрупкого волшебства суровым мелодиям. Может, и в самом деле мотнуться в Питер при случае, поднять старых знакомых, найти студию, бахнуть сингл?

В начале июля Сердоболь закипел, как лохикейто. Номера и даже койки в гостиницах расхватывали втридорога, торговцы сувенирами распродали годовой запас пестрого хлама, в кафешки стояли очереди, а на улицах стало не протолкнуться. Туристы заполонили город, взыскуя разнообразной музыки и развлечений. Девицы с синими и розовыми волосами, сплошь татуированные, лысые или дредастые парни, хмурые качки, манерные андрогины — кого только не встретишь… Точь-в-точь как на бессмертных Гауя в девяностом, среди хайрастых любителей свободы и пацифизма. Толпа бодрила, добавляла адреналина — Диме вдруг захотелось надеть рваные джинсы, пацифик и старые фенечки. Но прошлого не вернешь.

Фестиваль планировался с семнадцатого по девятнадцатое июля. Семнадцатого в десять утра позвонил Бронислав. К нему прибежала Карина, организатор проекта. У «Кантеле» случился форс-мажор, Хэнк Росомахер, хэдлайнер пятницы, перекушал Чивас Ригала, вышел проветриться с балкона второго этажа гостиницы, сломал ногу и к выступлению непригоден. У него часовой сет. Нового музыканта из Питера привезти не успеют. Игранешь, выручишь людей? Что играть? Ты же музыкант, Дима, ты профессионал, и у тебя есть программа. Выстраивай как сумеешь. Двадцать тысяч зрителей в зале, и подвести их нельзя. Покажи им, ну!

Нервная Эллочка, конечно же, разверещалась, предчувствуя недоброе. Даже баснословные деньги за час работы ее не радовали. И Неле, опять она! Тебя ждет эта рыжая стерва, вы заранее сговорились, ты мне изменяешь, да, признавайся немедленно, ты с ней спишь! Нет, родная, я люблю только тебя! Кое-как успокоив жену, Дима вышел из дома. В дворницкой ждал старый добрый приятель Фендер — что, соскучился по большой сцене? Я тоже.

Через рамку Дима прошел свободно, охрана не злобствовала, как бывало в громкие девяностые. Суета вокруг сцены ощущалась родной — музыканты настраивали инструменты, разыгрывались, распевались, растягивались, хлопали друг друга по плечам: «Старик!», «Бро!» Воздушная Анна Ангел, разевая дорогой ротик, этажным матом крыла фотографа: «Меня нельзя снимать снизу, дебила кусок!» Простецкий Ёж растянулся на скамейке, воспользовавшись минуткой, чтобы подремать перед работой. Чей-то менеджер гнусавил в трубку: «Эвиан! Эвиан, я сказал, бочковые огурчики и бутерброды с костромским сыром! Корочку срежьте перед подачей!»

— Здорово, чувак! Не стареешь ни на день!

Седой как лунь Тёма Сыч совершенно не изменился, разве только лицо сплошь покрылось морщинами да походка отяжелела. Дима обнялся с приятелем, пихнул в бок худющего, как кузнечик, улыбчивого Дроссельмейера, осторожно поцеловал Неле в прохладную щеку — все так же красива, все то же голубое безумие плещется в бездонных глазах. Если б флейтистка видела хоть что-нибудь, кроме музыки, жизнь могла бы сложиться совсем иначе…

— Я ждал твой новый альбом, чувак! — Дроссельмейер был полон энтузиазма. — Ты же гений, в натуре гений! Весь Питер с тебя тащился в девяносто четвертом, кассеты отрывали с руками. Ёж писаться с тобой хотел, Иоланта думала тур по Сибири делать, «Кочубеи» каверов намутили, по сей день крутят, твой «Заложник» все чарты порвал. А тебе небось не отстегивают.

— Знаешь… я думал, что бездарь. Что не гожусь, не умею и настоящим музыкантом в жизни не стану, — понурился Дима.

— От дурак ты, Ант, всем дуракам дурак. Неле, правда он дурень?

— Правда. А еще гений. Я до сих пор помню каждую твою песню, Ант, дружище. …Мы стоим на перекрестке, разведенные мостами…

Дима отвернулся, ощутив предательскую сырость в уголках глаз. Он не думал, что его музыка спустя столько лет окажется кому-то нужна.

— Отставить сантименты! — скомандовал Тёма Сыч. — Мы сессионщиками у Росомахера были, теперь с тобой игранем. Понимаю, что репетируют только трусы, но мы ж вообще не в курсе, что ты сейчас творишь. Айда на сцену, пока народ не чекается! О, узнаю твой Фендер!

Старые песни вспомнились моментально, Тёма Сыч не забыл партии, Дроссельмейер включился на раз, палочки так и летали в тощих руках. Ритм и драйв новой баллады музыканты поймали с лёту. Умница Неле тут же придумала восхитительное долгое соло. К Диме вернулся голос — высокий, чистый, рвущийся на свободу. Словно не было долгих лет разлуки, словно снова двадцать и впереди целая жизнь и музыка раскрывает крылья, готовясь взлететь над сценой, над городом, над страной…

Говорливая Карина сдернула его с репетиции. Сунула кучу бумаг на подпись, напомнила, что ничего лишнего со сцены ни-ни, сейчас, знаете ли, не девяностые.

— Запретили слова нехорошие, — хихикнул на это Тема Сыч.

Карина моментально вспыхнула спичкой:

— Это мне, мне за всё отвечать! Вы, юмористы, уедете в Питер, а меня штрафанут на триста кусков!

— У меня все цензурно, — заверил Дима. — Доверьтесь мне. Когда на сцену?

— Двадцать тридцать, час с подключкой, за тайминг не выходить, все понятно?

— Конечно. А еще вы сегодня прекрасно выглядите, вам удивительно к лицу локоны, и косынка в цвет глаз подобрана с большим вкусом.

Довольная Карина зарделась и убежала. Дима улыбнулся — после любимой Эллочки он мог успокоить любую женщину.

Последний час до выхода на сцену запомнился смутно. Сыч предлагал хорошенько дерябнуть, но Дима едва пригубил. Неле льнула к нему с прежней бесцеремонной нежностью, но теперь он понимал: дело в музыке, только в ней. Значит, и вправду сделал хорошую вещь… Наш выход!

Дроссельмейер кузнечиком прыгнул за барабаны, Неле в белом порхнула на край сцены, Сыч неторопливо шагнул к басухе. Грянули аплодисменты. Дима на миг отшатнулся, замер, парализованный видом тысячеглазой, орущей, свистящей и хлопающей толпы. Они хотели музыки, жаждали и мечтали. Что ж, получайте! Долгий аккорд, перебор, вступает флейта… Поехали!

— Элли, Элли, пойдем со мной, в тайный край бузины и хмеля,
Элли, Элли, пойдем туда, где колокола немели,
Где влетали на мель пароходы, серебром играла вода,
Где эквиски и сид эльфийский, Элли, Элли, пойдем туда!

Час на сцене пролетел как один долгий вдох. Дима пел, танцевал, выкрикивал что-то, забывая слова тотчас. И чувствовал: его слышат! Его любят! Ему покоряются тысячи людей, он играет на них, словно на струнах Фендера, дарит радость, восторг, творит чудо. Это в его честь танцуют девчонки у сцены, протягивая красивые руки, прыгают и толкаются здоровенные мужики, притопывают и кружатся дети. Это его обнимает светом, это его слова подхватывает флейта, это его лицо смотрит на фестиваль с экрана. Он, простой человек из Сердоболя, — музыкант! Профи! Хэдлайнер! У него получилось!!!

— До новых встреч, дорогие, прекрасные зрители! С вами был Дима Ант! Приветствуем нового выступающего — ЗемляНика! Ваши аплодисменты!

Потный, выжатый Дима прижался спиной к холодной стене, его трясло. Сыч подсунул еще коньяку, Неле дала воды, обтерла ему лицо — словно кошка вылизывала котенка. Дроссельмейер долго моргал, недоумевая — как? Неужели? Правда.

— Слушай, чувак, тебе надо в Питер. У меня есть концы, покажу тебя одному продюсеру, запишемся и бахнем хороший сольник. Сингл в студии сделаем, «Элли хитяра», взлетит на раз. Даже не сомневайся! Ты лучший!

— Да, да, конечно, — согласился Дима. Он услышал взрыв аплодисментов в зале и осторожно выглянул из-за кулис. Длинноногая фея в микроюбке и сверкающем топике прыгала по сцене, обведенная светом софитов. Дима видел узлы варикозных вен под коленками, целлюлитные бёдра, чувствовал острый, едкий запах женского пота. Умцала фонограмма. Зал бесновался. Фея запела:

— Розовая зая с синими глазами
По твоей квартире бегаю босая
Я тебя спасаю и зависаю
На флэту-ту-ту-ту…

Повторяйте за мной, любимые, хором! На флэту-ту-ту-ту!

Зал откликнулся: «Ту-ту-туууууу!» Они любили артистку, до безумия, жадно, страстно — точно так же, как парой минут назад любили его.

— После концерта жахнем тусыч в гостинице. Все наши соберутся, и тебе бы туда, возобновить знакомство, напомнить, кто ты есть. Слышишь, Ант? Следующий фест в Твери бахнет, там приличные бабки и хороший состав, давай тебя туда пропихнем. Росомахер достал, он из синей ямы не вылезает. А ты звезда, понимаешь? Звезда!

— Я домой, Сыч, — с трудом произнес Дима. — Жена ждет. Завтра поговорим, всё обсудим. Окей?

Не дожидаясь конца концерта, он спустился со сцены и пешком, через парк, отправился к дому. Мусора-то, мусора после фестиваля осталось! Дворники небось счастливы всё это выгребать.

Телефон начал разрываться с восьми утра. Звонили с Ладожской волны и из «Ладога-Сортавала» взять интервью у местного самородка, ставшего звездой фестиваля «Кантеле». Из Петербурга тоже звонили, предлагали концерт. И Сыч уже договорился со студией — приезжай да пишись. И Карина горела желанием пригласить сразу на два проекта — вы харизматичны, талантливы и нравитесь публике, Димитрий! Остается подписать договор и айда в стремена!

Встревоженный Бронислав явился лично, вызвал во двор. Вы сами понимаете, Димитрий, у нас сезон. Я желаю вам самого лучшего, но не могу позволить себе остаться без музыканта на выходные. Так что будьте любезны, предупредите заранее, если решите строить карьеру и покинете город. И в любом случае желаю удачи, я ни минуты не сомневался в вашем таланте.

Дима пообещал позвонить. Он еще не принял решения. Что скажет Эллочка?

— Любимая, знаешь, мне сделали сказочное предложение, даже несколько. Обещают гастроли, запись альбома, сулят огромные деньги. Съездим к морю, как ты хотела, купим автомобиль, навестим Агату и маму… Я должен согласиться, так ведь? Ради тебя, ради девочек.

— Нет. Нет, не должен, Димкин, — сказала Эллочка и улыбнулась мягким, расплывшимся ртом. Годы не были добры к женщине, но наполнили ее внутренним светом. А Дима не замечал этого, привычно целуя в щечку, оглядывая нестойкие формы, гладя тонкие волосы, выцветшие от времени. И лишь сейчас он увидел, сколько любви в той, что оставалась рядом долгие годы, рожала детей, ждала и терпела. Сколько страха — вдруг уйдет, вдруг бросит ее, такую простую, такую неподходящую, укорит за обман, за жадность, ревность, привязчивость. Вдруг предпочтет ей — музыку.

— Ты хочешь вернуться на сцену? — спросила Эллочка. — Я слышала, вчера был огромный успех.

— Я хочу остаться с тобой, — сказал Дима. — Просто остаться с тобой. И играть свою музыку по субботам в кафе на набережной.

— Тогда сыграй для меня, Димкин? Хочу услышать твою новую песню. Как тогда, помнишь?

Дима помнил. Костер на берегу реки, друзья, девушки, танец вокруг огня. И его голос, сплетенный с ветром. И ее глаза — прозрачно-зеленые, чистые, распахнутые навстречу. И мимолетная связь, что скрепила их на всю жизнь.

Он достал из чехла Фендер, подключил инструмент, тронул струны:

— Элли, Элли, пойдем со мной…