Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 9(83), 2026.

И опять — «новый» (1918 года) рассказ Александра Грина, который никто не видел с момента его первой публикации в газете «Новые ведомости». За нахождение его по-прежнему благодарим Нину Полосухину: без ее помощи наш журнал до этого маленького шедевра не добрался бы!

Об Александре Грине что-то говорить читателям, надеемся, совершенно излишне, а вот о рассказе и обстоятельствах его публикаций расскажем. «Новые ведомости» — ежедневная вечерняя газета, издававшаяся в Петрограде в 1918 году силами бывших сотрудников вечерней газеты «Биржевые ведомости», прекратившей существование прямо в октябре 1917 года (даже не по решению большевистской власти, а по самочинной инициативе матросов крейсера «Диана», систершипа «Авроры»: р-р-р-революционный экипаж, проникшись чувством собственной значимости, считал излишним как-то координировать свои действия с указаниями сверху). Сохраняла умеренно-либеральный характер, что в тех условиях автоматически превращало ее в оппозиционное издание, на страницах которого, помимо острых хроникальных материалов, активно печатались известные литераторы и публицисты того времени. В их числе и Грин, на тот момент тоже ощутивший свою принадлежность к оппозиции, хотя этот рассказ отнюдь не контрреволюционен: он вообще не контр-, но не-…

Несколько месяцев «Новые ведомости» оставались заметным литературным явлением красного Петрограда, а потом их ожидаемо постигла та же судьба, что и газету-предшественницу, пусть это закрытие и было обставлено более официально.

А вот интересно: читал ли этот рассказ Михаил Булгаков? В Киев он перебрался где-то за месяц до выхода соответствующего номера, но гражданская война тогда еще не разгорелась по-настоящему, связи между регионами расколовшейся Российской империи сохранялись, почта работала, периодические издания рассылались — а у «Новых ведомостей» было много внестоличных подписчиков.

Очень уж много сходства с «балом Сатаны» и предшествующим полетом Маргариты: само ощущение дионисийско-вакханического полета, происходящего в каком-то фэнтезийном измерении… лунный свет и сплетение загадочных ароматов… волшебный напиток из необычного кубка… неясная фигура «кровожадника» на заднем фоне… наконец, почти что кот Бегемот!

Да, до «Мастера и Маргариты» еще много лет — но, например, морфиновой зависимостью Булгаков страдал именно тогда. И с особым чувством вводил в последующие свои произведения многое из того, что было с ней связано. А ведь здесь сходство тоже налицо — пускай Александр Грин отправлялся в «фантастические путешествия» не на наркотической, но на алкогольной волне…

В середине ночи мой дикий приятель Бам-Гран, у которого я ночевал после отчаянного кутежа в секретной трущобе, разбудил меня, согласно уговору, и затрубил в рог.

Щёки его надулись, глаза лезли из орбит. Была лунная ночь; распахнутые со всех сторон окна сверкали гипнотическим лунным простором.

Дом стоял в зарослях роз, жасмина, хмеля и дикого винограда. Цветы и листья, заглядывая в окна, распространяли волнующий аромат.

Ни свет, ни тьма — род призрачного озарения наполнял комнату. В этот час, в обстановке тишины и цветения, певучий крик рога наводил сладкий ужас.

Я опрокинул чернильницу. На столе блеснула черная лужа. Возле моего лица появились фосфорические глаза кота. Спрыгнув с плеча, четвероногий колдун исчез в саду. Я сел, ожидая обещанного.

Грациозная торжественность мелодии, выдуваемой Бам-Граном, привлекла рои сонных пчёл. Они влетали маленькими прозрачными облачками, мелодично струня слюдой крошечных крыльев. Бам-Гран опустил рог.

— Слушай команду! — повелительно закричал он, — ульи из-под берёзки — на клевер и кашку, ульи из-под акаций — на розы и ночные фиалки, ульи из-под дубов — на ландыши и сирень! Марш! Налево кругом — любители авиации, сладкие мои дети!

Одна пчела запуталась в его бороде, он бережно высвободил её, сдунул с ладони в окно и напутственно закричал:

— Не смей спать в моей бороде! Достань пыль белой кувшинки!

Только успели вылететь пчёлы, как в окно вскочил труженик кот, таща зубами берестяное ведёрко, полное росы и кленового сока. По дороге он пил и был как будто навеселе.

Бам-Гран поставил на подоконник огромную цейлонскую вазу — хрустальную, с отделкой из изумрудов и чешуек летучей рыбы. Влив туда жидкость кошкиного ведёрка, он поднял высоко чашу к звездному и лунному свету, лучи которых, пронзив напиток белыми и жёлтыми иглами, заставили его быстро вскипеть. Мраморной белизны пена текла по пальцам Бам-Грана. Тем временем чаша, окруженная бледным блеском обратно прилетевших роев, наполнилась их добычей, и я услышал аромат, который, будучи изумительно прелестен, свеж и душист, вдыхающего приближал к ангелам.

Пчёлы, отлетев, скрылись; все смешалось в чаше, сверкая так ярко, таинственно и покойно, как глаза юной любви.

Кот просил, но ему больше ничего не дали. Без того пьяненький, присел он, огорченный весьма, на углу раскрытой книги и сделал вид, что изучает Плутарха.

— Пей! — сказал мне Бам-Гран, поднося чашу. — Это вино привидений, но они, естественно, пьют его на тощий желудок, отчего, буйно зашалев, мстительно пугают людей. Живьём хорошо пить это вино ночью, на границе грёз и тоски.

Я отпил и стал лёгок, как бабочка в руке великана. Описать вкус?! Опишите действие песни.

Мы опьянели и вылезли по лучам. Гран скатился вниз, как по перилам, по лучу Алголя, двойной звезды сумасшедших, а я — по лучу Урана, свету ясновидения. Мы так увлеклись этим катанием, что не скоро заметили страшную фигуру с ножом разъезжающего, подобно нам, на луче красного Марса. Отвратительный хитрец этот своровал остатки вина! Однако вино производило, видимо, хорошее действие, так как кровожадник, сбросив нож на крышу мельницы, завопил сладким голосом:

«Ночные феи, птички и зверьки,

Я подаю вам две своих руки!»

До третьей он еще не допился. Тем временем пчела, так сильно симпатизирующая Бам-Грану, снова покинув улей, привязчиво проникла в его рыжую бороду и всхрапнула. Бам-Гран больше не гнал её. Он уважал сильное чувство. Пчела сквозь сон тоненько бормотала:

— Бам-Гран, я тебя люблю!

Так развлекались мы до рассвета. Запел петух, поникли лучи звёзд, и солнечная тишина возникла над ещё спящей землёй.