Гилберт Кит Честертон. Искусство быть лучником



Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 7(9), 2020.


Честертона по-прежнему нет нужды представлять читателям, а также напоминать, что он был признанным мастером игры на стыке разных жанров. Самому ему, возможно, ближе всего оказывалась религиозная притча, но под его рукой она обретала самые необычные очертания. «Искусство быть лучником» словно бы переносит читателя в мир фэнтези — и не так уж важно, что авторские рассуждения писателя направлены на спор с наукой, даже на ее откровенное отрицание, казалось бы, столь странное для той эпохи, не говоря уж о нашей. Еще менее важно, что этот замечательный рассказ является попыткой ответа Герберту Уэллсу: нет, не как фантасту (а ведь, на первый взгляд, жанр требует именно этого!), а как известному популяризатору науки, одному из «властителей дум» тогдашней Европы.

Столь же не важна откровенно его консервативная направленность. Через не так уж много лет мир ощутит дыхание нацизма — и Честертон (как, впрочем, и Уэллс) раньше большинства своих современников осознает: каковы бы ни были его прежние разногласия со своими лучниками, религиозными мыслителями, поэтами-декадентами (пожалуй, в образе второго лучника, с его женственными волосами и изгибами тела, он посмеялся скорее не над ними, а… над самим собой, некогда поднявшим эту тему в знаменитом рассказе «Человек в проулке») и преклоняющимися перед наукой наивными королями, против ЭТОГО врага им всем предстоит выступить плечом к плечу.



Давайте-ка сядем друг напротив друга и начнем рассказывать занимательные истории.

Жил когда-то на свете король, который именно такие истории слушать и любил больше всего на свете: точь-в-точь как тот повелитель арабов, о коем повествуют сказки «Тысячи и одной ночи». Единственная разница между ними заключалась в том, что, в отличие от этого циничного владыки арабского востока, наш король верил всему, что он слышал. Вряд ли стоит уточнять, что он жил в Англии.

Его кожа не была смуглой, а прищур взгляда не был отмечен печатью загадочности, как у того восточного тирана. Напротив, глаза нашего короля всегда были широко открыты, а взгляд сиял такой наивной невинностью, что у собеседника возникало ощущение, будто на него смотрят две ярко-синие луны. И, когда рыжеватая борода короля сделалась полностью белой, он, казалось, стал еще моложе.

Над тронным местом короля все еще висел тяжелый меч и гулкий рог, дабы подданные не забывали: в свое время их повелитель был славным охотником и могучим воином. Действительно, с этим мечом, уже давно заржавевшим в ножнах, ему доводилось выходить против вражеских армий и сокрушать их. Но наш король был из числа тех людей, которые ухитряются ничего не знать о мире, который им довелось покорить.

Помимо своей любви к занимательным историям, считавшейся почтенным времяпрепровождением еще во времена Чосера, он, как и многие английские короли в старые времена, чрезвычайно интересовался искусством стрельбы из длинного лука. Он собрал вокруг себя великих лучников, каждый из которых мог потягаться с Улиссом и Робином Гудом, и четырем из них, самым искусным, передал все бразды управления своим королевством. Они ничуть не возражали против управления его королевством, но вот необходимость рассказывать ему занимательные истории иногда навевала на них некоторую тоску. Ни в одной из их историй не было ни капли правды; но король верил им всем, и понемногу это стало крайне удручающим. Они создавали совершенно немыслимые сюжеты — но, поскольку те принимались как должное, их создатели не получали ожидаемого признания как творцы фантасмагорий. В результате у них создавалось впечатление, что свой главный талант они попросту зарывают в землю. Их прославляли как лучников — но они жаждали быть прославленными как поэты. Им доверяли как воинам, но их бы куда больше устроило восхищение их литературным талантом.

И когда наконец наступил час отчаяния, эти четверо объединились, создав клуб единомышленников или, возможно, команду заговорщиков с целью придумать какую-нибудь историю, которую даже король не сможет переварить. Свою организацию они называли «Лига длинного лука», таким образом дважды подтверждая свою английскость, ибо эта страна после нормандского завоевания неизменно удерживала за собой славу земли, порождающей самых выдающихся стрелков из лука, — а также земли, отмеченной неимоверной доверчивостью своего народа.

Прошло немного времени, когда четверо лучников поняли, что их день настал. Это оказался первый день апреля. Король, как обычно, сидел в зале с зелеными гобеленами; в каждой из четырех стен этого зала была своя дверь, ведущая к отдельному выходу из королевского замка. Монарх призвал к себе своих сподвижников — и отослал каждого из них через отдельную дверь, повелев ему вернуться на следующее утро с рассказом о проделанном путешествии. Каждый лучник низко поклонился своему повелителю и, облачившись в полные доспехи, словно бы и вправду готовился к какому-нибудь ужасающему приключению, удалился — не прочь из замка, но в замковый сад. Уединившись там, они порознь начали обдумывать предстоящий обман. Лучники не собирались измыслить некую хитроумную ложь, которая обманула бы короля: для этого годилась любая ложь. Нет, они хотели придумать ложь настолько вопиющую, что она не обманула бы его. А это действительно было серьезным вызовом.



Лучник, который вернулся первым, был темноволос, тихоголос и умнолиц. Он отличался большим мастерством в изготовлении малых механических устройств. Стрельба из лука его больше интересовала как наука, чем как спорт. Кроме того, он стрелял только по мишеням, поскольку всегда считал, что убивать зверей и птиц жестоко, а людей так и просто отвратительно. Оставив короля, он удалился под древесную сень и опробовал там всевозможные утомительные эксперименты по сгибанию веток и расчетам того, какая степень изгиба наилучшим образом способна передать при распрямлении энергию стреле; когда же он счел даже эти расчеты чересчур утомительными, то вернулся в зал четырех дверей, чтобы поведать о своем приключении.

— Ну, — произнес король, — что сегодня стало объектом вашей стрельбы?

— Стрелы, — ответил лучник.

— Не сомневаюсь, — сказал король, улыбаясь. — Но я имел в виду другое: в каких врагов или чудовищ пускали вы свои стрелы?

— Стрелы, — упрямо ответил лучник. — Я стрелял только в стрелы. Выйдя из вашего замка, сир, к полудню я оказался на широкой равнине — и там при свете молодой луны увидел перед собой черную армию татар. Знаете — это выходцы из далекой Татарии, которая является частью Тартара, являющегося, в свою очередь, филиалом ада. Ужасные лучники, сир, чьи луки из гнутой стали, а стрелы размером с копье. Они увидели меня издали — и поток их стрел затмил солнце, создав надо мною подобие гремучей крыши. Вы же знаете, сир, что я считаю неправильным убивать птицу, или червяка, или даже выходца из Тартара. Но этого не потребовалось: точность и совершенство современной науки таковы, что я своими стрелами расщеплял каждую стрелу, которая летела на меня. Бил их влет, как другие бьют влет птиц. Поэтому, сир, я могу честно сказать, что объектами моей стрельбы были только стрелы.

— Я всегда знал, как вы умны, мой дорогой ученый, — сказал король, — и всегда верил, что вашим умелым пальцам подвластна любая работа. Даже такая.

— О, — сказал лучник, — и вышел прочь.



Второй лучник был бледен, поэтичен и выглядел довольно женственно: в том смысле, что у него были длинные вьющиеся волосы и изгибы тела им тоже каким-то образом соответствовали. Перед тем, как войти в зал, он долго сидел в саду, бесцельно уставившись на луну. Когда луна сделалась слишком огромной, блестящей и пустой даже для его огромных, блестящих и пустых глаз, он понял, что пора возвращаться. И когда король спросил: «А что подстрелили вы?», лучник очень эмоционально ответил: «Я подстрелил человека! Не выходца из Тартара, не обитателя Европы, Азии, Африки или Америки: вообще не обитателя какой-либо из частей Земли. Я застрелил Человека-На-Луне». «Застрелили Человека-На-Луне?» — повторил король с чем-то вроде легкого удивления в голосе. «Это нетрудно доказать! — воскликнул лучник с истерической поспешностью. — Посмотрите на луну через этот новый телескоп повышенной мощности, и вы больше не найдете там никаких следов человека».

Король приблизил к окуляру телескопа свой широко раскрытый ярко-синий сияющий слабоумием глаз и стоял так около десяти минут, а затем сказал: «Вы часто говорили мне, что научная истина может быть подтверждена только при помощи чувств — и вы правы. Я верю вам».

И второй лучник вышел прочь; будучи гораздо эмоциональней первого, он при этом обливался слезами.



Третий лучник был нелюдим и задумчив, волосы его были нечесаны, а глаза — задумчивы. Он вошел без стука и, не дав королю задать вопрос, сказал: «Я потерял все свои стрелы. Они превратились в птиц». Затем, когда он увидел, что все, кто был в зале, уставились на него, продолжил: «Ну, вы же знаете, все в нашем мире меняется: грязь превращается в маргаритки, яйца превращаются в кур; а те, кто разводит собак, знают, что их можно превратить в совершенно разные породы. В общем, я пускал свои стрелы в исполинских орлов, свист крыльев которых раздавался вокруг Гималаев: огромные золотые орлы размером со слонов, они даже на деревья не садятся — нет дерева, что выдержит такой вес. Мои стрелы летели высоко над горами и долинами, и полет их был так долог, что по пути они медленно превращались в птиц. Посмотрите сами, — он бросил на пол перед королем мертвую птицу и положил рядом с ней стрелу. — Разве вы не видите, что общий тип их строения совпадает? Прямое древко — это позвоночник; острие наконечника — клюв; а про оперение стрелы и говорить нечего — это рудимент птичьего оперения. Налицо просто модификация и эволюция».

После недолгого молчания король серьезно кивнул и сказал: «Да, конечно: все подвластно законам эволюции».

Услышав это, третий лучник резко повернулся и в ярости покинул зал.



Четвертый лучник был невысок ростом, его лицо, словно вытесанное из дерева, казалось мертвым, зато взгляд близко посаженных глазок был очень живым — и при этом недобрым. Друзья отговаривали его входить в зал, потому что, как они сказали, «мы наплели столько фантастической чуши, что самим небесам было тошно — но не нашлось ничего, буквально ничего, во что старик не поверил бы». Так что лицо маленького лучника, когда он появился в дверях, выглядело еще чуть более деревянным, чем обычно; но, оказавшись внутри, он вдруг огляделся по сторонам с искренним недоумением.

— Что ж, мой последний друг, — сердечно обратился к нему король, — добро пожаловать! Рад видеть вас снова!

Наступила долгая пауза, а затем низкорослый лучник сказал:

— Что вы подразумеваете под «снова»? Я никогда не был здесь раньше.

Несколько секунд король смотрел на него, затем раздельно произнес:

— Не далее как прошлой ночью я отправил вас в путешествие — отсюда, из этого зала с четырьмя дверями.

После очередной паузы коротышка медленно покачал головой.

— Я никогда не видел вас раньше, — предельно искренним голосом ответил он. — Вы никогда и ниоткуда меня не отправляли. Я только что пришел сам, увидев издали башни вашего замка. А в окрестности замка попал вообще случайно, сам не знаю, как. Я уроженец одного из островов, входящих в Греческий архипелаг; по профессии я аукционист, а зовут меня Пайк.



Семь долгих мгновений король сидел на своем троне, неподвижный, как статуя; а затем в его добрых старческих глазах проступило нечто ужасное: глубочайшая убежденность в том, что все только что сказанное является неправдой. Это чувство узнает каждый, кто пытался обмануть ребенка и вдруг увидел, как дитя прозревает обман. Затем король поднялся во весь рост, снял висящий над троном тяжелый меч, обнажил его — и лишь после этого заговорил:

— Я поверил безумному рассказу о точном попадании стрелой в стрелу, потому что это наука. Я поверил еще более безумной истории о том, как исчезли следы жизни на Луне: ведь это тоже наука. Тому, что медуза превращается в джентльмена и вообще все, что угодно, превращается во что угодно, я тоже поверю: ибо хотя это уже предел безумия, но по-прежнему наука. Однако я не поверю человеку, который утверждает, будто то, что я знаю, не соответствует действительности. Я не поверю тому, кто отрицает, что вчера вышел через эту дверь по моему приказу из моего замка. Первые трое, возможно, сказали правду: полностью исключить этого нельзя. Но тот, кто пришел последним, заведомо солгал. За эту ложь я покараю его смертью.

С этими словами старый благородный король ринулся к четвертому лучнику, вздымая меч над головой, но был остановлен взрывом радостного смеха: все присутствовавшие в зале наконец убедились — есть в мире хоть что-то, во что не может поверить даже англичанин.

Перевод Григория Панченко

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s