Эрнест Сетон-Томпсон. Легенда о Белом Олене



Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 6(8), 2020.


Этот рассказ, входящий в хорошо известный сборник «Животные-герои», никогда не переводился на русский язык — в отличие от остальных текстов этого сборника, давно ставших у нас классикой. Причин тому несколько. Какую-то роль, возможно, сыграло появление тролля (хотя у Сетона-Томпсона это не злобный тупой великан, а крохотный фейри, более похожий на малюток-эльфов из сказок Андерсена), словно бы переводящего рассказ из категории «историй про животных» в фольклорно-историческую фантастику… хотя на самом деле, конечно, не переводящего. Но наверняка гораздо важнее оказалась «геополитика»: призыв Норвегии сохранить государственное единство со Швецией, будто бы необходимое обеим странам перед лицом угрозы, исходящей от «русского медведя».

Это была актуальная тема как раз во время написания рассказа: рубеж 1904—1905 гг., когда Норвегия активно подняла вопрос о разрыве унии. Тем не менее очень трудно понять, о каких событиях Сетон-Томпсон говорит: в реальной истории не найти места таким именам, поступкам, страхам и надеждам. Создается впечатление, что он из-за океана вообще не отличал Шведско-норвежскую унию от предшествовавшей ей Датско-норвежской, уже почти столетней давности. В любом случае прогноз Сетона-Томпсона оказался ошибочным: в рассказе он, как бы глядя из будущего, говорит о преодоленной опасности губительного раскола — но к моменту выхода сборника разделение двух стран уже состоялось, причем произошло оно не в результате заговора высокопоставленных политиков, а благодаря действительно широкому (и почти единогласному) народному волеизъявлению. И в дальнейшем «медведь» отнюдь не съел ни «льва», ни «ворона» (то есть оляпку).

Однако и Сетона-Томпсона мы ценим не как политолога, а как писателя-натуралиста. Таковым он и остался на страницах этого произведения, повествующего о стране, через северного оленя породнившейся с его новой родиной Канадой. С карибу, североамериканскими северными оленями, он главным образом работал именно как натуралист, более того — в 1900 г. Сетон-Томпсон открыл один из редких видов карибу (современными учеными, правда, «разжалованный» в подвиды), который уже в 1908 г. пополнил список вымерших животных. Но в своем литературном творчестве он к этим оленям почему-то обращался редко. «Легенда о Белом Олене» — едва ли не единственный пример!

Ну и, если кто-то не догадался, иллюстрации к этому рассказу тоже принадлежат Сетону-Томпсону…



Эхей, эхей! Чудное чудо!
Спою вам песню тролля запруды.
Как только я спрячусь,
Мимо проскачет
Белый Олень,
Приносящий удачу.

Пролог

Глубок, черен, мрачен и холоден Утрованд, горное озеро — полная ледяной воды трещина в земной тверди, морщина на челе высоких Норвежских гор, надежно ими укрытая в трех тысячах футов над Матерью своей, морем, — но ничуть не ближе ее к Отцу-Солнцу. Пустынные берега Утрованда поросли чахлыми деревцами, они тянутся рваной лентой до самого края долины, постепенно редея и уступая место кустарнику и мху, и так же сдаются на полпути к вершинам гранитных утесов, кольцом оградивших озеро. Это последний рубеж леса, дальше ему дороги нет. Дольше всех в этой затяжной войне с морозом держатся ивы да березы, но и они обречены. Их крохотные рощицы полнятся голосами дрозда-рябинника, конька и тундровой куропатки, но на подступах к нагорью, в тени высоких скал, пусто и тихо — слышен только шелест ветра. Дальше простирается морозный Хойфьельд, изломанная каменистая пустошь, глубокие лощины которой полны снега. Она обрамлена ослепительно белыми горами, а на северной ее границе встает туманный и величественный Етунхейм1, пристанище духов, ледников и вечного снега.

Эта безлесная равнина — наглядный пример того, какой властью обладает тепло. Чем дальше, тем слабее греет солнце, и жизнь угасает вместе с ним — северный склон каждой из лощин заметно скуднее южного. Давно уже не видно ни елей, ни сосен, рябина задержалась ненамного дольше, ива и береза одолели склон едва ли наполовину. Здесь растут лишь мох да кустарник. Равнина до краев укрыта бледным серо-зеленым полотном из оленьего мха, лишь местами расцвеченного рыжими полянами кукушкиного льна, а на редких открытых солнцу участках — настоящей густой зеленью. Холмы расписаны нежно-сиреневым с затейливым кружевом серо-зеленого лишайника поверх, мазками оранжевого и каплями черного. Они умеют хранить тепло, а потому собирают вокруг себя тесные ряды теплолюбивых растений, которым иначе было бы здесь не выжить. Карликовые березы и ивы тоже тут, жмутся к теплому склону, как человек зимой к печке, пряча свои ветви от морозного воздуха. В полушаге от них вьется лента вереска, а за ней — уже лишь вездесущий олений мох. В лощинах все еще лежит снег, хотя уже наступил июнь; но каждый из этих сугробов потихоньку съеживается, растворяясь в ледяных ручьях, находящих дорогу к озеру. Здесь нет жизни, даже мха и водорослей, и каждая лощина окаймлена полосой голой земли, символом того, что жизнь и тепло неразделимы.

Безжизненная молчаливая равнина тянется по всей длине от края леса до порога снегов, за которым царит вечный холод. Ближе к северу она уходит под уклон, пока край леса не поравняется с уровнем моря. Старый Свет называет эту землю тундрой, Новый — бесплодным краем. Здесь родина северного оленя — царство оленьего мха.

I

Он плыл, то ныряя, то снова появляясь на поверхности, и пел: «Эхей, эхей! Чудное чудо!», а еще про белого оленя, приносящего удачу, как будто знал что-то, недоступное другим. А Ведущая, глава стада северных оленей, шла рядом по укрытому молодой травой берегу.

Когда старик Свеггум в Нижнем Хойфьельде, что у самого Утрованда, построил запруду и запустил водяную мельницу, он стал считать себя хозяином на этой земле. Но кое-кто жил здесь и до него — бултыхался в струях воды и пел песни, которые сочинил сам. Он прыгал по лопастям мельничного колеса и творил всякие чудеса, которые Свеггум мог списать только на везение. Поговаривали, что удачу Свеггуму приносит водяной тролль, существо из волшебного народца в буром кафтане и с белой бородой, живущее и на земле, и в воде — по своему желанию.

Но прочие соседи Свеггума видели только водяного дрозда-оляпку, маленькую птицу, прилетавшую каждый год, чтобы поплескаться в ручье и понырять на глубине. А может, все они были правы, ибо древние старики говорят, что тролли из народца фейри могут принимать человеческое обличье, равно как и птичье. Вот только эта птица жила странной, отличной от других птиц жизнью и пела песни, которых в Норвегии никогда не слышали. Чудесные видения ему приходили, недоступные человеку, ибо у него на глазах дрозд-рябинник вил себе гнездо, а лемминг кормил свой выводок. И он знал, что вон то крохотное темное пятнышко на громаде Сультинда, едва различимое человеческим глазом, было северным оленем в период линьки, а зеленое пятно на Вандрене — прекрасной травянистой лужайкой с пледом для пикника.

О, как же слеп человек и как легко наживает себе врагов! Но водяной дрозд никому не причинял зла, поэтому никто его не боялся. Он только пел, и песни его были веселыми и пророческими, а порой и весьма насмешливыми.

Взлетев на верхушку березы, дрозд-оляпка смотрел на течение ручья, огибающего деревушку Нистиен и впадающего в мрачные воды Утрованда. А с высоты своего полета он мог разглядеть и нагорную пустошь на севере, уходящую прямиком в Етунхейм.

Великое пробуждение было на подходе. Весна уже захватила леса, в долинах кипела жизнь. С юга возвращались все новые птицы, засони-грызуны отряхивались от зимней спячки, и северные олени, зимовавшие в предгорьях, вскоре тоже должны были показаться.

Не без боя сдавали ледяные великаны землю, которая так долго принадлежала им, и жестоким был этот бой. Однако солнце медленно, но верно одерживало победу, загоняя их обратно в Етунхейм. В каждой лощине, в каждом тенистом уголке они держали оборону, а ночью делали вылазки — впрочем, всегда неудачные. У великанов тяжелая рука и упрямый дух, и много скал было раздроблено и расколото в этой отчаянной битве, отчего обнажилось их беззащитное нутро, ныне приветливо отсвечивающее среди серо-зеленых камней, что усеяли равнину, будто бессчетные стада Тора. На всем поле битвы можно найти эти осколки, а россыпь на склоне Сультинда растянулась на целых полмили. Но стойте! Вглядитесь: не скалы это, а существа из плоти и крови.

Они передвигались против ветра, казалось бы, беспорядочно, но все же следуя в одном направлении. Вот они скрылись из виду в лощине, вот снова показались на холме и столпились там на фоне неба, красуясь развесистыми рогами, оповещая всех о том, что северные олени вернулись на родину.

Стадо неторопливо продвигалось, по-овечьи пощипывая траву и фыркая так, как умеют только олени. Каждый, облюбовав себе полянку, объедал ее полностью и, цокая копытцами, отправлялся на поиски новой. Животные постоянно перемещались, но одно из них всегда держалось в первых рядах, если не во главе, — крупная и красивая важенка, Ведущая. Как бы ни разбредалось стадо, она всегда находилась впереди, и было заметно, что именно она задает общее направление — а значит, возглавляет остальных. Даже рослые самцы, увенчанные огромными бархатными рогами, признавали ее негласное лидерство, и если один из них своевольно решал повести остальных в другом направлении, то вскоре оказывался в одиночестве.

Ведущая последние пару недель вела свое стадо вдоль линии леса, с каждым днем приближаясь к нагорью, где сходили снега и уже почти не было слепней. Отправляясь днем на поиски подножного корма, на закате она возвращалась под защиту деревьев, потому что звери жалуют холодный ночной ветер не больше, чем люди. Но теперь лес наполнился слепнями, а укромные местечки на гористых склонах хранили тепло, поэтому олени покинули лес.

Вожак стада, скорее всего, не гордится своим статусом, во всяком случае не осознает этого: его просто терзает тревожное чувство, когда за ним не следуют. Однако у всех бывают дни, когда хочется одиночества. Перезимовала Ведущая сытно, но сейчас она вяло и безучастно стояла с опущенной головой, пропуская стадо вперед.

Иногда она застывала с недожеванным клочком мха в зубах, устремив невидящий взор прямо перед собой, потом встряхивалась и снова занимала свое место во главе стада. Но стремление к одиночеству постепенно пересиливало. Она повернула назад, к березовой роще, но остальные пошли следом. Тогда она застыла в неподвижности, опустив голову, будто статуя на фоне холма, — ожидая, пока жующие и фыркающие олени пройдут мимо. Пропустив всех вперед, она бесшумно отошла на пару шагов, огляделась, сделала вид, что жует мох, обнюхала землю, поглядела вслед стаду, внимательно изучила холмы и наконец отправилась вниз, к безопасному лесу.

Один раз, подняв голову, чтобы осмотреться, Ведущая заметила другую важенку, неуверенно бредущую в одиночестве. Но встречаться с ней не хотелось. Ведущая не знала, почему, но чувствовала, что должна где-то спрятаться.

Она замерла, ожидая, пока другая пройдет вперед, затем развернулась и твердым торопливым шагом вышла к Утрованду, неподалеку от маленького ручья, вращавшего мельницу старого Свеггума. Над запрудой она перешла вброд чистый поток; глубок и крепок в сознании зверя инстинкт оставлять возможную опасность по другую сторону проточной воды. Там, на дальнем берегу, пустом и едва покрытом зеленью, она ушла под сень леса, прочь от шумной мельницы, обходя кривые стволы. Поднявшись выше, она замерла, огляделась, прошла еще немного, но вернулась. Здесь, надежно укрытая камнями и березами, надевшими свои весенние сережки, Ведущая, похоже, обрела наконец покой. Но не успокоилась; переминалась с ноги на ногу, отгоняла мух, не обращая внимания на траву, и думала, что спряталась от всех.

Но ничто не ускользает от зоркого водяного дрозда. Он видел, как она покинула стадо, и теперь, примостившись на огромной, нависающей над долиной скале, пел — будто ждал именно этого момента, будто знал, что судьба всего народа зависит от того, что случится сейчас в этой долине. Он пел:

Эхей, эхей! Чудное чудо!
Спою вам песню тролля запруды.
Как только я спрячусь,
Мимо проскачет
Белый Олень,
Приносящий удачу.

Аисты в Норвегии не приносят детишек, тем не менее уже через час подле Ведущей лежал очаровательный олененок. Она вылизывала ему шкурку с любовью и такой гордостью, будто это был первый в мире сын ее народа. В том месяце наверняка родилась не одна сотня оленят, но ни один из них не походил на этого — снежно-белого, и оляпка на цветной скале пела о приносящем удачу Белом Олене, будто ясно предвидя, какую роль предстоит сыграть этому малышу, когда он вырастет.

Но теперь пришло время другого чуда. Не миновало и часа, как на свет явился еще один малыш — на этот раз в бурой шкурке. Странные вещи случаются порой, и порой же приходится поступать жестоко, когда нет иного выбора. Два часа спустя, когда олениха вела свое белое дитя прочь от этого места, от второго остались только клочья шкуры и шерсти.

Мать поступила мудро: лучше один сильный и здоровый малыш, чем два слабых. Несколько дней спустя она снова возглавила стадо, и белый олененок бежал рядом с ней. Она была очень внимательной матерью: малыш задавал темп всему стаду, что было кстати для остальных молодых матерей. Велика, мудра и сильна была Ведущая, и силу свою она несла с гордостью, и главной ее гордостью был белый олененок. Он часто выбегал вперед, и человек по имени Рол, как-то встретившись с ними, громко смеялся, глядя, как они проходят мимо, старые и молодые, толстые самки и рогатые самцы, огромное бурое стадо, ведомое, казалось, именно белым олененком.

Так они и ушли к высоким горам, чтобы вернуться лишь к осени. «Они отправились учиться у духов, живущих во льдах, где хохочет черная гагара», — сказал Лиф из Нижнего Дола, но Свеггум, всю жизнь проживший на оленьей земле, возразил: «Их учат не духи, а матери, прямо как нас».

* * *

Едва настала осень, старик Свеггум заметил белое пятно, передвигавшееся по бурой равнине. А тролль увидел в нем годовалого оленя. Когда стадо проходило вдоль берегов Утрованда, чтобы напиться, на фоне темных холмов Белый Олень выделялся особенно ярко, в отличие от своих собратьев.

Много оленят родилось той весной, и многие из них навсегда покинули эти мшистые пустоши, ибо одни были слабыми, а другие глупыми; первые не выдержали тягот пути, а вторые не следовали законам и потому погибли. Но Белый Олень был из выживших самым сильным, а еще был он мудрым — ибо учился у своей матери, мудрейшей из всех. Он узнал, что сладкой бывает трава на солнечной стороне холма, а в ущельях ее щипать без толку. Он узнал, что если мать бьет копытом землю, значит, пора вставать и идти, а если бьет копытами все стадо, значит, опасность близко и надо держаться матери. Так же подают знаки все животные, чтобы держаться вместе, когда это необходимо. Он узнал: заросли хлопчатника2 означают, что впереди опасная трясина, а тревожное квохтание куропатки говорит о близости орлов, опасных как для птиц, так и для оленят. Он узнал, что крохотные волчьи ягоды смертельно ядовиты, а когда прилетают кусачие слепни, нужно убегать к снегу и что из всех запахов на свете полностью доверять можно только запаху матери. Он узнал, что растет. Впалые бока круглели, суставы формировались, а крохотные рожки, показавшиеся у него на макушке уже на третьей неделе жизни, окрепли и заострились, так что могли служить настоящим оружием.

Не раз олени чуяли запах ужасного северного убийцы, которого люди зовут росомахой. Однажды, когда этот опасный запах проявился внезапно и в полную силу, массивный темно-бурый зверь, рыча, спрыгнул со скалистого уступа и бросился к ближайшей жертве — Белому Оленю. Тот едва увидел своего врага — смазанное пятно мохнатой туши, сверкающие клыки и глаза, почувствовал жаркое и яростное дыхание. Слепой ужас накрыл его, шерсть встала дыбом, ноздри расширились; но, прежде чем он ринулся прочь, в нем поднялось другое чувство — гнев на нарушителя покоя, и это чувство развеяло весь страх. Он напряг ноги и выставил вперед рога. С глухим ревом росомаха бросилась на него и в прыжке напоролась на рога, глубоко ее пронзившие, — однако удар был силен, молодой Белый Олень упал и погиб бы, если бы не мать. Всегда настороже, всегда рядом, сейчас она бросилась на зверя и тяжестью своей придавила его к земле. И Белый Олень с диким огнем в обычно мягком и спокойном взгляде тоже бросился на него. А когда от росомахи осталось только месиво плоти и шерсти, мать вернулась к прерванному обеду, но Белый Олень, гневно фыркая, снова и снова вонзал свои рога в давно уже мертвое тело, пока всю его белоснежную голову не залила кровь ненавистного врага.

Так оказалось, что за внешним спокойствием прячется воинственный зверь; как люди Севера, он был закален, крепко сложен, спокоен и миролюбив, но, когда того требовала жизнь, впадал в боевое безумие.

Едва лишь они той осенью собрались все вместе у озера, водяной дрозд спел свою старую песню:

Эхей, эхей! Чудное чудо!
Спою вам песню тролля запруды.
Как только я спрячусь,
Мимо проскачет
Белый Олень,
Приносящий удачу.

Дрозд-оляпка будто только этого и ждал, а затем пропал неведомо куда. Старик Свеггум видел его над ручьем, летящего, словно птица; ковыляющего по дну глубокого озера, словно саламандра; живущего необычной для птицы жизнью. Людям старик сказал, что оляпка просто улетела зимовать на юг, но стоило ли верить его словам?

II

Каждую весну, когда олени проходили мимо мельницы Свеггума на своем пути из низинных лесов к неприветливым берегам Утрованда, водяной дрозд пел о Сторбаке, Белом Олене, который с каждым годом укреплялся в звании вожака.

В свою первую весну он был ростом едва ли выше зайца. Когда он пришел на водопой осенью, то спина его была выше скалы, по которой ручей Свеггума впадает в Утрованд. В следующем году он едва протиснулся под чахлой березой, а на третьем году оляпка смотрела с разноцветной скалы на проходящего мимо Оленя уже не сверху вниз, а наоборот. То была осень, когда Рол и Свеггум обходили Хойфьельд, чтобы собрать свое полудикое стадо и выбрать в нем самых сильных самцов для упряжки. Насчет Белого Оленя все сошлись во мнении: выше прочих, мощнее, белый как снег, с длинной гривой, метущей по сугробам, широкогрудый, словно конь, и с рогами, подобными развесистым ветвям дуба, он был королем стада и с легкостью мог бы стать королем санной дороги.

Есть два типа укротителей оленей, как и лошадей: кто-то приручает и обучает животное, получая взамен энергичного и дружелюбного помощника, а кто-то пытается сломить дух и получает лишь угрюмого раба, в любой момент готового взбунтоваться и дать волю своей ненависти. И в Лапландии, и в Норвегии многие заплатили жизнью за жестокое обхождение с оленями, а Рол по вине ездового оленя свою значительно укоротил. Но Свеггум был человеком иного склада. Воспитание Белого Оленя легло на его плечи. Дело продвигалось медленно, так как Сторбак не подпускал к себе близко ни людей, ни собственных сородичей, но силой, которая в итоге смогла его укротить, стала доброта, а не страх. Когда он научился подчиняться и получать удовольствие от бега в упряжке, это было чудесное зрелище: огромное белое существо с бархатными глазами, пересекающее белое полотно Утрованда, выдыхающее пар из ноздрей, взрезает снег, словно нос корабля — волны. В этом стремительном белом пятне сливались и сани, и ездок, и олень.

Потом пришла пора святочных гуляний с неизменными гонками на льду, и Утрованд в кои-то веки переполнился весельем. Холмы, окружавшие его, звенели радостным смехом. Первыми шли гонки на оленях.

Был там и Рол со своим стремительным оленем — высоким пятилеткой темного окраса в самом расцвете сил. Но, увлекшись, он слишком усердно погонял своего великолепного раба, пока не перегнул палку, и в середине гонки, на верном пути к победе, олень вернул ему жестокий удар. И Ролу пришлось прятаться за перевернутыми санями, пока зверь не выместил весь свой гнев на их деревянной поверхности. Так он проиграл эту гонку, и победителем стал юный Белый Олень, который после этого выиграл и пятимильную гонку вокруг озера. За каждую победу Свеггум вешал ему на упряжь серебряный колокольчик, так что теперь тот приходил к финишу под веселый звон.

Затем настал черед гонок на лошадях — уже не в упряжках, как с оленями, а верхом. Когда Болдер, победитель гонки, получил ленточку для себя и денежный приз для своего хозяина, пришел Свеггум с горстью своих призов в руке и сказал:

— Эй, Ларс, отличная у тебя лошадь, но мой олень пошустрее будет! Давай устроим забег на двоих, мой против твоего, и поставим на кон все, что успели выиграть.

Никогда прежде не состязались лошадь и олень в одной гонке. Бахнул стартовый выстрел, и оба рванулись вперед. «Н-но, Болдер! — И щелкал кнут. — Давай, Болдер!» Прекрасный скакун несся вперед, и олень, взявший меньший темп, остался позади.

— Н-но, Болдер!

— Давай, Сторбак!

Как бурлила толпа, приветствуя лидирующего Болдера! Но на такой скорости он отклонился от курса, а Сторбак как раз набирал свою и пронесся мимо него. Болдер наверстывал упущенное быстро, вот еще миля; разрыв сокращался. Он взял отличный старт, однако Сторбак набирал ход по мере гонки и теперь стремительно и грациозно мчался вперед. Свеггум ободряюще выкрикивал: «Давай, Сторбак! Молодчина!», а иногда давал это знать только легким движением поводьев. На финишной прямой они шли ноздря в ноздрю, но затем Болдер — хоть и объезженный, и подкованный — поскользнулся на льду и шарахнулся в сторону, будто в страхе, а Сторбак рванулся вперед. Конь и его всадник остались далеко позади, когда собравшиеся со всех концов Файлфьельда люди взревели хором, возвещая, что Сторбак пересек финишную черту и выиграл гонку. И все это случилось задолго до того, как Белый Олень достиг расцвета своих сил.

В тот же день Рол попробовал править Сторбаком сам. Вначале все шло хорошо, Белый Олень с готовностью откликался на движение поводьев, пряча бархатные глаза под тенью ресниц. Но внезапно, без всякой причины — очевидно, лишь из свойственной ему грубости — Рол его ударил. В ту же секунду все изменилось. Белый Олень затормозил, поднял веки, закатил глаза — теперь они горели зеленым светом. Облачка пара вырвались из его ноздрей. Рол прикрикнул на него, затем, почуяв неладное, шустро выбрался из саней и спрятался под ними. Сторбак развернулся, готовясь наброситься на сани, фыркая и загребая снег копытом. Но маленький Нут, сын Свеггума, подбежал к нему и обнял за шею. Тогда ярость ушла из глаз Сторбака, и он позволил ребенку увести себя обратно к стартовой черте. Будь же осторожен, погонщик! Олени тоже знают, что такое «боевое безумие».

* * *

Так Белый Олень познакомился с народом Файлфьельда.

За два следующих года он стал знаменитостью в этом краю, и много странных историй ходило о Сторбаке Свеггума. Поговаривали, что меньше чем за полчаса он мог прокатить старого Свеггума по всему берегу Утрованда, преодолев путь длиной в шесть миль. Когда снежный оползень погреб под собой всю деревню Холакер, именно Сторбак принес клич о помощи в Опдальстол и вернулся с выпивкой, провиантом и обещанием скорой подмоги, за семь часов дважды покрыв дорогу в сорок миль, усыпанную глубоким снегом.

Когда чрезмерно любопытный Нут Свеггумсен провалился под тонкий осенний лед Утрованда, Сторбак первым откликнулся на его крики, потому что сердце у него было доброе и он всегда готов был прийти на помощь. Он вытащил насквозь промокшего мальчика на берег, и, когда они переходили запруду на ручье, тролль-оляпка пел им вслед песню о Белом Олене, Приносящем Удачу.

А потом водяной дрозд исчез на несколько месяцев — наверняка спрятался в какой-то подводной пещере, чтобы в тишине и уюте перезимовать, хотя Свеггум не верил в это ни на грош.

III

Как часто судьба империй оказывается в руках ребенка или даже бывает предана заботе птицы или зверя! Римскую империю выкормила волчица. Поговаривают, что королек, прыгавший по барабану, вовремя разбудил армию Вильгельма III, что в итоге привело к свержению короля Стюарта3. Поэтому неудивительно, что благородный северный олень определил судьбу Норвегии и что песня тролля с запруды оказалась пророческой.

Скандинавия переживала трудное время. Скверные люди, предатели в глубине души, сеяли разногласия между братскими народами Норвегии и Швеции. Все чаще на улицах раздавался клич: «Долой унию!»

Неразумные! Горе вам, что не стояли вы у запруды Свеггума и не слышали, как пел тролль:

Медведь сильнее Ворона и Льва:
Им порознь не спасти свои права!
4

По всей Норвегии звучали угрозы гражданской войны и призывы к борьбе за независимость. На тайных собраниях зажиточные граждане с хорошо подвешенным языком рассказывали о том, как страдает страна, и обещали поддержку от неких несокрушимых внешних сил, лишь только народ Норвегии покажет, что готов сражаться за свою свободу. Имя этих сил не произносилось вслух, в этом не было необходимости: люди все чувствовали и понимали. Те, кто был по-настоящему предан Норвегии, начали верить в то, что в стране действительно что-то неладно и вот она, возможность все исправить. Люди с благородной душой становились тайными агентами этой силы. Страну измучили заговоры, пронизавшие все общество. Король не мог ничего поделать, хотя заботился лишь о благополучии своих подданных. Прямой и честный человек, что мог он противопоставить этому заговору, далеко раскинувшему свои щупальца? Даже его собственные министры пали под натиском ложного патриотизма. Этим простофилям — по крайней мере тем, кто занимал высокие и ответственные посты, — и в голову не приходило, что на самом деле они играют на руку чужаку. Лишь немногие из них, проверенные, отобранные и купленные врагом, знали его в лицо. Их вождем был Боргревинк, бывший ленсман5 северных земель. Человек небывалых талантов, член парламента Норвегии, прирожденный лидер, он мог бы стать премьер-министром давным-давно, но несколько беспринципных сделок лишили его королевского доверия. Озлобленный, как он сам считал, отсутствием признания, зайдя в тупик собственных амбиций, он стал готовым материалом для вербовки. Сперва нужно было взрастить в нем патриотизм, но вскоре оказалось, что в этом нет нужды: вероятно, из всей обширной конспиративной сети лишь он один мог нанести удар по унии ради выгоды чужака.

Планы оттачивались, военных офицеров вводили в заблуждение лицемерными речами о том, что «все в стране пошло не так», и каждый ход укреплял Боргревинка во главе всего этого действа. Но тут между ним и «спасителем» случилась ссора по поводу вознаграждения — Боргревинк был готов отплатить ему золотом, но не властью. Страсти накалялись. Боргревинк все так же приходил на встречи, но стал еще активнее перетягивать одеяло власти на себя и даже подумывал обратиться к партии короля, лишь бы утолить свои амбиции. Предав своих последователей, он смог бы купить себе свободу. Но нужны были доказательства; и он принялся собирать подписи на «Декларации прав», что стало бы лишь завуалированным свидетельством измены. Многих предводителей он уговорил поставить эту подпись перед встречей в Лерсдальсорне. Там они собрались в начале зимы, два десятка патриотов, некоторые — высокопоставленные лица, и все — недюжинного ума и могущества. В этой крохотной душной гостиной они строили планы, обсуждая и споря до хрипоты, в этой нагретой теплом печи комнате рождались великие надежды, предсказывались великие деяния.

Снаружи, под забором, в зимней ночи стоял Великий Белый Олень, запряженный в сани, но сейчас неподвижный, спящий, ни о чем не подозревающий, повернув голову набок, словно вол. Что скорее решит судьбу страны, горячие мыслители внутри или дремлющий снаружи зверь? Что сыграло решающую роль для Израиля — бородатые советники в шатре короля Саула или беззаботный пастушонок, бросающий камни через ручей Вифлеема?6 В Лерсдальсорне все повторялось вновь: обманутые убежденным красноречием Боргревинка, все они засунули головы в петли, а свою жизнь и свою страну — в его руки, видя в нем не ужасного предателя, но ангела самоотверженного патриотизма.

Все ли? Нет, не все. Старый Свеггум был там. Он не умел ни читать, ни писать, а потому ничего не подписывал. Он не мог прочитать строки в книге, но неплохо читал человеческую душу. Когда люди разошлись, он прошептал на ухо Акселю Танбергу: «Стоит ли на этой бумаге его подпись?» И Аксель, пораженный этой мыслью, ответил: «Нет». Тогда Свеггум сказал: «Я не верю этому человеку. В Нистиене об этом узнают». Там должна была состояться очень важная встреча. Но как принести им эту весть, было загадкой. Боргревинк вот-вот собирался выехать туда на своих стремительных лошадях.

Глаза Свеггума заблестели, когда он кивнул в сторону Сторбака, привязанного к забору. Боргревинк, полный неукротимой энергии, уже вскочил в сани и стегнул лошадей.

Свеггум снял с упряжи колокольчики, отвязал оленя и встал в санях. Потянул за повод, цокнул Сторбаку и тоже помчал в сторону Нистиена. Лошади взяли хороший старт, но не успели они добраться до восточного холма, как Свеггуму пришлось сбавить ход, чтобы не обогнать их. Он держался позади до самого поворота на Маристуен, где съехал с дороги и погнал оленя вверх по ледяной реке; путь более дальний, но лишь он мог вывести их вперед незаметно.

Клик-щелк, клик-щелк, клик-щелк — постукивали копыта-«снегоходы» Сторбака7, когда он пересекал замерзший Хардангер-фьорд. Только зверь, созданный природой северных земель, мог пройти там: лошади это не под силу. Наверху, по левую сторону от них, где дорога была ровной и гладкой, слышался звон колокольчиков и окрики возницы Боргревинка; тот, повинуясь приказу, изо всех сил торопился в Нистиен.

Главная дорога с ровным и гладким покрытием вела кратчайшим путем, а ехать через речную долину было дольше и тяжелее. Но когда спустя четыре часа Боргревинк достиг Нистиена, в толпе он заметил лицо человека, вместе с ним выехавшего из Лерсдальсорна. Всегда внимательный Боргревинк, казалось, не заметил этого совпадения.

В Нистиене никто не подал ему тайного знака — кто-то всех предупредил. Это было серьезно; в такой ответственный момент любой шаг мог оказаться роковым. Чем дольше Боргревинк размышлял, тем больше его мысли с сомнением обращались к Свеггуму, старому простаку, который тогда, в Лерсдальсорне, даже имя свое написать не смог. Но как тот попал сюда раньше, чем он сам на своих быстроногих лошадях?

Той ночью в Нистиене устраивали танцы; ими предстояло замаскировать тайную встречу. Именно там Боргревинк узнал о стремительном Белом Олене.

Поездка в Нистиен провалилась — виной тому стала скорость Белого Оленя. Теперь Боргревинк спешно собрался в Берген, чтобы обогнать все слухи, иначе все будет потеряно. Существовал только один способ добраться туда быстрее всех. Возможно, новости из Лерсдальсорна уже распространяются. Но даже в этом случае Боргревинк мог доехать до Бергена и спасти свою жизнь, буде такое потребуется, ценой самой Норвегии — если поедет на Сторбаке. Он докажет всем, что с ним стоит считаться. Он никогда не отрекался от поставленной цели, хотя на этот раз ему пришлось пустить в ход все свое влияние, чтобы получить добро старого Свеггума на эту поездку.

Сторбак спокойно дремал в загоне, когда Свеггум пришел за ним. Олень неторопливо поднялся, сперва на задние ноги, затем выпрямил поочередно передние, туго закрутив хвост. Стряхнул сено с роскошных рогов, будто они были связкой хвороста, и медленно вышел за Свеггумом в тугом недоуздке. Он не успел еще толком проснуться, и Боргревинк нетерпеливо пнул его, получив в ответ короткое фырканье, а от Свеггума — искреннее предостережение, но отнесся к нему презрительно. Колокольчики снова украсили упряжь, однако Боргревинк потребовал их снять: он собирался ехать в тишине. Свеггум отказался расставаться со своим любимым оленем, поэтому занял место в конных санях, которые должны были ехать следом. Возница, впрочем, получил от своего хозяина тайный приказ задержать отправку.

Затем Боргревинк устроился в санях за Белым Оленем и на рассвете выехал по своему ужасному делу. С собой он вез документы, обрекающие на смерть многих запутавшихся людей.

* * *

Помня слова Свеггума, Белый Олень рванулся вперед парой прыжков, которые отбросили Боргревинка на спинку саней. Тот разозлился, но проглотил обиду: этот маневр оставил лошадиную упряжку позади. Он подергал поводья, крикнул, и олень перешел на спокойную равномерную рысь. Его широкие копыта попарно отстукивали ритм с каждым шагом. Его ноздри выдыхали ровные облачка пара в морозный воздух. Носовая часть саней взрезала снег, закручивая его вихрем по обе стороны и засыпая человека и сани. А большие глаза Короля Оленей блестели от радости бега и победы: звон колокольчиков на упряжи лошадей затих далеко позади.

Даже самоуверенный Боргревинк с удовольствием отметил, что благородное существо, прошлой ночью одолевшее его в гонке, сейчас обратило свою силу ему в помощь. Он планировал прибыть, если получится, на несколько часов раньше конной упряжки.

Они мчались в гору так, будто путь их лежал с горы, и с ростом скорости Боргревинк воодушевлялся все больше. Снег непрерывно стонал под полозьями саней, а треск инея под копытами стрелой летящего оленя звучал, словно скрежет чьих-то могучих зубов. Затем они достигли пологого участка меж холмами, на которых стояли Нистиен и Далекарл. И маленький Карл, выглянув в окошко, увидел Великого Белого Оленя в облаке белой снежной пыли и с белым возницей за спиной, прямо как в сказках про великанов. Он захлопал в ладоши и радостно закричал.

Однако его дедушка, тоже увидев это беззвучное белое чудо, ощутил, как мурашки поползли по спине, и поспешил зажечь свечу, которую не смел потушить до полудня, — ибо это, без сомнения, был Сторбак из Етунхейма.

* * *

Но Олень все мчался вперед, а возница натягивал поводья и думал только о Бергене. Свободным концом вожжи он вытянул Белого Оленя по спине. Тот три раза тяжело фыркнул, сделал три больших прыжка и помчался еще быстрее. Когда они проезжали Дирскаур, на краю которого сидит великан, голова его оказалась занавешена тучами — это значило, что надвигается буря. Сторбак это знал. Он втянул носом воздух, озабоченно поглядел на небо и даже немного сбавил темп — хотя все еще мчался быстрее любого живого существа, — но Боргревинк заорал на него и ударил, снова и снова, и еще сильнее. Сани занесло, как маленькую шлюпку на волне от парохода; глаза Сторбака были теперь красны от крови, а Боргревинк едва удерживал равновесие в санях. Мили летели как бешеные, пока не показался мост Свеггума. Ветер перешел в штормовой, но тролль все равно был там. Неизвестно, откуда он взялся, однако факт есть факт, он приплясывал на камне и пел свою песню:

Норвегии славной судьба и удача!
Спрячется тролль, и олень проскачет. 

Они мчались вниз по извилистой дороге, почти прижимая сани к земле на поворотах. Заслышав голос тролля на мосту, олень прижал уши и замедлил бег. Боргревинк, не зная, в чем дело, жестоко стегнул его. Бархатные глаза замерцали алым. Олень гневно фыркнул и тряхнул развесистыми рогами, но не остановился для ответного удара. Большая месть ждала впереди. Он, как и прежде, стремительно мчался, однако с этой минуты Боргревинк полностью потерял контроль над ситуацией. Единственный голос, которого слушался олень, остался далеко позади. Не доехав до моста, они резко свернули прочь с дороги. Сани накренились, но все-таки выровнялись. Не будь Боргревинк пристегнут, он вылетел бы из саней и нашел свою смерть, однако не это было ему суждено. Казалось, все проклятия Норвегии обрушились на его голову. Боргревинк отделался синяками и ушибами. Тролль с запруды легко вспрыгнул Сторбаку на холку и, держась за рога, принялся танцевать и петь свою старую песню, и новую тоже:

Невзгоды и беды теперь не страшны,
Проклятья Норвегии дни сочтены!

Боргревинк был в ужасе и ярости. Он все сильнее стегал Сторбака, когда они проезжали глубокие сугробы, тщетно пытаясь вернуть себе контроль. От страха он потерял голову и вытащил нож, чтобы полоснуть оленя по ноге, но метким ударом копыта тот выбил нож из его руки. Сейчас они мчались даже быстрее, чем на ровной дороге; вместо размеренной рыси — бешеные скачки. Несчастный Боргревинк, пристегнутый к саням, одинокий и беспомощный, кричал, ругался и молился. Сторбак с налитыми кровью глазами, бешено выдыхая пар, поднимался по каменистой тропе к изломанному ветреному Хойфьельду. Он взмывал на холмы, как буревестник взлетает на мачту попавшего в шторм корабля, пересекал равнину, как пересекает ее птица-глупыш, шел той самой тропой, которой его, новорожденного олененка, вела мать, все выше и выше от ручья и запруды. Он шел старой знакомой дорогой, как ходил ею все пять лет, и все так же провожали его белые куропатки, а черные скалы хребтов с ослепительно белыми шапками приближались, заслоняя собой небо. Это был путь, которым северные олени «ищут свою загадку».

* * *

Их путь вился, точно крохотный снежный венок, сплетенный первыми порывами штормового ветра, точно водоворот за отрогом Сулетинда на коленях Торхольменбра, где на страже у ворот сидят великаны. Они неслись быстрее, чем люди и звери, вперед и вскачь, и никто не видел этой скачки, кроме ворона, летевшего над ними, и тролля — того самого тролля, что пел на запруде, а сейчас танцевал меж рогов и снова пел:

Норвегии нашей подарит удачу
Белый Олень, что мимо проскачет.

Над Твиндугом они скрылись в снежной дымке, как туман на болотах, уносясь прочь к далеким и мрачным утесам Етунхейма, пристанища злых духов и вечных снегов. Их следы замело бурей, и никто так и не узнал, что с ними стало.

Народ Норвегии очнулся, будто от кошмарного сна. Беду отвратили, никто не погиб, потому что пропали доказательства, и все усилия доносчиков пошли прахом.

* * *

Единственное, что осталось после той гонки, — цепочка серебряных колокольчиков, которую Свеггум снял с шеи Сторбака. Ожерелье победителя, ибо каждый колокольчик означал одну победу; и когда старик понял, что случилось, то тяжело вздохнул и повесил на цепочку последний колокольчик, куда больше остальных.

Больше никто ничего не слышал ни о человеке, чуть было не продавшем свою страну, ни о Белом Сторбаке, который ему помешал. Впрочем, те, кто живет подле Етунхейма, поговаривают, что порою в ненастные ночи, когда метет снег и ветер воет в лесах, мимо проносится на пугающей скорости огромный Белый Олень с бешеными глазами, везущий снежно-белые сани, в которых заходится криком занесенный снегом злодей, а на голове оленя, удерживаясь за рога, танцует белобородый тролль в буром кафтане. Он широко улыбается, раздает поклоны и поет:

Белый Олень,
Приносящий удачу…

Прямо как тот тролль с запруды Свеггума с пророческой песней, тех времен, когда березы еще были одеты в свои весенние сережки и Ведущая с бархатными глазами шла поодаль от всех, а рядом с ней медленно и спокойно шагал маленький белый олененок.

Перевод Ольги Образцовой
Под редакцией Григория Панченко


1 В данном случае Етунхейм (в современном звучании обычно «Ютунхеймен») — совершенно конкретная местность, суровое нагорье в южной Норвегии. Но название не позволяет забыть и о другом значении слова, восходящем к скандинавской мифологии: «земля Етунов», ледовых великанов, олицетворяющих стихийные демонические силы природы. (Здесь и далее — примеч. ред.)

2 Явная ошибка: в столь северных широтах хлопчатник не растет.

3 Очевидно, речь идет о событиях так называемой «Славной революции» (1688 г.), приведшей к падению английского короля Иакова II Стюарта. На самом деле такой легенды не существует — хотя бы потому, что никаких битв не было, смена династии произошла бескровно. Единственное сражение имело место полтора года спустя, но это уже свергнутый король Иаков пытался вернуть власть — и именно он, а не Вильгельм, «проспал» удобный момент для атаки. Но через два с лишним века, да еще из-за океана таких подробностей, видимо, было уже не разобрать.

4 Лев — геральдический символ Швеции, а ворон, по мнению Сетона-Томпсона, видимо, должен олицетворять Норвегию (на самом же деле он считается символом Дании, причем не геральдическим, а неофициальным; для Норвегии геральдическим зверем является тоже лев, а неофициальный ее символ — оляпка). Медведь, несомненно, символизирует Россию. Смысл песенки тролля очевиден: лишь вместе, в унии, Норвегия и Швеция смогут устоять против могущественного соседа, порознь они станут легкой добычей «русского медведя».

5 Тоже явная путаница: ленсман — средних масштабов полицейский начальник в сельской местности: под его началом могут быть не «северные земли», а десятка полтора рядовых полицейских, несущих ответственность за несколько деревень. Это явно не та должность, с которой мог начинать будущий заговорщик такого масштаба.

6 Намек на победу Давида над Голиафом: пастушонок Давид, вопреки рекомендациям царских советников, вышел на единоборство с воином-великаном — и сразил его камнем из пращи.

7 Когда северный олень резко опускает ногу, его широкие копыта слегка расходятся (это обеспечивает лучшую опору на снегу, в заболоченной тундре и при пересечении каменистых осыпей), а потом сходятся с характерным щелчком. Поэтому во время бега слышен не стук копыт о дорогу (ногу олень ставит мягче, чем лошадь), а негромкое «костяное» пощелкивание.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s