Герберт Уэллс. Косматый народ



Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 3(5), 2020.


Уэллс — автор, совершенно точно не нуждающийся в представлении. Вряд ли существует кто-либо, сделавший столь много для фантастики в пору ее становления как самостоятельного жанра. Но для современников Уэллс не в меньшей степени являлся пропагандистом и популяризатором науки.

В рассказе «Косматый народ» он со знанием дела учитывает палеоантропологические представления своего времени. Наверное, нет нужды уточнять, что от современной палеоантропологии они отстоят крайне далеко. Только один пример: упоминающаяся в тексте челюсть «шелльского гиганта» — это первая (и долгие десятки лет остававшаяся единственной) находка останков так называемого гейдельбергского человека: она действительно очень массивна, но, как теперь известно, гигантом гейдельбержец отнюдь не был. И, конечно, ни он, ни классический неандерталец отнюдь не были настолько «звероподобны» телесно или психически. Тут, похоже, и вправду сработал «синдром Марселлина Буля».

А вот о том, могут ли воспоминания о неандертальцах лечь в основу страшных сказок о людоедах и звероподобной нечисти, целенаправленно охотящейся на детей, современная наука молчит. Вопрос же насчет того, могут ли древние воспоминания сохраниться в костях (не говоря уж о кремневых орудиях), она тем более не комментирует…



Могут ли эти кости ожить?

Казалось бы, странный вопрос. Что может быть менее выразительным, более немым и мертвым — во всяком случае, для неопытного взгляда! — чем тускло-охристые обломки костей и серые обломки каменных орудий? Пускай это самое древнее, что осталось от человека, — много ли толку от столь сухого остатка? Кости лежат в музейных витринах, рассортированные по принципам, которых большинство из нас не понимает, отмеченные диковинными названиями: шелль, мустье, солютре… Мы догадываемся о связи этих названий с местами первых находок во Франции: городом Chelles, пещерой La Moustier, деревушкой Solutre; мы всматриваемся сквозь музейное стекло со смутным и мимолетным интересом, уверенные, что прозрели и постигли историю нашего полуживотного прошлого, а потом следуем дальше. О, первобытный человек, говорим мы. О, кремневые орудия. С этими орудиями он охотился на мамонта.

Почти никто из нас не осознает, какой безжалостный перекрестный допрос учинила наука этим молчаливым, запирающимся, косноязычным свидетелям прошлого — и как много нового сумела узнать за последние несколько лет.



Одним из самых поразительных результатов этой недавней работы является постепенное осознание того, что значительная доля обработанных орудий и некоторые наиболее древние кости, ранее считавшиеся безусловно человеческими, теперь приходится считать продуктом труда и, соответственно, останками существ, очень человекоподобных во многих отношениях, но, строго говоря, не принадлежащих к человеческому роду. Впрочем, к человеческому роду как таковому ученые их все-таки относят, оставляя за этими созданиями родовое название Homo в том же смысле, как львы и тигры относятся к роду кошек, Felis. Но есть веские основания предполагать, что эти древние люди — так называемые люди! — не были нашими кровными предками, а представляли скорее аналоги диковинных вымерших животных, родственных нам примерно в той же степени, как мамонт современному слону.

Человекоподобные кости и кремневые орудия появляются в Европе очень давно, старейшим из хранящихся в музеях, может быть, даже больше миллиона лет, но появление действительно человеческих существ, умственно и анатомически соответствующих нам, датировано древностью не намного большей, чем двадцать — тридцать тысячелетий. Так что настоящие люди возникают в наших краях именно в это время; другое дело, что мы пока не можем сказать, откуда они пришли. А их предшественники — своеобразные животные, пускай изготовляющие орудия и пользующиеся огнем, подобные людям, но все-таки не люди, — они исчезли с лика Земли именно потому, что пришел настоящий человек, наш прямой предок.



Наука уже выделяет четыре разновидности этих псевдолюдей, причем весьма вероятно, что вскоре будут выделены новые. Один странный вид изготовлял орудия, сейчас называемые шелльскими: они найдены во множестве, и трудно отыскать музей, который не мог бы ими похвастаться. Эти обработанные куски кремня, формой больше всего напоминающие подошву с лезвиями вдоль обеих сторон, сохранились в отложениях, чей возраст, судя по всему, составляет триста — четыреста тысячелетий. Шелльские рубила огромны, в три-четыре раза больше тех орудий, которыми пользовались люди современного типа, при этом они отнюдь не просты в изготовлении. Безусловно, их творцы обладали умным мозгом, а также большими неуклюжими руками, способными зажать в горсти не только рубило, но и просто обломок скалы. При всем этом костных остатков, связанных с шелльской культурой, фактически не существует: пока что обнаружен лишь один незначительный фрагмент — не имеющая подбородочного выступа удивительно массивная нижняя челюсть, зубы которой гораздо более специализированные, чем у современного человека. Мы можем только гадать, как выглядел тот таинственный представитель предчеловеческого племени, который пережевывал этой челюстью пищу и обрушивал на своих врагов удары каменного рубила — громадного и несуразно тяжелого для нас, но вполне удобного для него. Очень вероятно, что он был подлинным великаном, по всем телесным параметрам превосходящим современного человека. Если так, то ему было по силам схватить одной рукой за холку пещерного медведя, а другой — за горло саблезубого льва. Но на самом деле мы ничего о нем не знаем. У нас есть только хранящаяся в одном музее огромная челюсть, хранящиеся во многих музеях каменные лезвия — и неистощимый простор для догадок.



Самая захватывающая из тайн ледникового периода, времени могучей и безжалостной природы, еще не знавшей, что ей предстоит быть покоренной нашими предками, — это проблема так называемых мустьерцев, то есть представителей рода Homo, пользовавшихся орудиями культуры мустье. Они появились в Европе много позже шелльских гигантов и, по всей видимости, все еще обитали там, когда на эти земли пришли люди современного типа. Время мустье — всего-навсего тридцать — сорок тысяч лет назад: вчерашний день по сравнению с загадочными шелльскими пращурами!

Люди культуры мустье имеют еще одно название: неандертальцы. Вплоть до недавнего времени считалось, что это ранние формы современных людей. Но теперь наука начинает осознавать: это отдельный вид, настолько отличающийся от нашего, что между ними невозможно даже сколько-нибудь близкое родство. Спина неандертальца была ссутулена, ноги при передвижении не полностью разгибались в коленях, голова сидела в плечах слишком глубоко, чтобы неандерталец мог посмотреть вверх (с некоторой условностью можно сказать, что он никогда не видел неба), а зубы многими признаками отличались от наших. Любопытно, что по некоторым критериям они удалились от обезьян даже более, чем мы. Клык, этот анатомически третий от средней линии зуб, у гориллы чудовищно велик, но и у нас он достаточно крупного размера, при этом сохраняет заостренную верхушку; а у неандертальцев клыки совершенно не выступают над соседними зубами. Зубной ряд неандертальца вообще очень ровен, коренные по сравнению с нашими тоже несут меньше «обезьяньих» черт и вообще очень своеобразны. Для него характерно более крупное, чем у современного человека, лицо, зато лоб был гораздо ниже — что, впрочем, не означает малых размеров мозга: неандертальский мозг столь же велик, как человеческий, но иначе организован. Его лобные отделы меньше наших, а задние больше, так что, вероятно, неандерталец думал иначе, чем мы, и действовал тоже иначе. Очень возможно, что память его превосходила нашу, зато тонкость мыслительных реакций была не на высоте. Столь же допустимо предположение, что недостаток интеллекта неандерталец компенсировал большей стойкостью в тех ситуациях, которые у человека вызывают нервный срыв.

У неандертальца не было подбородка, а судя по форме и углу схождения его челюстных костей, трудно предположить, что он мог произносить все те звуки, которые мы используем в членораздельной речи. Гораздо логичнее думать, что он не владел такой речью вообще. Анатомия кисти тоже отличается от человеческой: неандерталец не мог бы взять булавку большим и указательным пальцами.

Чем больше мы узнаем об этом странном человекозвере, тем менее он становится похож на того дикаря-австралоида, с которым его некоторое время назад уверенно сопоставляли и даже почти отождествляли.



Отказавшись от близкого родства с этим уродливым, могучим, неуклюжим человекоподобным животным, мы взвесим вероятность того, что его кожа была голой, как у людей, — и опять-таки найдем ее малой. Скорее всего, его покрывала густая щетина или настоящая шерсть, причем шерстный покров на теле и голове был однотипен. В конце концов, соседями неандертальца были мамонты и шерстистые носороги, чьи нынешние родичи столь же бесшерстны, как и человек. Подобно им, он жил в суровых угодьях на краю вечных снегов и ледников, которые в ту пору уходили далеко на север, смыкаясь с полярными льдами.

Покрытый гладкой или всклокоченной шерстью, со страшным лицом — огромным, похожим на маску, но низколобым, с угрюмо нависающими надбровными дугами, — с тяжелым кремневым рубилом в руках, с головой, не вознесенной по-человечески, а выпирающей из плеч вперед, как у павиана… Да, он, безусловно, стал воплощенным ужасом наших предков, когда те впервые появились в его владениях.

Почти наверняка им довелось встретиться: «ужасному племени», «медвежьему народу» — и древним племенам настоящих людей. Раз уж наши предки проникли в Страну Неандертальцев, им было никак не миновать контактов друг с другом. А эти контакты в то время могли означать только войну. Покамест наука не нашла прямых доказательств этой войны, но мы ведь только в начале пути…



…В ту пору на территории Западной Европы (мы сейчас говорим именно о ней потому, что это единственная часть света, где раскопки проводились систематически и тщательно, позволяя не только установить отдельные факты, но и создать общую картину) век за веком понемногу становилось все теплее. Ледники медленно отступали на север, а на их месте открывались пастбищные равнины, да и редколесье, вперемежку сосновое и березовое, как бы боязливо, но со все большей уверенностью вторгалось в некогда поистине ледовый край. Тем не менее климат на юге Европы тогда был примерно как сейчас на севере Лабрадора: в зимнее время там оставалось лишь небольшое число животных, принадлежащих к самым выносливым видам, — ну и медведи, которые, впадая в спячку, счастливым образом избегали тягот тогдашней зимы. Когда снег сходил, ветви покрывались листьями, а равнины — сочной весенней травой, Европу заполоняли стада северных оленей, диких лошадей, мамонтов, слонов и носорогов: все они подтягивались из обширных южных долин, где царил гораздо более умеренный климат. Этих благодатных просторов сейчас нет, на их месте разлилось Средиземное море — но в ту пору воды океана еще не прорвались через гибралтарскую перемычку1. Так что когда ласточки и другие виды южных по своему происхождению птиц обрели привычку улетать для весеннего гнездования на север, им для этого не приходилось проделывать опасный путь над водной гладью — а вот их отважным потомкам осенний путь на юг сейчас дается с гораздо большим трудом: над бывшими долинами колышутся волны.

Итак, в Европу пришла весна. Чудовищный народ зверолюдей возрадовался, выбрался из пещер, где проводил зиму, и вышел на охоту.

Эти зверолюди были почти одиночными существами.

В страшные зимы ледникового периода было бы слишком трудно прокормиться даже небольшой общине. Возможно, такие общины-стаи все же существовали в теплое время, но осенью они рассыпались, и зимнее убежище обычно занимала лишь одна семейная пара, самец с самкой. Летом эти разрозненные группы снова объединялись в подобие стай. Когда в такой стае подрастали сыновья, вожак, могучий свирепый самец, изгонял их, а в случае сопротивления — убивал и, может быть, даже съедал. Если им удавалось спастись, то через какое-то время, возмужав, они могли вернуться, чтобы убить и съесть его. Весьма вероятно, что неандертальцы, эта чудовищная раса, не обладая разумом, имели превосходную память, позволяющую годами стремиться к намеченной цели.



Настоящие люди пришли в Европу… мы не знаем откуда, но, безусловно, с юга. Уже в ту давнюю пору их руки были столь же умны и умелы, как и наши. Они оставили цветные фрески на стенах пещер — изображения, которыми мы восхищаемся до сих пор; они были умелыми граверами и резчиками по кости, создававшими подлинные шедевры искусства; их кремневые орудия были гораздо меньше мустьерских, а тем более шелльских, но отличались высочайшим совершенством и разнообразием. Они еще не носили одежды (во всяком случае, того, что мы считаем уместным называть одеждой), но расписывали свои тела яркими красками. Практически нет сомнений в том, что они владели речью. По сравнению с неандертальцами им был присущ гораздо больший коллективизм: они жили не слишком крупными, но постоянными группами, знали какие-то законы и самоограничения. Их разум уже хорошо проэволюционировал, далеко продвинувшись по тому пути, на котором самоконтроль и подавление сиюминутных желаний в конце концов создают сложный духовный мир современного человека, знающего стыд, юмор, фантазию, грезы и мечты. Они крепко держались друг друга, эти люди, а вместо писаных установлений их жизнь регламентировалась своеобразными табу, которые вызвали бы удивление у нас, но для них являлись совершенно естественными.

Они все-таки были еще совсем дикарями, чрезвычайно склонными к насилию, иногда поддававшимися порывам почти животной похоти или иным необузданным устремлениям. Но в меру своих слабых возможностей древние люди повиновались законам и обычаям, чье происхождение уходило во времена давно позабытых пращуров. А когда все-таки поступали неправильно — боялись кары за это.

Проще всего их понять тем из нас, кто не забыл свое собственное детство с его иррациональными страхами, фантазированием, стремлениями и суевериями. У них было примерно то же — разве что в более грубой форме. Они — наш вид.

А вот жуткую расу зверолюдей мы понять не можем и не сможем никогда. Бесполезно даже пытаться представить себе те загадочные мысли, что могли рождаться в мозгу народа чудовищ. Примерно с таким же успехом мы могли бы гадать, о чем думает и к чему стремится горилла.



Нам уже в общих чертах известно, как древние люди перемещались от средиземноморских равнин к испанским возвышенностям и дальше, к югу и центру Франции, а затем к тому, что мы сейчас зовем Англией, — ибо между Англией и Францией тогда не было пролива, — а также на восток, к Рейнской области и широкой пустоши, которая раньше была на месте Северного моря, и далее к германским равнинам. Им пришлось оставить за спиной покрытые снегами и льдом Альпы, которые тогда были еще выше, чем сейчас. Эти люди переселялись к северу из-за того, что их становилось все больше, а еды — все меньше. Они страдали от междоусобиц и войн. У них не было настоящих жилищ, где можно было осесть, они привыкли сниматься с места с изменением времен года и, понуждаемые голодом и страхом, переселялись дальше, на север, в неизвестность.

Мы можем представить себе, как появлялись на этих поросших травой северных землях первые группы странников — наших далеких предков. Возможно, это происходило поздней весной или ранним летом; вероятно, они следовали за стадами оленей и лошадей.

Используя различные методы, антропологи сумели восстановить сведения о внешнем виде и привычках этих путников времен самого рассвета человечества.

Их группы были немногочисленными, ибо, будь это не так, они не покинули бы свои земли и не ушли на север. Два или три старших мужчины лет тридцати, восемь-десять женщин и девушек с детьми, а также несколько подростков могли составлять все сообщество. Должно быть, они были кареглазыми, смуглыми, с курчавыми темными волосами; белых светловолосых европейцев и желтокожих китайцев с иссиня-черными волосами еще не существовало. Старший мужчина, вероятно, возглавлял группу, женщины и дети держались отдельно от мужчин и юношей, отгороженные системой табу от любого тесного сотрудничества. Вожди выслеживали стада, за которыми шло племя. Искусство следопыта тогда было высшим изобретением человечества. По знакам и следам, незаметным для глаз современного человека, люди могли прочитать, как прошел день в стаде лошадей, которое они преследовали. В этом наши предки были настолько искусны, что шли по следам, оставляемым стадом, примерно с той же скоростью, как передвигается охотничий пес, почуявший запах добычи.

Лошади, за которыми следовали охотники, были совсем недалеко — об этом говорили следы, — их было много, и никто их пока не спугнул. Табун двигался очень медленно, потому что не было никаких следов диких собак или иных врагов, которые могли бы ввергнуть его в паническое бегство. Некоторые слоны тоже шли на север, а еще человеческое племя дважды пересекало следы шерстистых носорогов, двигавшихся в западном направлении.

Племя путешествовало налегке. Тела людей не покрывала почти никакая одежда, но они были раскрашены в белый, черный, красный и желтый цвета. Через века сложно разглядеть, были ли они татуированы. Вероятно, нет. Грудных и маленьких детей женщины несли на спинах в перевязях или мешках из звериных шкур, и, возможно, у них имелись кожаные сумки и ремни. Мужчины не несли никакого груза, кроме оружия: копья с каменными наконечниками и острые кремневые ножи.

С ними не было больше Старика, долгие годы возглавлявшего племя. Неделей раньше у дальнего болота Старика растоптал огромный бык. Тогда же юнцы из соседнего племени, более многочисленного, похитили у них двух девушек. Именно из-за этих потерь нашим странникам пришлось искать новые охотничьи угодья.

Пейзаж, который открылся глазам этой маленькой группы, когда они взобрались на вершину холма, представлял собой куда более мрачную, пустынную и неопрятную картину, чем сегодняшний западноевропейский ландшафт. Вокруг простиралась покрытая травой степь, вдали слышался грустный крик чибиса. Перед ними раскинулась равнина, перечеркнутая кое-где холмами, над которыми сменяли друг друга апрельские облака. Сосновые леса и заросли черного вереска обнажали песчаную почву, в долинах были залежи сухостоя, а внизу тянулась светло-зеленая полоса торфяных болот и оврагов с застоявшейся водой. В зарослях долин, где таились невидимые звери, а извилистые потоки рассекали грунт, скрывались пещеры. Вдали на северных склонах виднелись пасущиеся кони.

По знаку двух братьев, возглавлявших теперь племя, небольшая ссора среди мужчин прекратилась, а женщина, общавшаяся на повышенных тонах с маленькой девочкой, резко замолчала. Братья, мгновенно посерьезнев, осматривали местность.

— Ух! — отрывисто произнес один из них и показал пальцем вперед.

— Ух! — ответил его брат.

Глаза всего племени были прикованы к указующему персту.

Вся группа превратилась в один цепкий взгляд.

Люди стояли неподвижно — удивление, казалось, превратило их в скульптурную композицию.

Далеко внизу, у склона, повернувшись к ним лицом, в таком же изумлении застыла сгорбленная серая фигура, более массивная, чем взрослый мужчина, но поменьше ростом. Это существо, прячась за камнями, тоже выслеживало лошадей, но неожиданно оглянулось и увидело племя. Голова его была похожа на голову бабуина. В руках оно держало что-то, показавшееся людям огромным валуном.

Еще некоторое время это странное создание стояло неподвижно. Тогда некоторые женщины и дети стали осторожно приближаться, чтобы лучше разглядеть его. «Человек! — сказал старый охотник (ему было лет сорок). — Человек!» Видя движение среди женщин, страшное существо обернулось и неуклюже побежало в сторону зарослей березы и терновника. Оно остановилось на мгновение, чтобы взглянуть на новоприбывших, странно взмахнуло рукой, а затем бросилось в укрытие.

Тени зарослей поглотили его и, укрывая, как будто сделали более огромным и страшным, чем оно было, оставаясь на виду. Казалось, сама чаща стала им и наблюдала за людьми его глазами. Деревья словно тянули длинные серебристые руки, а упавший ствол, как затаившееся чудище, проводил племя пристальным взглядом.

Было все еще раннее утро, и вожди племени надеялись за день дойти до диких лошадей и, возможно, отбить одну из них от стада, отогнать ниже, к болотистой местности, там ранить ее, а потом пойти по кровавому следу и добить. Тогда они устроили бы пиршество, а где-нибудь внизу, в долине, нашли бы воду и сухой папоротник для подстилки и костра на ночное время. До этого мига день казался им приятным и обнадеживающим. Теперь же они были в смятении. Появление этой серой фигуры было как пугающая и необъяснимая гримаса солнечного утра.

Все племя неподвижно стояло некоторое время, а затем два вожака обменялись парой слов. Воу, старший, указал вперед. Клик, его брат, кивнул головой. Они решили идти дальше, но держаться вершины холма, вместо того чтобы спуститься вниз, в заросли.

«Идем», — сказал Воу, и маленькое племя снова двинулась в путь. Однако теперь они шли в тишине. Когда маленький мальчик решил спросить о чем-то свою мать, она заставила его замолчать. Все поглядывали вниз, в чащобу.

Неожиданно одна из девушек резко вскрикнула и взмахнула рукой. Все остановились.

Это снова было то чудовище. Оно бежало по открытой местности, почти на четвереньках, передвигаясь странными прыжками. Страшное существо было сутулым, очень широким в кости и при этом невысоким. Покрытое всклокоченной серой шерстью, оно более походило на волка, чем на человека. Временами его длинные руки почти касались земли.

Сейчас существо было ближе, чем в первый раз. Миг — и оно снова скрылось в кустах, казалось, швырнув самое себя, как камень, в красную высохшую листву папоротников.

Воу и Клик коротко посовещались.

В миле отсюда была опушка долины, откуда начинались заросли. За ними простирались пустынные холмы. Под ясным солнцем паслись лошади, а далеко на севере виднелись спины шерстистых носорогов, похожие отсюда на ряд черных бусинок.

Если племя пойдет через поросшее травой поле, то этому скрывающемуся существу придется либо отсиживаться в кустах, либо выйти на открытую местность. А тогда, если оно действительно хочет принять бой, дюжина мужчин из племени уж как-нибудь сумеют с ним справиться.

Итак, они двинулись по травянистому склону. Маленькое племя шло к опушке, и мужская его часть выдвинулась ближе к кустарнику, заслонив женщин и детей.

Некоторое время наблюдатели стояли неподвижно, а затем Воу начал показывать непристойные жесты. Клик не отставал от брата. Послышалась ругань в адрес чужака, скрывшегося в чащобе, а потом один из парней, бывших в племени кем-то вроде потешника, гримасами и карикатурными жестами стал изображать побег серой твари. После этого на место страха пришло веселье.

В те времена смех был признаком человеческого общества. Люди умели смеяться, но в существе, которое с удивлением наблюдало за ними из темноты, не было ни капли веселья. Мужская часть племени же буквально покатывалась от хохота, хлопая себя и других по ляжкам. Слезы текли по их лицам.

Из зарослей не слышалось ни звука.

— Я-ха-ха! — вопило племя. — Я-ха-ха! Б-з-з-з-з! Я-ха-ха! Ях!

Все они уже забыли, насколько были напуганы совсем недавно.

Когда Воу решил, что женщины и дети отошли на безопасное расстояние, он дал знак мужчинам следовать за ним.



Примерно таким образом древние люди, наши предки, познакомились с дикими антропоидами Западной Европы.

Этим двум племенам пришлось вскоре столкнуться куда серьезнее. Как выяснилось, новопришедшие прокладывали путь через земли, буквально кишащие «косматым народом», чудовищными зверолюдьми. В сумерках вокруг них бродили серые получеловеческие тени вроде той, вчерашней. Утром Клик обнаружил возле лагеря отпечатки узких ступней…

Однажды один из детей, поедая маленькие зеленые почки, о которых английская деревенская детвора говорит: «Когда бы были хлеб и сыр плодами древ земных», отошел слишком далеко от остальных. Послышался крик, затем — короткая возня, глухой удар, и вот уже что-то серое, косматое стремительно оттаскивает свою жертву в заросли.

Воу и трое юношей бросились в погоню по горячим следам. Они преследовали врага до темного, заросшего кустарником оврага. Однако на этот раз им пришлось иметь дело не с одним неандертальцем. Из кустов, прикрывая отступление своего сородича, вылез большой самец и со страшным ревом метнул в одного из юношей камень, ушибивший того так, что он навсегда охромел. Но и Воу метнул копье, попав в плечо серому чудовищу.

Рычание косматого смолкло, но и украденный ребенок не издавал ни звука. А потом из оврага показалась еще одно яростно рычащее существо. Это была самка; по ее губам и шерсти на груди стекала кровь.

Дрогнув, охотники прекратили преследование. Один из них, схватившись за пострадавшее колено, уже ковылял назад.

Как же завершилась эта первая схватка?

Возможно, ее исход был не в пользу нашего племени. Возможно, большой самец неандертальца, страшный в своей звериной ярости и по-звериному ощетинивший косматую шерсть, вышел из оврага вслед за самкой, издавая громоподобный рык и зажав по дисковидному рубилу в каждой руке. Мы не знаем, метал он эти орудия или бил ими в ближней схватке. Возможно, Воу был убит, прикрывая отход юношей. Возможно, для маленького племени это стало настоящей катастрофой. Те двое молодых охотников, что еще были способны бежать, скрылись за холмами так быстро, как только могли, держась парой для большей безопасности и оставив своего хромающего товарища далеко позади, в страхе и одиночестве.

Что ж, давайте предположим, что в конце концов после долгих кошмарных часов он все-таки добрался до стоянки племени.

Теперь, когда Воу погиб, Клик стал Стариком и разбил лагерь у самой верхушки холма, вдали от зарослей, в которых могло скрываться племя чудовищ.

Мы не знаем, что думали о людях неандертальцы, но люди думали о своих врагах примерно так, как мы можем предположить: они пытались представить себе их образ действий и придумать, как перехитрить их. Быть может, именно Клику первому пришла в голову идея найти логово «косматого народа» и напасть на них сверху, с крутых склонов. Ибо, как мы уже говорили, сутулые неандертальцы не задирали головы, чтобы посмотреть вверх. Тогда мужчины из племени людей могли бы свалить на них скалу или, скинув вниз горящие факелы, поджечь их логово.

Хотелось бы думать, что на этот раз люди победили, но Клик был обращен в паническое бегство при первом же появлении чудовищного самца. Однако когда он вечером сидел перед костром, снова и снова слыша в своем воображении крик пропавшего ребенка, то преисполнился гнева; а потом человекоподобное чудовище снова пришло к нему, уже в его сне, и они сражались, пока Клик не проснулся, дрожа от ярости.

То ущелье, в котором погиб Воу, звало его. Он должен был вернуться туда и снова взглянуть в лицо тем косматым тварям, выследить их и наблюдать за ними из засады. Он понимал, что неандертальцы не могли ни карабкаться на скалы так же быстро, как то по силам людям, ни так же быстро соображать, ни уворачиваться с той же непредсказуемостью. С ними нужно было вести себя как с медведями: отрезать их друг от друга, а затем напасть сзади.

Кто-то, возможно, усомнится, были ли люди, пришедшие во владения чудовищного племени, достаточно разумными, чтобы освоить приемы новой для них военной науки. Быть может, они повернули назад, к югу, в те более спокойные края, из которых прежде вышли, но по пути были перебиты или же все-таки смогли смешаться со своими собратьями. Быть может, все они погибли в этой новой земле чудовищного народа, в которую вторглись, не зная, на что себя обрекают. Истинной может оказаться и та версия, что им удалось сохранить и увеличить свое племя. Если же они пали, то другие из их рода пришли вслед за ними и добились лучшей участи.

Это стало началом эры ночных страхов для маленьких детей нашего человеческого племени. Они знали, что за ними наблюдают; что по их следам идут, неотступно и упрямо. Известные во всем мире легенды об ограх и людоедах, охотящихся на детей, возможно, пришли к нам из тех древних страшных дней.

А для неандертальцев это стало началом непрекращающейся войны, которая могла привести только к их уничтожению.

Неандертальцы, сутулые и не такие высокие, как люди, имели преимущество в весе и силе, но не в уме. Они без страха шли в одиночку против двух или трех охотников; но наши предки были более сообразительны и спаяны законами племенной жизни: когда они вступали в бой, то сражались сообща. Они окружали противников, загоняли их и бросались на них со всех сторон. Люди бились с этими чудовищами, как собаки с медведями. Они, перекрикиваясь, сообщали друг другу, что нужно делать, а у неандертальцев не было речи, и они не могли понять, что же происходит. Люди двигались слишком быстро для них и сражались слишком хитро.

Многочисленными и постоянными были схватки человеческих и зверочеловеческих племен, сражавшихся за эти унылые, обдуваемые ветром степи тридцать или сорок тысяч лет назад. Эти две расы абсолютно не терпели друг друга. И те, и другие хотели, чтобы им одним всецело принадлежали пещеры и берега рек, где можно добывать кремни. Они сражались за туши мамонтов, увязших в болотах, и за оленей, на которых можно было охотиться. Когда люди находили рядом со своими пещерами и стоянками следы неандертальцев, то выслеживали и убивали зверолюдей: ведь безопасность, свою и своих близких, можно было обеспечить только убийством.

Неандертальцы считали, что детей человеческого племени приятно есть, а мужчин всегда можно одолеть в бою. Они ошиблись.

Мы не знаем, как долго жило это племя чудовищ в холодном мире сосен и серебристокорых берез между степями и ледниками после того, как к ним пришли люди. Возможно, они продержались долгие века, становясь все более хитрыми, опасными… и малочисленными. Люди выслеживали их по следам, по дыму от костров (неандертальцы знали огонь), и косматому народу становилось все труднее отыскивать пропитание.

В этом забытом мире появились настоящие воины, которые смогли встретить своих врагов лицом к лицу, а затем умертвить их. Они делали длинные копья с остриями, обожженными на огне; они подняли кожаные щиты, преградив путь чудовищным врагам; они метали в них камни из ременных пращей.

И противостояли чудовищам не только мужчины, но и женщины. Они защищали своих детей и мужей от этих страшных существ, которые были так похожи на людей, однако не являлись ими.

Хотя ученые могут неверно представлять себе картину прошлых лет, все же они сходятся в том, что именно женщины в те древние времена были силой, способной сплотить несколько племен. Именно женщины с присущими им любовью и заботой защищали своих сыновей от гнева Старика, учили их избегать его недовольства и убеждали не враждовать с ним, чтобы иметь поддержку в непрекращающейся войне с племенем чудовищ. Аткинсон считает, что именно женщины на заре человечества обучали своих детей первым табу, например тому, что сын должен оставить свою мачеху и выбрать себе жену из другого племени, дабы сохранить мир в семье. Женщина была первым миротворцем, способным остановить братоубийственные распри. Человеческие сообщества, сохраняющие мир от мужской агрессии, были плодом ее труда. Именно благодаря ее стараниям человечество осознало важность братства и солидарности. Племени чудовищ не были знакомы даже элементарные принципы сотрудничества, а человечество уже говорило на языке единства, который однажды сможет сплотить всю планету. Мужчины старались держаться вместе, потому что одиночки и даже пары или тройки быстро уничтожались беспощадными косматыми врагами; но когда человек научился составлять отряды из дюжины и тем более нескольких дюжин бойцов — против этого зверочеловек уже был бессилен.

Поколение за поколением, век за веком продолжалась эта борьба между человекоподобными чудовищами и людьми, нашими предками, пришедшими в Западную Европу с юга. Тысячи сражений и засад, внезапные убийства и стремительные отступления среди пещер и зарослей этого навсегда умолкшего мира происходили между завершением ледникового периода и более теплым временем нашей эпохи. Все это продолжалось до тех пор, пока последний представитель косматого народа, загнанный в тупик, поистине достойный сострадания, не повернулся к своим преследователям и не бросился в отчаянной ярости на их копья.

Как трепетали сердца людей на протяжении этой непрекращающейся войны! Какие моменты ужаса и триумфа сопутствовали им! Какие чудеса храбрости и самозабвения! А ведь их род был нашим родом: мы почти полностью восходим к тем смуглым существам, которые спасались бегством, сражались и помогали друг другу; кровь, текущая в наших жилах, проливалась в тех битвах и стыла от кошмаров того забытого прошлого. Ибо оно воистину было позабыто. За исключением, возможно, некоторых смутных страхов и суеверий наших нянечек, все это изгладилось из памяти нашего рода. Но ничто не проходит бесследно. Семьдесят или восемьдесят лет назад несколько любознательных ученых предположили, что в найденных останках древних людей и в сколах их кремневых орудий таятся воспоминания. Еще больше людей в последнее время стали замечать какие-то смутные отголоски в своих снах и грезах.

Старые кости постепенно обретают новую жизнь…

Эта реконструкция прошлого — одно из наиболее удивительных приключений человеческого разума. Мы внимательно следим за тем, как исследователи на ощупь двигаются среди пережитков древности, подобно человеку, переворачивающему пожелтевшие страницы давно забытого дневника, бывшего свидетелем самых радостных событий давно прошедшей юности. Молодость, которую он считал ушедшей, снова оживает. Прежние переживания снова тревожат его, прежнее ощущение счастья снова к нему возвращается. Но давняя страсть, сжигавшая его когда-то, теперь может только слегка согреть, а когдатошние страхи и огорчения больше ничего для него не значат.

Быть может, настанет день, когда эти воспоминания вернутся и станут для нас такими яркими, как если бы мы сами были там, в прошлом, самолично переживали страх и тревоги того времени. Быть может, настанет день, когда великие звери и страшные чудовища минувших дней оживут в нашем сознании, когда мы сможем снова пройти по тем забытым местам, оживить пейзажи, которые, как мы думали, уже стерты, и снова ощутить тепло солнечных лучей, которые согревали мир миллион лет назад.

Перевод Людмилы Мининой, Григория Панченко


1 Средиземное море действительно несколько раз частично или полностью пересыхало, но это случалось много раньше появления в Европе первых кроманьонцев. Впрочем, обнажавшееся при таких пересыханиях морское дно большей частью представляло собой не «благодатные пастбища», а бесплодную пустыню с поистине адским климатом.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s