Белый оскал солнца, сковородочная жара, песок – кипяток.

Денно и нощно шёл человек к урбанистическому миражу на краю пустыни. Третьего дня солнце ударило его в затылок. Память вернулась, но не целиком, и вся она была – как фасеточная роговичная линза насекомого.

Кое-что помог восстановить прибор, который человек хранил на груди. Достал свёрток из-за пазухи, развернул. Сталь и хром на стыках. Отражая беспощадное солнце, в глаза бросилась надпись: «Memento mori».

Он вставил наушники, и пробежавший между ними ток лишил его сознания. В беспамятстве он галлюцинировал о конце цивилизации, о неотвратимой угрозе, надвигающейся с запада, и все внутренние голоса уговаривали: не смотри назад, Пятый, следуй Пути, Пятый…

Из ушей сочилась кровь. Наушники свернулись на песке спящим скорпионом.

«Пятый, — растерянно подумал человек. – Я?».

***

Давным-давно гадалка предсказала матери Пятого, что её сын появится на свет в поздней либо дальней дороге. На то указывала шестёрка пик, перевёрнутая остриями вниз.

Так и вышло.

Все её дети родились в Пути и остались на нём. Кочуя от островка к островку агонизирующей цивилизации, эта женщина и тот, кто стал её мужем, оставляли за собой детские трупы. Они похоронили своего четвёртого ребёнка на заднем дворе заброшенного дома и больше уже ни на что не надеялись. Ей было сорок, ему – сорок два, и корь, столбняк и лучевая болезнь унесли жизни всех, кого они любили.

В награду за преданность Путь даровал им нежданное дитя. Имени ему не дали – боялись сглазить. К тому моменту, как он высосал материнскую грудь досуха и отрастил зубы, его уже привыкли звать Пятым.

Когда Пятому было шесть или семь лет, они пришли к гипермаркету. Гипермаркет, конечно, располагался за городом, а город был разрушен бомбёжками, и чёрные смерчи водили над ним хоровод.

На автомобильной стоянке шло представление. Из колонок ростом с Пятого вырывалась громкая музыка. Под неё танцевала девочка в балетной пачке. Когда путники, среди которых был Пятый с родителями, проходили мимо, она крикнула:

— Распродажа! Сезонная распродажа! Два товара по цене одного, не упустите возможность!

Прикреплённый к воротнику блузы микрофон разнёс голос над стоянкой и спугнул стервятника с крыши гипермаркета. Запрокинув голову, птица уронила в небо хриплый вскрик и сорвалась в воздух.

Пятый смотрел на девочку во все глаза. Она не походила на знакомых ему людей – загорелых, с обветренными лицами и выцветшими от солнца волосами. У неё была белая кожа, а брови и ресницы – будто нарисованные тушью на фарфоровом лице.

Отец сплюнул на землю.

— Вырожденка.

— Действительно, такая бледная, — добавила мама. – Это анемия или лейкемия, или ещё что-нибудь… Все эти люди, что живут здесь, обречены.

— Такова расплата за то, что они не следуют Пути, алкая прежних благ – пищи, и крова, и электричества. Они погибнут и никогда не возродятся снова, — сказал отец и начертал перед собой в воздухе знак Анкх.

В торговом зале работали четыре кассы из двадцати четырёх. Родители искали товары, срок годности которых ещё не истёк. Пятый взял со стойки с газетами и журналами атлас автомобильных дорог.

— Что ты делаешь? – спросил отец.

— Ищу Путь. Мы уже так долго идём, что мне кажется, мы заблудились. Я устал идти, папа.

— Эта книга полным-полна дорог, но война стёрла их с лица земли. Путь не нанесён ни на одну карту – и, тем не менее, существует и будет существовать до тех пор, пока жив хотя бы один путник. А если ты ещё раз скажешь, что устал идти – я побью тебя, — с этими словами отец посадил его в тележку с продуктами и укатил прочь от соблазнительного атласа.

Когда они проезжали через стоянку, Пятый услышал шорох пачки. Синтетические складки вздымались и опадали, треща. Он оглянулся на девочку. Она была слишком слаба – не прошла бы и пяти километров в хороший день, не говоря уже о плохом.

Путь – это непрерывное движение тысяч людей к общей цели. Отпечатки подошв и босых ступней на песке, земле, в грязи и на свежем асфальте, образующие сложный рисунок – его вехи.

Идут след в след. Живая очередь к Богу. В спину дышат призраки апокалипсиса, впереди ожидает нечто невообразимо прекрасное. Не оглядывайся назад, продолжай идти – и спасёшься. Всё это Путь.

Чтобы переночевать, искали укрытия. Но, бывало, попадался человек, лежащий на обочине, так близко, что можно было дотронуться до него, спящего. Родители прибавляли шаг, и отец брал Пятого на руки:

— Ловушка, — говорил он на ухо. Шёпот щекотал шею. – Этот человек вооружён. Он ждёт, пока кто-нибудь решит его обокрасть, и тогда нападёт, воспользовавшись этим, как предлогом.

Двигались, окружённые другими путниками – но уходили вперёд, отставали тоже. Отец знал секреты.

Однажды он начал приволакивать ногу, поминутно гримасничая якобы от боли. Кое-кто бросал на него сочувственные взгляды, но лица большинства не выражали ничего, и никто не остановился, чтобы помочь. Один за другим путники оставили позади хромого главу семейства и жавшуюся к нему женщину с ребёнком и сгорели в закатной дымке.

Пряча улыбку, отец опустил лицо, на которое, впрочем, сразу вернулось выражение хмурой сосредоточенности.

Утром они нагнали попутчиков. Они были мертвы. Лежали на Пути, раскинув руки и ноги, и вороны выклёвывали глазные яблоки из вздувшихся чёрных лиц. Некая молниеносно прогрессирующая хворь выкосила всех.

Родители обыскали мертвецов и взяли их деньги и обувь, а воду не тронули, из чего Пятый заключил, что хворь имеет желудочно-кишечное происхождение.

Потратить деньги можно было у вырожденцев. Время от времени на Пути вставал храм сгинувшей цивилизации – магазин, супермаркет, ресторан быстрого питания. Пятый учился распознавать иероглифы штрих-кодов на упаковках (незаменимое умение для того, кто не желал пасть жертвой желудочной хвори) и осваивал законы спроса и предложения.

— Не верь вырожденцам, — учил отец. – Им не ведома истина. Тот, кому не ведома истина, стремится воплотить свои помыслы материально – ему кажется, что там обретают бессмертие: построй дом, посади дерево – и часть тебя останется в мире навечно.

— Истина?

— Что видит глаз, слышит ухо, чувствует ладонь – можно предать огню. Что хранит душа – не поддаётся уничтожению.

Пятый посмотрел на мать. Она кивнула, подтверждая справедливость сказанного.

— Человечество слишком долго стремилось обрести бессмертие таким путём. Сохраняло и накапливало веками. Так погиб известный нам мир – он оказался слишком тесен, в нём не осталось места. Груз предыдущих поколений был уничтожен, чтобы дать дорогу новой жизни. Где теперь те, кто строил дома и сажал деревья?

— Они умерли и никогда не возродятся снова, — эхом отозвалась мама.

Отец наклонился вперёд, чтобы подкинуть веток в костёр. Они затрещали, рассыпая искры. Воздух вокруг плавился и плыл.

— Посмотри наверх.

— Что там?

— Млечный Путь. Доказательство того, что такое развитие событий было предопределено и записано на небесах.

Нити воспоминаний путались. Пришёл день, когда отец прибавил шаг, не подав сигнала, о котором условились. Пятый с дрожью прислушивался к его страшному дыханию. Воздух вырывался из лёгких отца с таким хрипом, что, наверное, исцарапал их до внутреннего кровотечения.

Мама жила дольше него и умирала – тоже. Четыре месяца у неё шла кровь носом и горлом, после чего она испустила дух на обожжённой земле. Пятый похоронил её, как сумел. Мемориум с фрагментом её памяти спрятал на груди. Он отстал от попутчиков, он вырос, хотя и не знал точно, сколько ему лет, и наступило самое безжалостное время года – лето.

Он шёл, пока впереди не встали серые очертания города, похожего на тот, что он видел когда-то. Он оплакивал родителей. Слёзы испарялись с щёк. Вода давно кончилась, и рот, казалось, был набит песком.

Силы иссякали.

Пятый потерпел солнечный удар, почти утратив память. Только материнский мемориум помог вспомнить Путь.

Он бросил спать – боялся, что не проснётся, а если и проснётся, то не найдёт сил подняться. За последние сутки город так и не стал ближе. Серые руины и недострои были последним, что увидел Пятый перед тем, как упасть лицом вперёд. Песок опалил ему веки, и всё померкло.

***

Млечный Путь размазан то ли по стеклу, то ли по небу за ним; из музыкальной шкатулки выпрыгивают высокие ноты; столбик пепла обрушивается с кончика сигареты и распадается, не успев коснуться пола.

Пятый пришёл в себя в помещении, полном настоящей ночной прохлады. Спиной к нему сидела вырожденка и, положив ногу на край стола, красила ногти.

Он попытался встать и упал: ноги не держали. Так сорвался побег. Вырожденка оглянулась.

— Куда-то собрался?

— Я ухожу. – Засохшие губы плохо слушались, выплёвывали неубедительные слова. – Надо идти.

Она закрыла музыкальную шкатулку и встала из-за стола. Ногти были цвета индиго, ещё влажные, и от запаха краски у Пятого защипало в глазах. На ногте большого пальца переливались стразы-звёзды.

Вырожденка села Пятому на грудь, зажала ему ноздри и высыпала пригоршню горьких таблеток в беспомощно распахнувшийся рот.

Реальность подёрнулась поволокой.

— Из какой ты секты – путников или мародёров?

Пятый смотрел в одну точку.

— Отпусти меня.

— Я и не держу. Может, ты думаешь, что появятся интервьюеры с камерами, и ты им всё про себя расскажешь. Но никто не придёт. И никому ты не нужен.

— Тогда почему я здесь?

Она пожала плечами.

— Просто так.

Странная причёска, думал Пятый: длинные волосы падают на грудь, а сзади выстрижено по самую макушку. В волосах притаилась стрекоза, неотличимая от настоящей – заколка.

— Просто так?

— Раньше это называлось милосердием. Понимаешь?

— Я не знаю, что такое милосердие. – Пятого охватило отчаяние. – Я не знаю, что такое секта. И не хочу знать, потому что… груз предыдущих поколений…

Он прикусил губу. Очень не хватало отца – тому всегда хватало правильных слов.

— Зачем тогда спрашиваешь? Если судить с твоей точки зрения, получается, что ты здесь просто так, как я и сказала.

Она открыла шкаф-купе в нише у входной двери. С верхней полки упало что-то розоватое, радужное и переливчатое, как стрекозиные крылья.

— Я сохранила твои вещи, — бросила ему пакет с логотипом сети супермаркетов.

Пятый заглянул внутрь. Мемориум. Перетянутая резинкой пачка денег. Запасная пара кроссовок. И остальные его вещи. Должно быть, он выглядел ошеломлённым, потому что девушка сказала, зло прищурившись:

— У нас воров нет. Но твоё не заслуживающее внимание барахло запросто могло оказаться на свалке, это правда. Рюкзак порвался и всё рассыпалось… Сказал бы спасибо.

— Спасибо, — смиренно ответил Пятый.

— Уйдёшь сегодня до рассвета, так что поспи, пока есть возможность. Отведу тебя туда, где начинаются следы. Можешь набрать воды из-под крана. Там, за холодильником, есть пустые бутылки. Возьми себе, если хочешь. Мне они не нужны.

— Не надо.

Она фыркнула и вышла из комнаты. Крикнула из коридора:

— Ты умеешь читать?

— Да.

Девушка разбудила Пятого, когда стемнело, и они вышли на заваленные строительным мусором улицы мёртвого города. На окраине ворочался атмосферный вихрь, переходящий в беззвёздное небо.

Они оставили позади перечёркнутый наискось дорожный знак и пошли по шоссе. Девушка свернула в лесополосу, остановилась и, не говоря ни слова, расстегнула комбинезон защитного цвета и повела плечами.

Комбинезон упал до щиколоток. Под ним ничего не было. Переступив через него, девушка протянула руки к Пятому.

Уже после того, как они разошлись, чтобы никогда не встречаться, после того, как Пятый вошёл в придорожный гипермаркет и пережил момент глубокого счастья, увидев других путников (был сезон продаж), ему пришло в голову – не записать ли воспоминания о вырожденке в мемориум.

Заглянув в пакет, он нашёл страницу из атласа автомобильных дорог. На карте были окрестности мёртвого города и внесённые от руки пометки – участок Пути, река и три колодца, которые он в жизни не нашёл бы без посторонней помощи.

***

Пятый присоединился к компании молодых людей. Все они были его ровесники, физически выносливы и проходили в день до десяти километров. Они придерживались философии Пути, согласно которой забвению должно было быть предано всякое воспоминание кроме того, что записано в мемориуме на случай потери памяти.

О событиях прошлого не упоминали, даже если речь заходила о том, что произошло вчера. Не говорили «был», «шёл» или «любил» — всегда только «буду», «люблю», «пойду» или ничего.

Среди новых приятелей Пятый особенно выделял одного. Это был парень со смуглой, как пережаренный арахис, кожей и труднопроизносимым именем сплошь из горловых согласных. Он бурно рассказывал Пятому, что ждёт их в конце Пути (пастельная пастораль, чурчхеллы, черноокие девственницы) и пять раз в день молился одному ему известному богу.

Догорело лето. К вечеру небо заливалось лихорадочным румянцем, предвещая похолодание.

Пятый понемногу тратился. Сезон дождей традиционно уносил больше всего жизней, и это означало, что либо сбережения скоро пополнятся, либо… Мёртвым деньги ни к чему.

Магазинчик пребывал в упадке. На прилавке лежала пыль, и все холодильники были отключены. В углу стояла двустволка. Стараясь держаться к ней поближе, продавец, самый что ни на есть вырожденец с неприятными глазами навыкате, объявил, что ему нечего им предложить.

Смуглый приобрёл конверт, лист бумаги и, за неимением карандаша – перо и банку туши для рисования.

— Ты очень странно смотришь на меня, — сказал он Пятому, когда они возвращались на Путь.

— Нет, тебе кажется.

— Знаешь, для чего это? – Смуглый протянул конверт.

Пятый взял его в руки, рассмотрел – плоский бумажный пакет, со строчками какими-то, — и вернул его товарищу, равнодушно пожав плечами. От пакета веяло погибшей цивилизацией. Он мог предназначаться для чего угодно.

Шли, не торопясь. Смуглый повязал на голову шарф, чтобы защититься от солнца.

— Не рассказывай никому, — попросил он.

Когда выпадала их очередь поддерживать костёр ночью, Пятый видел, как приятель подолгу вглядывался в звёздное небо, будто бы хотел его нарисовать. Но на бумаге появлялись, справа налево, витиеватые символы. Смуглый держал их ото всех в тайне, и Пятый тоже молчал.

Он и не задумывался, что даже если бы ему пришло в голову кому-то рассказать об этом, то он бы не смог — факт был хоть недавно, да свершившийся, а значит, упоминание о нём было табу.

Пришёл сезон дождей. Путники впали в немилость высших сил, и небо обрушивалось на них. Ливень лил день и ночь, и на следующий день лил так сильно – всё, что находилось на расстоянии вытянутой руки, становилось неразличимым.

Пятый брёл, держа пакет над головой, почти не чувствуя рук от холода и вспоминал, как его, маленького, по очереди несли под плащом мать и отец, укрывая от непогоды. Он помнил их лица в тени капюшонов, особенно лицо отца – тёмное в глубоких морщинах, как высеченный краснодеревщиком идол.

Потом прояснялось, и шли по щиколотку в жидкой грязи. Путь размывало.

В один из таких дней Пятый обнаружил мертвеца, рот которого был заполнен разбухшим языком. Ливень застал беднягу во сне, в невысокой пещере – находиться в ней можно было только согнувшись. Нашёл – и обыскал онемевшими руками. Деньги, размякшие бумажки, сунул в рукав.

— Пятый.

Он резко выпрямился и – что-то содрогнулось в голове – сел по пояс в туман, мокрыми кусками облепивший одежду. Ударился.

У выхода из пещеры сидел на корточках смуглый, перекрывая идущий снаружи серый свет. Пятый обмер. Деньги в рукаве жгли запястье. Приятель коротко кивнул себе за спину.

— Выйдем.

Они выбрались под оледеневшее небо, и Пятый почувствовал себя даже неприкаяннее, чем в проникнутой сырым трупным духом пещере. Приятель показал всей ладонью вперёд, и Пятый, напрягая глаза, разглядел вдалеке смутные огни.

— Сходим.

— В такую погоду? Заблудимся ведь.

— Поэтому и зову тебя с собой. Одному мне не справиться.

Пятый пересчитал в уме свои запасы и подумал, что чем-то может и поделиться.

— Скажи, что хочешь купить. Я дам тебе.

— Дело не в этом. Там может быть почта…

Глаза у приятеля блестели, как будто он был болен. Пятый рассердился.

— Что? Что такое почта? Идти туда – безумие, ты, видно, не в себе. Мы потеряем обратную дорогу и не сможем вернуться на Путь, а потом будет уже поздно. Поздно!

— Мне нужно, — настаивал смуглый. – Больше такой возможности не представится. Я боюсь, что не переживу сезон дождей.

— Прекрати. Ты даже насморк не подхватил, как другие.

— Мне постоянно холодно, и я никак не могу согреться, — тревожно промолвил смуглый, — совсем никак.

Против воли Пятый вспомнил человека с чёрным лицом утопленника, которого оставил в пещере, и потерял половину уверенности в собственной правоте.

— Может, сегодня удастся разжечь костёр.

— Нет, не выйдет, — безнадёжно ответил приятель. – Посмотри вокруг. Туман, сырость. Все спички испорчены.

Пятый согласился

Они действительно нашли почту, и смуглый опустил конверт в ящик с прорезью на боку. А на обратной дороге признался:

— Моя семья сошла с Пути.

Меньше всего Пятому хотелось выслушивать его откровения. Небо налилось угрожающей темнотой, срывался дождь, размывая ориентиры Пути – не заблудиться бы.

— Ты ведь понял меня? Не умерли, а просто оставили Путь…

«Просто, — подумал Пятый, — ничего себе просто». Но воспринял это как-то безразлично. В последний месяц ему всё время грозило захлебнуться во сне, погибнуть от переохлаждения или удара молнии, и он нечеловечески устал.

— Я знаю адрес. Отправляю им письма. Хочу, чтобы они меня помнили. Ты ведь никому не скажешь?

Вместо ответа Пятый рассказал, как остался один и едва не погиб в пустыне, и обо всём, что было до того, как он вернулся на Путь, тоже. Теперь они находились в равном положении, оба нарушили правила – рассказали о том, что уже прошло.

— Не грусти о ней. Плохая женщина. Такие не спасаются.

Пятый остановился. Первые крупные капли дождя разбились об голову и леденяще стекли за шиворот.

— О чём ты говоришь? Ты не хуже меня знаешь, что будет с теми, кто не следует Пути. Они умрут и никогда не возродятся снова!

— Всё равно, развратная женщина – плохая, — повторил приятель.

— Да… пошёл ты! – выкрикнул Пятый и, натянув куртку на голову, прибавил шаг.

Надорвалась связь, которая готова была перейти в дружбу. В тот день он понял – иногда люди рассказывают о том, что хотели бы забыть.

***

Почва была цвета плоти, очень влажная, и хлюпала под ногами. Руины торчали на горизонте, как кариозные зубы из челюсти. Вкруг от них бурно произрастал всякий сор и лишай. Огонь удалось развести только с третьей попытки.

Ночью руины зажили. Что-то поднялось из их недр и разорвалось, грохоча, осыпая Млечный Путь цветными искрами. Поднявшись на локте, Пятый с интересом посмотрел в небеса и перевёл взгляд на руины, поймав себя на мысли, что они не так безжизненны, как казались.

— Куда ты? – с тревогой шепнул дежурный.

— Проверю, что там. Вдруг смогу что-нибудь купить?

— Не ходи, Пятый! Сгинешь! Там вырожденцы, вооружённые – слышишь, гром какой.

— Мне нужна новая обувь. Смотри, — Пятый поднял за шнурки пару кед и продемонстрировал стоптанные подошвы. – Я так долго не пройду.

Дежурный не ответил. Таращился с тупой укоризной во взоре. Желая его ободрить, Пятый разрешил:

— Если не вернусь, возьми мои вещи.

Он выбрал дом на отшибе и обследовал подъезды, стараясь держаться в тени. Нашёл целую, до самого чердака лестницу: повезло. Пятый поднялся на крышу и заслонил голову руками – над ним разорвался близкий, красивый и страшный сноп искр.

Чистый шум и восторг клокотали в небе. Пятый был ошеломлён.

Он не заметил, что на крыше не один. Не сразу услышал, когда его позвали по имени.

— Да Пятый же! – донеслось до него, судя по разочарованию в голосе, не в первый раз, и маленькая рука толкнула его в спину.

Пятый обернулся. Перед ним стояла она. Вырожденка, которая сохранила его вещи, уберегла его от обезвоживания и, наверное, спасла ему жизнь сколько-то лет назад.

— Не узнаёшь? – удивилась она.

— Почему, узнаю.

— Да? Кто же я в таком случае? Не по-омнишь.

Она посмотрела ему в глаза и, увидев в них что-то такое, понятное ей одной, развеселилась.

— Я не помню твоего имени, потому что никогда его не знал.

— Елена, — представила она.

— А я… А… откуда? Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Да ты сам говорил, пока был без сознания.

На Елене был трижды обвившийся вокруг запястья браслет из лунного металла и старинное платье в пол, местами истончившееся до полупрозрачности. Пятый с первого взгляда определил, что вещи ей не принадлежат. Им просто неоткуда было взяться в трупе города, над которым свирепствовали чёрные вихри.

Она перехватила его взгляд и погладила струящийся подол.

— Красивое, правда?

— Послушай, но… как ты здесь?..

— Меня привёз сюда один человек. Тот, который подарил мне это платье.

— Привёз? – переспросил сбитый с толку Пятый.

Задумавшись, она описала рукой окружность в воздухе.

— В общем… да, привёз.

Елена шагнула к краю крыши. Пятого настигло чувство, что сейчас она переступит линию горизонта и провалится туда, откуда так неожиданно всплыла на поверхность его жизни. Погибельное небытие на Пути было равносильно самоубийству.

Она обернулась, и её взгляд, соприкоснувшись с его лицом, был как удар молнии.

— Кто ты такое, чтобы осуждать меня? – зло бросила она. – Что ты понимаешь, сектант дремучий?

— Я не понимаю, о чём ты…

— Не понимаешь, — перебила она, — вот именно! А я хочу увидеть, что осталось от мира, а не гнить в дурацком городке, где мы с тобой впервые встретились.

— Ты как-то превратно истолковала мои слова, — старательно выговорил Пятый.

Что-то между ними сломалось. Говорили вроде об одном и том же, но в смутных друг для друга выражениях.

— Уходи!

Пятый попробовал возразить.

— Уходи, уходи, убирайся!

С её ресниц свисали спелые слёзы. Фейерверки давно утонули в ночном небе. Елена толкнула Пятого в грудь и убежала на своих высоких каблуках – к тому, кто привёз её сюда, наверное.

Нагнали многочисленную группу путников. С Пятым и товарищами их стало сто сорок семь.

Путь совпал с автострадой, и к нему стянулись уродливые машины на гусеничном ходу – сотрясали землю, ползли, поводя длинными дырявыми рылами. Пятый больше не чувствовал себя в безопасности. По обе стороны от автострады расстилалось голое полотно. Земля здесь не родила, и идти, спать, справлять естественные потребности приходилось под железным надзором.

Женщины придерживались обочины. Когда на Путь падали сумерки, они прыгали машинам в пасть. Возвращались заплаканными и зачастую с пустыми руками. Но иногда приносили воду, деньги.

Спустя несколько недель Путь круто сворачивал. Окаменевшие от времени следы уводили на запад от автострады. Машины собрались вместе, как вороньё, одновременно плюнули в небо чем-то гремучим и ушли в противоположном направлении.

Весной стали у речки. Не они первые: лагерь растянулся на километр вдоль устья.

Ниже по течению мылись, выше – брали воду. Жарилось, парилось, плыли по воздуху запахи съестного и щекотали нос. Путник в арафатке цвета хаки развернул бартер.

— Тайные тропы, секретные пути-дороги, — тряс распотрошённым автомобильным атласом.

Пятый увидел россыпь мемориумов в хрустальной утятнице и в негодовании отошёл.

И всё-таки настроение было лёгкое и праздничное, как шифоновый шарф. Никогда раньше он не видел столько людей одновременно, а встретив – сразу полюбил их всех. Его одиночество кануло в толпу.

К Пятому привязалась женщина, молодая и красивая увядающей красотой, будто пепельная роза на третий день после того, как её срезали. Она рассказывала, что высшие силы наносят Путь на руки каждого человека при рождении. Брала его ладонь и водила пальцем по линиям жизни, судьбы и любви.

У неё были пастельные веснушки и заразительный смех. Вырожденка Елена ушла на дно души Пятого и казалась даже не сном, а теряющим очертания воспоминанием о том, что когда-то что-то такое приснилось…

Смуглого уличили в родственных связях вне Пути. Его изгнали, разорили вещмешок и пустили тушь на татуировки: «Дорогу осилит идущий» и многочисленные знаки Анкх.

«Нам не по Пути, — подумал Пятый, и на секунду безумно показалось, что он слышит рассудительный голос отца. – Они оставляют на теле материальные свидетельства своих помыслов».

Он нашёл приятеля низко по реке, дальше даже, чем там, где кто-то бесстыжий купался голышом. Смуглый выглядел безвозвратно потерявшим себя.

— Уходи, — заявил он и посмотрел на Пятого так, будто не узнавал. Как будто гвоздями прибил его к месту этим взглядом. – Мне тут не нужны ты и твоя жалость.

— Я просто хотел сказать – они несправедливо обошлись с тобой. Обвинили в том, что ты нарушил правила Пути, а сами их давно не соблюдают. А то, что вещи у тебя отобрали – самый настоящий разбой.

— Ты так считаешь? – Приятель сплюнул в грязные воды. – Так пойди и скажи им, если такой умный.

Когда все заснули, Пятый собрал вещи и нашёл укрытие меж валунов на вершине холма, откуда мог наблюдать, что происходит у реки. Он торопился остаться в одиночестве и не нашёл свою увядающую розу, прежде чем уйти.

Спал плохо – снились звуки войны, которой он никогда не видел.

Наутро все люди под холмом были мертвы.

Не веря своим глазам, Пятый спустился из укрытия. Грандиозное умерщвление произошло там.

Было туманно, как в сезон дождей, и из тумана вставали тела. Вязкий воздух пахнул кровью и порохом. Только речные переливы нарушали тишину. Пятый наклонился, пальцы встретили чьё-то плечо.

— Эй, — шёпотом позвал он. – Вставай. Вставай же!

Он завалил тело на спину, теребя. Показалась прореха в груди, через которую вытекла жизнь этого человека. Остались перебитые кости и взявшаяся коркой кровь там, где когда-то помещалась душа.

Пятый вскочил на ноги и вытер ладонь об одежду, не отдавая себе в том отчёта. Пошёл дальше, не пытаясь никого узнать. Когда погибших стало так много, что шагу некуда было ступить, он, пересилив себя, начал их обыскивать.

Деньги, скомканные бумажки, падали в карман. Пятый ощутил шевеление. Взгляд разбился о лицо парня, склонившегося напротив. Туман сыграл с ними шутку – оба обыскивали одного мертвеца.

Радость, которая взметнулась из глубин существа – кто-то ещё выжил! – каменно рухнула обратно, подняв волну недоброго предчувствия. Оно подсказывало, что парень – вручную вышитая на рукаве саранча, половина лица увешана лунным металлом: ухо, бровь, губы, — путником не был.

Он поднял глаза и обнаружил присутствие Пятого. Смотрел с вызовом, как дикий, но не представляющий опасности зверёк. Он высокомерно встал и застегнул карманы, не отводя взгляда, а потом – бросился бежать.

Пятого будто разбудили в середине напряжённого сна, навеянного рекой, туманом, замешательством. Перепрыгнув через тело, он побежал за парнем. Настиг, опрокинул за капюшон на землю.

— Отпусти!

Пятый встряхнул его за горло, и тот захрипел и забулькал:

— Хуже. Будет. Я не один! Пусти.

— Так это вы сделали? Вы всех убили?!

— Это военные.

Парень опустил ресницы, из-под который так и рвалось чёрное отчаяние. Вероятно, решил, что путник сошёл с ума.

Пятый не понял его и потому сомневался в его непричастности. Что за военные, вырожденцы? Те длиннорылые машины?

— Мы пришли только взять деньги. Я их видел, — предпринял ещё одну вялую попытку мародёр. – Видел военных.

— Видел и ничего не сделал? Смотрел, как…

— Мы все смотрели.

И тут верх и низ поменялись местами. Заложило уши. Пятого отодрали от земли, где он вдруг оказался, и били, били. Зрение стало периферийным, окрасилось в тревожные оттенки и уплыло вбок.

…Когда он очнулся (надо полагать, это было одолжение, что он вообще пришёл в себя), никого рядом не было. Даже туман ушёл, и мародёры ушли, забрав с собой всё, что могли унести. Пятый долго отстирывал свою одежду в реке.

***

Послали мальчика разведать Путь. Вернувшись, он сообщил: над лежащим за пустынью городом ходят чёрные вихри. Так звучала плохая новость. Хорошая заключалась в том, что по-над городом, в относительной безопасности от вихрей расположен гипермаркет.

Пятый почувствовал себя так, будто сердце было подвешено на трепещущей кровавой нитке, которая теперь оборвалась.

Тем же вечером он оставил очередных попутчиков. Его не пытались остановить – знали, что он дважды выжил, оставшись в одиночестве и безо всего, а значит, Путь к нему благоволил.

Знали бы они, что это была та самая пустынь, в которой Пятый когда-то едва не погиб. Тот самый город, из которого Елена вывела его на Путь. Тот самый гипермаркет, что являлся отправной точкой его воспоминаний. Обветшалый атлас автомобильных дорог стоял на том же месте, и в нём не хватало страниц.

— Вы что-то хотели?

В голове билось: почему? Почему? Он всё делал правильно, не оглядывался назад и следовал Пути, так отчего тот приводил его в мёртвый город, которому не суждено возродиться снова, но не к цели!

— Молодой человек, вам подсказать что-нибудь?

Вырожденка за кассой смотрела так, будто Пятый вызывал у неё нетерпение и раздражение, с которыми она, впрочем смирилась.

— Где мне найти Елену? – ответил он первое, что пришло на ум.

Кассир молчала, созерцая атлас автомобильных дорог, который он всё ещё держал в руках. Пятый вернул атлас на стенд, к просроченным газетам, и сделал движение к выходу. Тогда она закрыла кассу и удалилась, невнятно попросив его подождать, что ли.

Надо уходить, сказал себе Пятый. Хватит и того, что он украдкой разделил с Еленой впечатления о фейерверке, ради которых её увёз из города другой мужчина. Но почему-то не двигался с места.

Кассир о чём-то сказала девушке, которая раскладывала товары на полках. Та оглянулась. Блеснул браслет из лунного металла, когда она подняла руку, чтобы убрать волосы с лица, и рукав съехал к локтю.

Это была она. Улыбка вышла, как скомканный тетрадный лист. Заблудившийся на Пути Пятый, наверное, выглядел не лучше. Они стали руинами себя прежних, мёртвыми городами, в которых ещё продолжалась какая-то жизнь, но только для того, что угаснуть и никогда не возродиться снова, и чёрные вихри мыслей омрачили чело Елены.

— Здравствуй, Пятый, — подошла она к нему. И запросто предложила: — Пошли ко мне.

И они вернулись в квартиру, которую покинули годы назад раскалённой ночью.

— Он меня бросил, — рассказывала Елена. – Сказал, он серьёзный человек, из временного правительства, а я кто… Подарки не забрал. Только их почти все пришлось продать по пути домой. Шла и задыхалась от страха, особенно ночью – ничего ведь вокруг нет, а такое чувство, будто кто-то наблюдает. Особенно там, где мы с тобой смотрели фейерверк – там ведь постоянно мародёры околачиваются, а обойти это место я не могла, боялась заблудиться.

Она прервалась и взяла сигареты из музыкальной шкатулки, которая не издала ни одной ноты, и закурила.

— Оставайся насовсем, — серьёзно сказала она, положив руку Пятому на плечо.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь.

Елена отпустила его и прислонилась щекой к размазанному по оконному стеклу Млечному Пути.

— За время моего знакомства с тем человеком я немного вникла в концепцию вашей секты. Она заключается в том, чтобы избежать надвигающегося апокалипсиса. Он имеет техногенное происхождение и непрерывно движется в одном и том же направлении, уничтожая всё, что попадается на пути. Путники убегают от него – в рай, я правильно понимаю?

— Я всегда шёл только вперёд.

— Солнце постоянно вставало и садилось в одном и том же направлении относительно тебя? Самая яркая звезда каждую ночь была прямо перед тобой?

Он молчал.

Сигарета изошла дымом, и Елена уронила её в пепельницу, так и не затянувшись.

— Почему путники за пятьдесят лет так и не вышли к океану? Почему ты снова здесь, если Путь ведёт только вперёд? Когда идёшь прямо, невозможно вернуться назад…

— Я до сих пор жив, — ответил Пятый, — значит, иду в правильном направлении.

Пятый подсчитал прожитые года. Их количество приближалось к тридцати. Это втрое меньше лет, чем старику.

Путешествовали впятером: старик, некрасивая женщина и трое молодых людей. Старик был хрупок, как худая охапка дров для костра – три-четыре перевязанные тряпкой ветки. Так и кости старика представляли собой неустойчивую конструкцию – вот-вот перестанут держаться друг друга. Большую часть времени он проводил в бреду, закатив под веки затянутые плёнкой радужки глаз.

— Путь и путы суть родственные понятия, — провозглашал он, например.

Пятый вспоминал своих первых попутчиков. Те прогнали бы старика после первого же подобного высказывания. А они не бросали – вели по Пути, поддерживая под руки, а женщина преданно за ним ухаживала.

— Мародёр – промежуточное звено между вырожденцем и человеком, — галлюцинировал старик.

Случались у него и ясные дни. В один из таких дней он научил Пятого пользоваться мемориумом – стирать прежнее воспоминание и записывать свежее. Когда ошалелый Пятый воззвал к его совести и напомнил о сакральном значении той самой изначальной записи, старик загримасничал выразительно.

— Слушай умного человека. Скоро я умру, так что тебе неоткуда будет это узнать.

— Что вы такое говорите!

— Сынок, — перебил старый человек, — мне восемьдесят семь лет, я устал и хочу так или иначе завершить Путь. Хотя какой ты мне сынок, слишком глуп. Сакральное значение у него… Как рвануло, все бросились кто куда, вытаращив глаза – те, кому удалось выжить конечно. И слух прошёл, что где-то там – спасаются. Вот что представляет собой Путь.

— Это не слух.

— Попробуй разберись за давностью лет. Тем более, эти постарались. Засекретили всё, что было известно о так называемом спасении.

— Кто – эти? – понизил голос Пятый.

— Они называли себя временным правительством. Есть такая категория людей, которые и из вооружённого конфликта извлекут выгоду. Что ты так смотришь? Не думал же ты, что всё это время мы жрали консервы и пользовались деньгами пятидесятилетней давности? Нет, дружочек, жизнь продолжается.

— Ну и зачем вы здесь, — не очень вежливо ответил Пятый, — раз ничего святого в Пути не видите, а жизнь продолжается.

— Так то паршивая жизнь, — удивился его наивности старик. – Цивилизация пришла в упадок. Как говорится, погибнет и никогда не возродится снова. Нищета, последствия эти – вихри, радиация. На Пути хотя бы остаётся надежда, что спасёшься.

На листе нелинованной бумаги Пятый собрал известные ему буквы во фразу: «Я почти у цели», запечатал его в конверт вместе со всем тем, брошенным на дно мемориума, что помнил о Елене, отнёс на почту и отправил в мёртвый город.

Если бы Пятый не помнил, как над затерявшимися в сорной зелени руинами разрывался фейерверк, он бы не подумал, что они обитаемы. Восходящее солнце кралось в разные стороны за его спиной на послднем отрезке Пути, а с тех пор, как он свернул, обнадёживающе садилось в одном и том же месте.

Он выбрал ту самую крышу, затаился и наблюдал два дня, пока не добился доказательств и подробностей человеческого присутствия. Возможность представилась в лице мародёра в марлевой повязке, в одиночестве забредшего в оканчивающийся тупиком переулок. Наверное, у него там был тайник.

Пятый почти бегом преодолел десять лестничных пролётов и свернул за ним. Натянутая душа вибрировала.

Никого.

Пятый заглянул в один подъезд, в следующий – повяло сезоном дождей из зарешёченного подвала. Разомкнутый замок висел на лестничных перилах. У самой двери в старательно организованном беспорядке валялся строительный мусор.

Мародёр остановился на пороге. Был он тонкокостный и какой-то куцый. Серое пятно на марлевой повязке, над ней – обиженные глаза, в которых читалась, что вся эта ситуация не должна была произойти с ним.

— Спускайся, — велел Пятый. – Иначе я тебя сброшу вниз.

— Хорошо, — закивал тот.

— И не торопись.

— Хорошо.

— И сними эту тряпку, я тебя плохо слышу.

Мародёр задёргал марлевый узел на затылке и сунул повязку в задний карман брюк. Пятый почувствовал укол узнавания.

Сошли.

Подвал ломился от консервов, свечей, таблеток без упаковки, ссыпанных в жестянки из-под кофе. Был даже газовый кипятильник и бритва на батарейках.

— Моя сокровищница, — мародёр обвёл подвал остановившимся взглядом.

— И ради этого ты живёшь? – презрительно спросил Пятый. – Чтобы делать запасы, которые ты за целую жизнь не успеешь израсходовать?

— Бери, что хочешь. Только уходи.

На этот раз ощущение ранее виденного достигло цели. Перед глазами встали саранча на рукаве и лунный металл в коже.

— Не бей меня! – крикнул мародёр, перехватив взгляд Пятого на свою левую бровь и левое ухо, где виднелись крестообразные побелевшие отметины.

И скинул руки к голове, защищаясь. Пакет, который он держал в руках, упал, что-то там разбилось, потекло… Пятый провёл глазами жидкость, тоненько убегающую к ступеням.

— Я ничего тебе не сделаю, — ответил он, — если расскажешь всё, что знаешь о Пути. Что слышал о Пути от вырожденцев. Соврёшь – убью.

— Что ты хочешь узнать?

— О цели Пути. О спасении.

— Я слышал от военных, что это называется пространственно-временная аномалия. Я ничего в этом не понимаю, честно говоря…

— Тебе и не надо. Рассказывай.

— Говорят, в первые часы после катастрофы воздух как-то… раздвинулся, и из него хлынул яркий свет. Так описывали происшествие очевидцы. Все они давно мертвы, естественно. Временное правительство не хотело, чтобы эта информация распространялась.

— Почему?

— Не знаю. Нет, правда, — заторопился мародёр. – Аномалию долгое время изучали, тем более, её продолжали наблюдать. В последний раз – семь лет назад, у реки. Ты же был там! Ты… видел?

— Нет.

— И я нет, — пожаловался мародёр. Лицо выражало не очень благородное сожаление – будто ускользнула возможность украсть крупную сумму денег, а он её упустил. – Религиозную подоплёку привнесли искусственно, и знаешь, что в итоге выяснилось? Что эта, ну, аномалия – открывается только перед теми, кто следует Пути. Кто верит в то, что было навязано со стороны, чтобы, не знаю, запутать. Жаль, что я её не увидел. Наверное, там действительно спасение.

Я не доверяю ему, решил Пятый. Предопределённость Пути была записана на небесах. Путь подарил Пятого его родителям и дважды уводил его от смерти.

— И что надо делать для того, чтобы увидеть эту аномалию?

— Следовать Пути, — искренне ответил мародёр. Левое веко и белый крест шрама над ним свело нервным тиком. – Не оглядываться назад. И спасёшься.

Круг замкнулся.

***

Прошло ещё сколько-то дней, месяцев, лет. Пятый не вёл им счёта. С очередным сезоном дождей наступила осень его жизни. Сняв с головы три опавших волоса, он обнаружил, что они потеряли цвет.

И Путь изменился, в прямо смысле, до неузнаваемости. Пятый утратил способности распознавать штрих-коды и предугадывать, что ждёт за поворотом. Еда, которую он покупал, оказывалась забродившей, а выбранные попутчики – мелкими мошенниками. Он поднимал глаза к небу, а оно было затянуто облаками. И мемориум матери не мог зарядить Пятого движущей силой, потому что он от него избавился.

Примерно так обстояли дела, когда он неожиданно для себя вышел к мёртвому городу, замер, узнав, гадая, сжалился ли Путь или решил добить.

Елена курила на крыльце гипермаркета. Пятый увидел мелкие морщины у её глаз, и ему захотелось сбросить их с её лица, как паутину.

Он видел её в пятый раз. Девочка в балетной пачке, девушка в довоенном вечернем платье, женщина, заслоняющая кончик сигареты от ветра, которая умрёт и никогда не возродится снова. Вместо приветствия она спросила:

— Достиг своей цели? – спросила она вместо приветствия.

— Моя цель – это ты.

— А я ведь знала, что ты придёшь сегодня. Даже написала заявление на увольнение. Пошли, я докажу тебе.

У неё дома был накрыт стол на двоих, и больше ничего, даже сломанной музыкальной шкатулки на подоконнике. И на кровати стояла собранная дорожная сумка, из которой выпал рукав тёплой куртки. Елена уложила его внутрь и застегнула молнию.