Талька вынырнула из глубокого сна, как из омута. Только не в ясный улыбчивый день, а в тёмную избу, на полати, в груду овечьих шкур. Рядом сопел братишка Талёк. Внизу, возле окна, навалившись грудью на стол, спала мама. Видать, присела отдохнуть, и её сморила усталость.
— Кха, кха … ох … кха … — раздалось из-за занавески. — Доча … Ох … моченьки нету …
Это помирала бабка Эльда. Днём лежала молча и неподвижно, а при лунном свете стонала и охала. Колыхалась плотная тряпка, будто кто сорвать хотел. Но Талька знала: бабка даже встать не может. Высохли ноги, когда близняшки на свет появились. Соседки шептались: Эльда из-за них недвижной сделалась. Своё здоровье отдала, чтобы жизнь в мёртворожденных вдохнуть.

Вчера вечером, наевшись каши, они решили бабку накормить. Думали, поест и охать ночью не будет. Взяли длинную ложку, которой мама щи мешала, зачерпнули сытную горку пшена и подкрались к занавескам.
— Талька, а почему бабушка днём спит, а ночью плачет?
Худенький, болезненный мальчик обращался к сестре, как старшей.
— Не знаю, — Талька локтем отодвинула полотно.
— Фу, чем пахнет? — отшатнулся Талёк. — Может, под лежанкой соседкина кошка сдохла?
— Она же весной потерялась, не помнишь, что ли? Ну, чего встал? Раздвигай занавеску со своей стороны.
Талёк сморщился, но послушался.
Звякнули металлические кольца, и розоватый вечер проник в затхлые сумерки бабкиного убежища.
На подушке, серой, как придорожная пыль, косматая голова.
Зеленоватый плесневелый налёт бугрится на лбу.
В чёрном провале рта посинелый язык.
Полусомкнутые веки в тяжах бурого гноя.
— Она …она живая? Талька, бабка-то живая … или померла?
— Маму надо звать, Талёк. Мама … — хотела закричать, но прошептала девочка. — Пойдём отсюда …
А как идти, если ноги будто в пол вросли?

За окном ветер в яблоневых ветках запутался. Зашуршал листвой, рванулся в небо и собрал тучи в сумрачные громады. Сразу потемнело и поскучнело на улице. В избу неожиданно для этого часа ночь прокралась. Бабкин угол будто шапкой накрыли.
Не успели ребятишки отпрянуть, как пошевелилась Эльда.
Вспучилось одеяло, с шорохом на пол упало.
Замерцали красноватые огоньки — это бабка на них посмотрела.
Выпала ложка из Талькиных рук.
Тоненько Талёк заплакал.
Сестра его к себе прижала, косыночкой от бабкиного взгляда прикрыла.
Кхм … кхм … — раздалось привычное.
— Бабушка, мы думали … — Талька от страха запнулась, но собралась с силами: — Думали, померла ты … Каши вот принесли … А мамы нет …
Поняла девочка, что говорит неладно, но остановиться не смогла:
— Ты, бабушка, лежи, а мы сейчас уйдём, мешать не будем.
— Кхм … руку … руку дай … — проскрипела из темноты бабка.
— Встать хочешь? Нельзя тебе. А то я водички принесу?
— Руку дай! Ру-у-ку! — вдруг истошно закричала старуха.
И сразу закачалась, заходила ходуном занавеска.

Хлопнула дверь, это мама пришла. Рванулась к ребятишкам, но подойти не смогла — словно сильный встречный ветер остановил. Закрылась рукой, к столу подошла. Свечу зажгла. И от огонька, хиленького и робкого, который больше чадил, чем светил, успокоилось всё в избе. Опали вздувшиеся занавески, потускнели страшные бабкины глаза. Уже не выла старуха, а едва слышно сипела:
— … у … дай … руку …

Мама детей оттолкнула и задёрнула угол. Ох, и досталось же близняшкам!
Тальке — по щекастой мордашке, брату — веником по тощему заду. Забился он за печку и тихонько хныкал. А сестрица подобрала брошенный мамой веник и аккуратно в угол поставила. Подошла к женщине, горестно лицо закрывшей, и прямо спросила:
— За что, мамонька? Мы бабушку покормить хотели. Думали, от голода она по ночам стонет. Ты ей раньше каши и молока давала. А теперь нет …
— А теперь не нужна ей каша! — выкрикнула Ирма. — Не ест она. Понимаешь? Не ест!
— Почему? — только и могла вымолвить дочка.
— Умерла потому что … — женщина высморкалась в угол косынки. — Третий месяц уже … Вы тогда щавель у реки искали. А я у коров чистила. Захожу — она на полу у лавки лежит. Остыла …

Ирмины плечи затряслись от рыданий. Она села на лавку, прижала к сердцу плотную и рослую дочку. Уткнулась в кудрявую макушку, будто золотыми стружками обсыпанную, запричитала:
— Нет мне прощения, мамонька. Не проводила тебя, не упокоила. Не отблагодарила за счастье своё — деток маленьких.
Талька тоже хотела заплакать, но не получилось. Уж больно диковинными мамонькины речи показались. Тихонько отстранилась, взяла тяжеленный табурет и напротив села — рассказывай. Талёк из-за печки выскользнул, в ногах у Ирмы устроился.

Женщина долго крепилась, скрыть свою муку от детей хотела. Людям объяснила: больна Хранительница, восприемника ждёт. И замер Край в ожидании освобождения Эльды. Сама судьба должна нового Хранителя к её одру привести.

— Землю нашу, Благословленный Край, Река и Гора охраняют. Созданы они первородным Огнём и Водой неприступными: до заснеженной вершины не добраться, по мёртвым водам не проплыть. Законы Края Хозяйка блюдёт, в её руках — страшные, огромные силы. Умом не понять.
— А кто-нибудь Хозяйку видел? — спросила любопытная девочка.
Ирма поперхнулась, за грудь схватилась. Потом собралась с силами:
— Не знаю. Разве расскажут о таком? Только Хранителям позволено обращаться к Хозяйке …
— Значит, мы в Краю, как в западне? — другой раз перебила Талька. Знала: сегодня можно.
Даже мёртвая Эльда в своём углу непривычно молчала.
— Раз в три года пропускает Гора странников. Сама их зовёт. Иные погибнут, в каменюки превратятся. Видели на вершине огромную лиственницу? Говорят, сама Хозяйка на страже стоит …
— А что за Горой? — раздался тоненький Тальков голос.
Мать лёгонькие, как пёрышки, кудряшки тяжёлой ладонью пригладила.
— Там страшный, тяжёлый мир. Не по нашим законам живут. Вот растёт у Волчьего ручья доля-не-доля. С одной стороны лист мягкий, пушистый. Приложишь к щеке — греет ласково. С другой — холодный и жёсткий, как рыбья чешуя. А разделяет их грань — с острыми колючками. Так и наша Гора — грань двум разным мирам.
— Вырасту, попробую Гору перейти. Посмотрю, что там делается, — решила Талька.
Мать грустно на неё посмотрела, промолчала. Вздохнула: вспомнился отец ребятишек. Потом продолжила:
— Может, и уйдёшь. Только знать нужно, что вернуться нельзя. Благословленная земля у человека всегда одна, как единственной мать бывает. Дважды ещё никого не рожали. Странники, что до нас добираются, долго не живут. Помирают от Серой немощи. А о тех, кто о нас покинул, никогда вестей не бывает.
Снова надолго замолчала Ирма. Знать бы, что с отцом её детей случилось. Нашёл ли то, что искал, ради чего семью покинул. Не простилась она с ним, родовыми муками маялась. В памяти только два синих мёртвых комочка на простынке и собственный дикий вопль:
— Не-е-ет!
Когда очнулась, в руках близняшки шевелились, крохотные ротики грудь искали. А на полу — обезножившая Эльда. Не подпускала потом детей к себе — может, полюбить боялась, закон помня. Берёшь — отдай … Или что-то страшное, вроде цены за спасение детей, утаила. Хотела свою вину с собой унести …
— А почему бабушка разговаривает? Кричит и стонет, как живая? Ты же говорила, мёртвым не больно? — порушила тишину Талька.
— Потому что не упокоена в Роще Предков. Не вернулась в землю, из которой пришла.
Девочка даже завертелась на табурете. Подумать только: три месяца они не спят из-за воплей неживой старухи!
— Так давай похороним её!
— Нельзя, доченька. Сила и знания Эльды должны к кому-то из жителей Края перейти. Ждём нового Хранителя. Он будет сердцем и совестью нашей земли. Учить и лечить будет. Мирить и судить. От своего откажется ради общего.
— А если не откажется?
— Сынок, как свечка горит? Пламя её поедает тихонько. А если с двух концов поджечь? Быстро сгорит. Так и мамонька моя …
— Непонятно про свечку-то, — сказала Талька. — А как Хранителем стать?
— Это невозможно. Благословленный Край сам выберет. А теперь — быстро на печку!

Присела Ирма к столу и застыла в тяжких раздумьях. Слышала она, как мать руку просила. Только чью? Талькину? Девочка вся в отца-странника. Или доходяги Талька?.. Сколько же ждать ещё освобождения?

Вспомнила Ирма материнский рассказ, как Хранительницей сиротка Эльда стала.

Выхаживала старая Зельда странника. Тяжелее других ему переход через Гору дался. Не потому, что страдал больше, просто умер не сразу. Разворотил ему горный холод бока, раздуло всего. Кровь сначала носом шла, потом изо рта хлынула. Почернелые пальцы мешок сжимали, мяли постоянно — тут ли? Дух нехороший пошёл, Хранительница ждать устала, когда мученик отойдёт. А он всё не умирал. Решила Зельда обмыть бедолагу, не дожидаясь последнего вздоха. Больной уже без сознания был, блуждал где-то в дальних краях, с кем-то на непонятном наречии разговаривал. Развязала тряпки на груди, распустила ворот рубахи. Глядь, а это женщина. Батюшки, да она же на сносях!

Кинулась к кузнецу за советом:
— Что делать-то? Не разродится пришлая.
Кузнец брови нахмурил:
— Как удалось бабе через Гору перейти? Не принимает она женщин. И не в одёжке дело.
— О чём думаешь, дурень? Перешла и перешла. Что делать?
— А что ты в таких случаях делаешь? Освобождай дитя от материнской утробы.
— Дитя-то я достану. А ну как оно выживет? Куда его нести? Кто наречёт и воспитает?
— Мне принесёшь. Среди моих пусть вырастет, — ответил отец пятерых дочерей.

Зельда вскрыла плоть женщины на последнем её вздохе, девочку вынула.
Как заверещала новорожденная, вздёрнулась материнская мёртвая рука с мешком.
В нём камешки потом Эльда нашла — прозрачные, но огнистые. На звёзды похожи. Велела их на Гору отнести и там оставить. Ни к чему им судьбу в Благословленном краю пытать — откуда да зачем. Посланцы вернулись едва живые, высоко подняться не смогли.

Отнесла Зельда девчонку кузнецу.
А через год Предки ему сразу двух сыновей послали.
Маленькая Эльда дневала и ночевала у свой спасительницы. Хвостиком за ней ходила.
Только однажды вспыхнула ни с того ни с сего Зельдина изба.
Пламя в небо с гулом рвалось, а из избы крик:
— Ру-у-ку!
Толпа быстро стянулась на пожар, но никто не пошевелился.
Маленькой шустрой мышкой скользнула Эльда в огонь .
Пожар угас так же внезапно, как начался. А из обугленного остова избы вышла невредимой Хранительница Эльда.

***
Талька перебрала события дня, как пёстрые речные камешки, и стала размышлять. Не всё ей мама рассказала. И узнать не у кого. Кроме бабки. Опасно это, Талька не дурочка. И братик её не помощник. Девочка бережно поправила одеяло, которое щекотало мальчику нос.

Слезла по лесенке с полатей, к маме подошла. Крепко заснула Ирма, намаялась за три месяца. И вся изба точно в сон провалилась. Яркий лунный свет расплылся белёсым туманом. В бабкином углу тихо. Страшно. Талька с ноги на ногу переступить побоялась, так и стояла возле спящей матери.

Вдруг ночной мрак шевельнулся, и выплыла из него угольная тень.
Словно злой зимний ветер Талькино лицо обдул, губы заморозил.
Тень к двери скользнула и растаяла.
Остался на запятнанном луной полу след, будто землю просыпали …
Тень удалилась, и сразу посветлело в избе. Засеребрились за окном яблоневые листья в ночной росе, сочные лунные блики по стенам заиграли. Повеселела Талька и смело к занавеске шагнула. Отдёрнула одним взмахом …
Пуста лежанка, даже тюфяка нет.
Талька обессилела разом. Куда бабка подевалась? Присела девочка на Эльдино ложе и призадумалась. Потом заметила, что босые ноги что-то колет. Глядь, а они все в чёрной земле. Кто же это в их чистую избу земли натащил? Растёрла ногой мелкие комочки и поняла: Эльда свой срок на земле переходила, вот и стала в землю превращаться. А вдруг да рассыплется где-нибудь грудой чернозёма, развеет его ветер, дождь размоет. А как же Благословленный Край? Вдруг Эльда никому свой дар передать не успеет? Ох, как пожалела девочка, что не знала этого раньше! Сразу бы бабке руку протянула. А теперь Эльду, или что там от неё осталось, в ночной темноте искать нужно.

Девочка решительно из избы вышла. Даже на маму не оглянулась, к братику не подошла. Бывает такое с теми, кого судьба в дорогу зовёт.

Сонная тишина плыла над миром. Прозрачная дымка омывала стволы яблонь и стекала вниз к Волчьему Ручью. На востоке пылали снега неприступной Горы. Одинокая гигантская лиственница, как безмолвный, но грозный страж, чернела на их величественной белизне. Ноги сами понесли Тальку по росистому сиянию травы к бурливой воде. Рубашка вымокла и налипла на ноги. Полёвка, такая мягкая в лунном свете, колола и резала ступни. Бежала девочка и не слышала, как хлопнула дверь избы, выпуская кого-то вслед за ней. И словно в его честь вдруг протяжно, печально и торжественно закричали ночные птицы.

На берегу Ручья ветер трепал высокую чёрную фигуру. Клубящимся дымом таяли в воздухе призрачные волосы, рассыпалась пылью смертная рубаха. Талька перевела дух и крикнула:
— Баба Эльда, вот моя рука!
Над Горой глухо расхохотался гром.
Ухнули совы на другом берегу Ручья.
Понёсся к луне страдальческий вой одинокого зверя.
Привидение задрожало, словно рассёк его на мелкие части неожиданно сильный и холодный ветер.
— Баба Эльда, не нужна моя рука, сердце возьми! Не уходи просто так! — Талька шагнула к призраку, но остановилась. Невидимая ледяная стена не пустила.
— Что же теперь будет? — прошептала отчаявшаяся девочка.
Что будет с Талькиной семьёй, с деревней в уютной горсти долины? С Благословленным Краем вообще? Эх, если б раньше знать …

— Я здесь … — раздался родной голос.
Это спешил к ней братишка. Штаны все в росе, на коленке — дыры. Кровь на ладонях. Расшибся, наверное, недотёпа. Лежал бы себе на полатях, нет, понесло его вслед за сестрой. Заболеет теперь заморыш. Как строгая и заботливая мать, хотела Талька братца погнать домой, в ласковое тепло избы, к неизменным при любой хвори жарким шкурам. Опять что-то не пустило.

А худенький, чуть ли не прозрачный Талёк, с вечными синяками под неяркими глазами, костлявыми плечами и кривоватыми ногами, мимо сестры прошёл, даже не поглядел. Ткнулся головёнкой в чёрную тень, и рухнула она на него, словно погребла под грудой сажи.

И тотчас первый алый луч прорезал предутреннюю мглу. Это Благословленный Край приветствовал нового Хранителя.