Горе! Горе! Крокодил
Солнце в небе проглотил!
(Корней Чуковский)

Гордей и Иван Ильич работали по д-генераторам. Было у них две машины, все чин-чинарем — автоматика, распределители, совмещенный пульт управления. По частоте выдавали до четырехсот герц, часов на десять бесперебойной работы, на охлаждение (охлаждали «воздушкой») потом где-то пару часиков уходило.

Соляры агрегаты жрали в избытке. Но это уж как водится…

Тем более, на соляру хватало — предприятие их кое-какие доходы собирало в ходе переездов по стране.

Они работали в передвижном цирке.

Гордей курил у Д-генератора, прислонившись спиной к высокому, облепленному грязью колесу.

Раздумывая, смотрел, как мерцают на фоне мглистого неба яркие огни гирлянд, карусели и чертового колеса. Вслушивался в заунывные рулады каллиопы, взрывы аплодисментов, восхищенный свист и ребячий хохот, с табачным дымом втягивал в себя запахи – прелого сена и навоза, опилок и леденцов, сахарной ваты и кислого пива.

Цирк давал на окраине Сиянска второе представление, громада шапито блистала яркими огнями – зелеными, красными, желтыми. Посетители тянулись мимо – усталые трудяги с женами, приодетые по случаю выходного дня, радостные детишки, парочки. Роняли в грязь семечковую лузгу, восхищенно присвистывали, грызли леденцы на палочке.

Во всех этих лицах мнилось Гордею что-то до боли родное, исконно-посконное. Недоверчиво-радостное. Привычную угрюмость черт на миг озарял отблеск хмельного упования – «авось, все как-нибудь обустроится».

Вот он, мой народ, подумал Гордей. Цирк заехал к вам на два вечера – попытаться развеселить вас, заморочить вам головы заспиртованными диковинами, веером карт Таро, человеком-змеей и бородатой женщиной. Пробудить вас от мрачного сна, в который погрузился мир с самого прихода Калиго.

Цирк приехал, чтоб посеять крупицы надежды.

Гордей спиной чувствовал легкую дрожь, вибрацию работающего генератора. За смехом, криками, трубным гласом слона, ревом трубы и звоном тарелок не слышал – но скорее угадывал уютный размеренный гул установки.

Он испытывал смущенную гордость от причастности к происходящему вокруг, ко всему этому пестроцветью огней, яркость которых обеспечивала доверенная ему машина.

Гордей был мастер. Он пускал по кабелям электричество и по-детски радовался, глядя на нарядные цирковые гирлянды, любуясь светом цветных лампочек. Красивые, как звезды из детских книжек. Гордею лампочки нравились больше, чем звезды.

Они были настоящие. Живые.

А Гордей просто делал свое дело. По возможности хорошо.

Он думал о том, что пестрая цирковая братия – акробаты и карлы, клоуны и дрессировщики экзотических зверюг, неохотно принимающие чужаков, и Иван Ильич, старший мастер-электрик, наставник — исписанный татуировками хмурый брюнет с испитым лицом, — когда-нибудь, наверное, они заменят Гордею семью…

Докурив, втоптал окурок папиросы в землю. Встал, спрятав в руки в карманы.

— Соединение через фланец напрямки? – раздалось из-за спины.

Гордей обернулся.

У переднего колеса, опершись плечом, стоял незнакомый старик с коротким ежиком седых волос, в драном свитере и клеенчатой хламиде.

Заметив замешательство на лице Гордея, подмигнул:

— Не робей, сынок. Я так, из любопытства… Так через фланец, а?

Гордей потер щеку, сказал:

— Через демпферную муфту.

— Стало быть, — отлепляясь от колеса, незнакомец продемонстрировал в улыбке золотую фиксу, – генератор с одним опорным подшипником?

— С одним.

Незнакомец покивал, глядя на огни чертового колеса. Затем протянул широкую ладонь.

— Я — Пономарев.

— Гордей…

Крепко ухватившись за руку, незнакомец задержал ее, не спеша выпускать. Слегка нахмурился, будто вспомнив что-то…

— А вы давно в Сиянске-то?

— Второй вечер.

— Стало быть… Про режим экономии энергоресурса-то слыхали? Что Комитет давеча ввел, а?

— Слыхали, как же, — ответствовал Гордей на полтона ниже. Ему стало не по себе.

Продолжая сжимать гордееву руку, старик приблизил свое лицо к нему и свистящим страшным шепотом добавил:

— А где счетчик, мля?!

Тут произошло разом несколько примечательных вещей.

Где-то на задворках цирковой стоянки хором взревели несколько грузовых чудовищ, вспыхнули яркие прожектора, завыла сирена.

На какой-то миг смолкло все, кроме рулад каллиопы и скрипа двигающихся по кругу карусельных козочек и морских коньков…

Затем раздался истошный женский визг.

На территорию, сминая рекламные щиты, срывая гирлянды и распугивая зрителей, понеслись выкрашенные в красно-желтый грузовики, из недр которых посыпались плечистые ребята в одинаковых белесых спецовках и защитных сварочных масках.

Голос, начисто лишенный эмоций и искаженный треском и шипением динамика, завел монотонное:

— Без паники, товарищи! Работает Аварийная служба! Это плановая проверка! Без паники, товарищи…

Пономарев рывком утянул Гордея за руку — куда-то вниз и влево, под колеса Д-генератора. Во тьму и грязь, насыщенную едкими запахами солярки и звериного помета.

Гордей попытался вырваться, что-то выкрикнуть, но ладонь нового знакомца зажала ему рот. Хватка у него была железная.

Оставалось только бессловесно наблюдать из-под машины,за черно-лоснящимися резиновыми сапогами аварийщиков, сосредоточенно чавкающими по направлению к шапито. Они скрылись из поля зрения. Из гомона голосов, детского плача, женских криков и матерной брани, воцарившихся у циркового шатра, послышались первые хлесткие щелчки электрошокеров.

— А теперь, — прошипел старик на ухо Гордею — Валим отсюда!

Они выскочили из-под Д-генератора, миновали кабельную катушку. Дальше были поросшие вялым сухостоем рельсы и смутно проступали в тумане силуэты каких-то окраинных лабазов.

Гордей задержался:

— А Иван Ильич? А ребята?!

— За мной, дурак!

Старик ухватил Гордея за шкирку, потянул через железнодорожные пути.

Со стороны покинутого Д-генератора к ним уже бежали. Аварийщики, пару раз хлопнув вслед из шокеров, спустили с поводков служебных гончих.

Несколько стремительных синюшных силуэтов с гортанными карканьем сорвались с места. У них были вывернутые трехпалые ноги, крупные головы на вытянутых пупырчатых шеях. Острые клювы распахнулись в голодном предвкушении.

Гордею про них рассказывал один пьяный цирковой посетитель. Они, мол, из Калиго вышли – как и прочие. Только энергетикам их удалось приручить.

— Синекуры!!! – завопил в ужасе Гордей.

— Сам вижу!

Старик вскинул руку, поведя рукавом в широким жестом сеятеля, рассыпал что-то. Синекуры, с размаху влетев в облако черной пыли, задохнулись кашлем, заверещали, вертясь на напряженных лапах, разрывая когтями землю.

Гордей со стариком миновали стены лабазов, поросшие плесенью и грибами, затем перебежали чахлую рощицу, заваленную битым стеклом и кирпичным крошевом. Протиснулись, цепляясь одеждой за выступающие гвозди и колючую проволоку, сквозь расшатанный штакетник.

Впереди был пустырь, окутанный туманом.

— Сто-о-ой!

Из тумана выступил кто-то щуплый, в телогрейке и ушанке — с перекошенным лицом, щербатым оскалом и клочковатой бородой.

— Гля, растратчики! – заголосил он, каким-то шестым чувством сразу уловив суть происходящего. – Держи-и-и!!!

Гордей еще увидел стремительной несущийся к его лицу приклад трехлинейки…

Затем наступила Калиго.

***

Никто уже толком не помнил, когда Калиго захватила небо страны.

В пыльных городских архивах, в заплесневелых подвалах районных администраций – быть может, где-то и сохранились отрывочные сведения.

Но кому это было интересно?

Мир разделился на «до» и «после». И на то, что было «до», всем было, по большому счету, наплевать.

Немудрено. Наступили вечные сумерки — надо было как-то крутиться. Обустраивать жизнь по-новому. Устраиваться.

***

Стальные звери прочесывали лес. Гудели, лязгали гусеницами, с астматическим сипением пускали к сумрачному небу клубы вонючего дыма. С хрустом подминали мелкие деревца, с треском сдирали твердыми бортами кору с тех деревьев, что покрупней.

Растянувшись широкой цепью, в свете прожекторов шли вооруженные шокерами аварийщики, в шлемах, в защитной резине поверх спецовок, скрывшие лица под забралами.

Уполномоченный Осипов простер ладонь, приказывая остановиться. Прихлебнул из шкалика, спрятал его во внутренний карман спецовки. Поманил к себе бригадира аварийщиков.

Бригадир был совсем еще мальчишка (Проклятая Калиго! Проклятый дефицит кадров!) – едва с институтской скамьи. Вместо усов под губой рыжий пух, глаза навыкате, щеки малиновые.

Осипову он не нравился:

— Никаких следов?

— Никак нет, товарищ уполномоченный.

— Ничерта толку от вас…

— Так точно!

Осипов смерил мальчишку внимательным взглядом. На лице у того не было и тени иронии. Бригадир однако почувствовал промашку, поспешил поправиться:

— Товарищ уполномоченный! Колхозники божились, что тут они хоронятся! Никуда гады не уйдут… Может, летунам отмашку, а?

— А серунам — не хочешь? – огрызнулся Осипов.

Бригадир оборвал себя на полуслове. «Глаза у него — прямо волчьи», подумал про уполномоченного.

— Сворачивай лавочку, — поморщился Осипов. – Заррраза, куда ж подевались они…. Ну, чего встал? Давай, командуй…

Мальчишка побежал к шеренге своих людей.

Осипов мрачно всматривался в лесную чащу. Лес тонул в сумерках. Весь мир тонул в сумерках. На эти мрачные земли юрисдикция Комитета Энергетики не распространялась. Это были владения Калиго.

С прищуром глядя во мрак, Осипов потянул носом. Будто принюхивался.

***

— Ну, оклемался?!

Гордей приоткрыл глаза. Кто-то настойчиво теребил его. Тянул, возвращая из Калиго в мир живых.

Возвращение было мучительным. Болело лицо. Болело все тело. Гордей пошевелил неверной рукой, потрогал себя распухшее за лицо. Поморщился.

— Где это мы?

Лицо Пономарева, с зажатой между тонкими губами незажженной папиросой, заслоняло мир, нависало, дыша луком и спиртом.

— В рюмочной, сынок. Из рюмочной выдачи нет.

Из цветных кругов проступил желтый кафель и силуэты похожих на поганки круглых столиков на тонких ножках. Барьер, за которым угадывалась массивная туша продавщицы в несвежем белом колпаке. Какие-то смутные личности по углам.

— Накати-ка! – Пономарев протягивал налитую до краев кружку.

Гордей сделал хороший глоток. Зажмурился, хватая ртом воздух.

— Хорош ершец, а?

События последнего вечера нагнали его, вызвав приступ головной боли. Цирк на окраине Сиянска, облава аварийщиков, спущенные с поводков синекуры, неведомо откуда взявшийся дед с трехлинейкой…

Гордей сделал повторный глоток, пытаясь как-то умять, скомпоновать настигающую реальность в чемодане восприятия:

— А Иван Ильич?! А ребята?!

— А что ребята? – удивился Пономарев, отставляя кружку. На верхней губе у него остались пенные усы. – Ребята за растрату энергоресурса будут привлечены к ответственности. В санаторий пойдут.

Гордей попятился от стола.

Пономарев оскалился:

— Да не сикайся. Видал я ваш генератор. Он одной соляры столько жрет – небось, не бедствуете. Даст твой начальник на лапу аварийщикам, и расстанутся с миром.

Он помолчал, чиркнув спичкой, раскурил папиросу, выдохнул дым:

— А вот Ильичу твоему не свезло. Электрик, как никак, человек с пониманием. С него и спрос двойной. Не подмажешь.

— И что же с ним будет? Выключат?? – в глазах предательски защипало.

— Какой выключат? Ты чего, у нас социализм же… Лечить будут.

— Как лечить?!

— А очень просто. Электричество – это ведь не только тепло и свет. Иногда это еще и лекарство.

— Кто такое вообще придумал?

— Как кто? Чекисты.

— Кто-о?

— Да ты, видать, совсем деревня… Проверяющие Комитета. Те, что счетчики «чекают». Они-то на вас глаз и положили. Еще в первый вечер… Кстати, сынок… слыхал историю про говорящую лампочку?

Гордей помотал головой.

— Нам ей в профучилище все уши прожужжали. Аж от зубов отскакивала!

— Так вы что же, тоже из них?!!

— Из кого?

— Из энергетиков!

— А то.

— Но почему тогда…?

— Почему из-под облавы вытянул?

Гордей кивнул.

— Так, — пожал плечами старик. — Жалко дурня.

Гордей потупил взор.

— В притче этой, — продолжил Пономарев, — один парняга разговорился с лампочкой. Решил выспросить у нее, что, да как, да откуда что берется? Почему, мол, от тебя свет? И вот пошел он, по ее совету, по проводам, по проводам… И вышел к электростанции. Там-то ему все и открылось.

— Вы это к чему?

— К тому, что у меня глаз наметанный. Талант у тебя, паря. Ты — прирожденный монтер, уж поверь моему опыту. Да только любой талант шлифовки требует. Учить тебя хочу.

Больно надо, подумал Гордей. Ишь, выискался какой, Учитель! От аварийщиков спас – это, положим, спасибо. Да только тут наши пути с тобой расхо…

— Да уж нет, — ухмыльнулся Пономарев. – Пожалуй, не разойдутся.

— Вы что же, и мысли читать можете?

— Да чего читать? Оно у тебя и так все на лбу написано… Ты вот про того парня лучше послушай, который с лампочкой говорил. Будешь слушать, не?

— Ну, буду.

— Ну вот, значит. Открыл он, что без электричества ничего не бывает – ни лампочки, ни кинематографа, ни пластинку послушать, ни фонарей на бульваре. А дают электричество кто? Известное дело, энергетики! Электричество им подчиняется, потому что ведают они физику с математикой. А иные аж Энергетический институт кончали. Смекаешь? А теперь сам рассуди, как тебе без подготовки с такой силищей тягаться…

— Мне? Тягаться?! Да я и в мыслях не…

— Ну-ну. Отрицать будешь? Не держал, мол, в мыслях? Ночами не раздумывал, а? Кому рассказывай, да не мне. Сам таким был. Был-был, да весь вышел. Возраст…

— Вы от меня чего хотите-то?

— Хочу, чтоб слушал, да не перебивал.

Гордей, сделав хороший глоток пива, приготовился слушать.

Пономарев понизил голос:

— Видал, как Председателя на портретах изображают?

— С трубкой?

— Вот именно, сынок. Только эти художники все напутали. Оно и понятно – кто ж их к настоящему Председателю допустит?! Все со слов… Со слов…

-Так у него что же, трубки нет?

— Есть, конечно. Только это не трубка… Это Главный Кабель.

***

Миром владеет Калиго. Единственные, кто в силах противостоять ей – Комитет по энергетике.

В центре Сиянска, в ярком свете прожекторов тянется ввысь свеча многоэтажного небоскреба. Его венчает статуя – простерший длань Великий Электрификатор.

Над башней висит дирижабль с баннером «Шире используйте электричество». От Башни кругами расходятся градирни — чудовищные конусы, исходящие густым паром.

Это – сердце цивилизованного мира, штаб-квартира Энергетического комитета.

Говорят, по медвежьим углам страны кочуют еще самопальные д-генераторы, деревенские самородки пытаются добывать электричество из мерзлой картошки, из мата и изоленты сооружают в подвалах динамо-машины…

Но закон – строг, а Комитет — бдит.

Следи за временем и материалом! Борись с порчей! Разгильдяям и прогульщикам – нет! Ударникам – да!

И главное — соблюдай экономию.

***

Гордея взяли на выходе из рюмочной. Прямо под проржавевшим стендом «Не туши водой электромоторы».

Посреди двора стоял желто-красный грузовичок аварийной службы. Рядом с ним — тип с неприятным землистым лицом, в длинном кожаном пальто и блестящих хромовых сапогах. Гордея это поразило. Насколько он успел заметить, в Сиянске верхом роскоши были -резиновые.

По бокам от типа были вооруженные шокерами армейцы в суконных шлемах со звездами и шинелях с «разговорами». Гордей был убежден, что все армейские на линии фронта – воюют с тварями, порожденными Калиго. А этих, стало быть, отвлекли. За ним прислали.

— Постой-ка, парень, — сказал тип в кожаном пальто. – Без паники. Аварийная служба. Плановая проверка.

Он постучал по стенке красно-желтого фургона. В зарешеченном окошке возникло испитое лицо Ивана Ильича.

— Он?

Завидев Гордея, Ильич поиграл бровями, приглядываясь. Радостно завопил сквозь окошко:

— Он! Он!

«Гад ты», — подумал Гордей.

— Проедемте с нами, — предложил тип с землистым лицом. – Моя фамилия Осипов. Уполномоченный Проверяющий Энергетического Комитета.

— С рюмочной выдачи нету, — поспешно вставил Гордей.

— Ишь, набрался. С рюмочной, положим, нет. Так ты и не в ней.

Армейские поспешно стащили Гордея со ступеней.

— За что??

— За нарушение режима экономии.

— Я просто делал свою работу!

— Чего-чего?

— Ну, я электрик. Даю людям тепло и свет. Я просто только это умею делать!

Осипов неприятно рассмеялся:

— Вот скажи, парень, у тебя есть мечта?

Гордей пожал плечами:

— На звезды хочу посмотреть.

Осипов невольно поднял взгляд вверх, в низкое сумрачное небо – владения Калиго.

— Ты хоть знаешь, что это такое?

— Видел картинки в книжках. В детстве.

— Ладно еще Пономарев, он на голову трехнутый, все никак не успокоится. Это все знают. Его лечить надо разрядами. А ты-то чего баламутишь?

— Вам не понять.

— А ты разъясни. Ишь, мечтатель.

— Вы на каждом углу говорите, что мы боремся с Калиго. А меня забираете за то, что свет давал.

— Ты так говоришь, будто это что-то плохое. А это, паря, диалектика. Смекаешь?

— Нет.

Осипов удовлетворенно кивнул:

— Я так и думал… — повернулся к армейским. — В машину его! Едем в санаторий.

***

В санатории Гордею больше всего понравились три вещи: красивый кафельный пол в шашечку бежево-кирпичных цветов, красочный плакат на стене, изображающий человека без кожи, и длинные ноги медсестры.

Все остальное совсем не понравилось.

Особенно пациенты в серых ночных рубашках, прогулочным шагом бродившие по двору, вокруг облупленной статуи Первого Электрификатора. Особенно их лица – довольные, радостные.

Медсестру с длинными ногами звали Глаша.

— Не робей, сокол, — посоветовала она, поправляя ремешки на гордеевой смирительной рубашке. – Товарищ вон твой тоже робел сначала. Дак мы его быстро вылечили.

— Иван Ильич мне не товарищ.

— Не серчай на него. Он тебе добра желает.

— Все вы так говорите.

— Ну, это правда же. Вы режим экономии нарушаете, электричество тратите. А оно могло бы пойти на нужды народа, на борьбу с Калиго.

— А говорят, что никакой Калиго нет. Вернее она есть, но ее сам Энергетический Комитет и напустил на нас. А теперь главний ихний сидит в башне у себя с Главным кабелем и соки из нас тянет.

— Это кто такое говорит? – заинтересовалась медсестра.

— Так. Люди говорят.

— Ладно, — медсестра отошла от кресла. – Сейчас доктор придет, поможет тебе.

— Мне-то помощь не нужна. Она вам нужна.

Медсестра нахмурилась.

— Не веришь?

Медсестра помотала головой.

— У меня вот мечта есть, — продолжал Гордей, вдохновляясь. – На звезды посмотреть хочу. Помнишь, как в книжках в детстве…

— Красивые.

— Если все получится — могли бы вместе на них посмотреть как-нибудь.

— С Башни комитетской, небось, всю страну видно.

— Родненькая, ты бы меня развязала, а?

***

Пономарев был на старом месте – в рюмочной. Покосился на вошедшего Гордея хмельным глазом, жестом пригласил за свой стол.

— Вернулся?

— Вернулся.

— Стало быть, не разошлись наши пути?

— Выходит так. Мне помощь нужна.

— Я научил тебя всему, что умею сам. Чем еще могу помочь?

— Вы говорили про Главный Кабель.

Пономарев приподнял клочковатые брови, поглядел по сторонам, понизил голос:

— Совсем сдурел?

— Как его уничтожить?

Пономарев прихлебнул, потащил из-за уха папиросу. Продул ее.

— Есть одна штуковина, — негромко сказал он. — Платиновый Кабелерез. Великий НУСК.

— Что еще за «нуск»?!

— Ножницы универсальные секторные кабельные… — тихо, но торжественно произнес Пономарев. – Резку меди осуществляют сечением до трех на четыреста, алюминий диаметром до двухсот. Ручной привод с храповым механизмом привода секторного режущего элемента. Оружие Судного дня, емтыть.

— Они мне нужны.

— Если у тебя получится, ты, сынок, станешь легендой.

— Я не ищу славы. Мне достаточно быть хорошим монтером.

— Да? А может, ты задумал разогнать Калиго и вернуть людям Свет, ммм? Задумал подарить людям свободу, которую они сами не в силах завоевать?

— Если люди не в силах освободить себя – сумею ли я? Я обычный человек.

— И ты думаешь, этого достаточно?

— Да.

— Хорошо. Я дам тебе НУСК. Но помни, это всего лишь оружие. С его помощью можно всего-навсего перерезать кабель. Пусть и самый Главный.

— Что ты хочешь этим сказать?

Пономарев приложил ладонь к сердцу:

— Вот где главное твое оружие, сынок. Помни это. И помни – с его помощью ты можешь одолеть одного председателя. Но это только полдела.

— Погоди-погоди… что значит «одного»? Есть еще и второй??

— Теперь есть, — сказал старик.

***

Улицы вокруг комитетской штаб-квартиры были безлюдны. От градирен тянулись шлейфы густого пара. Посреди площади стоял вросший в пути ржавый трамвай, из шипящего репродуктора доносились обрывки бравурных маршей, ветер гонял по асфальту красочные листовки «Не проверяй пальцем – есть ли напряжение».

У проходной Штаб-квартиры, собравшись кучками, в обнимку с трехлинейками, курили армейские.

Сумрачное небо над башней патрулировали летуны. Дюжие дядьки в сварочных масках и резиновых передниках, с портативным пропеллерными движками за спиной.

Гордей подкараулил одного, у которого движок закашлял и заперхал сизым дымом. Когда тот снизился над улицей, метнул в него пустой бутылкой.

Оглушенный летун повалился на ржавые автоматы, в которых до прихода Калиго продавалась газированная вода с сиропом.

Гордей избавил оглушенного противника от ремней, на которых крепился движок.

Нацепив на лицо маску, застегнувшись, перещелкнул тумблеры, дернул за стартер. За спиной затрещало, застучало. Гордей почувствовал, как ноги отрываются от земли. Заваленная листовками площадь поплыла вниз.

Летя вверх, к сумрачным облакам, среди которых темнело лоснящееся брюхо дирижабля и простиралась указующая мраморная длань Первого Электрификатора, Гордей наслаждался видом — величественные многоэтажные высотки Сиянска, украшенные по фасаду строгой лепниной. Стрелы железнодорожных путей и пустых проспектов. Прямоугольники корпусов, вертикали фабричных труб.

Гордей приземлился на широкой балюстраде.

Устроить при помощи «нуска» панику в здании, перекусив пару важных проводов, оказалось самым плевым делом. Завыла сирена. В соседнем ответвлении коридора слитно прогрохотали сапоги под аккомпанемент лающих команд.

Сверяясь со схемами пожарной эвакуации, Гордей двинулся к цели. Завернул за угол и…

***

— Мы с тобой в тот раз как-то толком не договорили, — сказал Осипов. – Может, теперь?

— Отпусти Глашу!

Девушка хотела было тоже добавить реплику, но Осипов зажал ей рот левой рукой. В правой он держал наган:

— Все кончено. Бросай кабелерез!

— Это вас не спасет, Осипов.

— Не глупи. Или я прикончу твою подружку. Лицом к стене, ну!

— У вас есть мечта?

— Что?

— Мечта у вас есть? Я вам про свою рассказал.

— Конечно, — ощерился Осипов. – Чтоб в стране порядок был.

— Так и знал, что разговора не получится… Глаша, пригнись!!

Гордей перекусил кусачками трубу, и мощная струя воды ударила в уполномоченного.

Осипов, сносимый к противоположной стене мощным потоком, несколько раз выпалил из нагана в молоко. Глаша взвизгнула, кидаясь к Гордею. Тот стремительно обнял ее, прижал к себе. В следующий миг, заслонив собой, пошел на Осипова.

Коридор заполнялся водой. Отплевываясь, Осипов пригладил сбившуюся прядь. Провел ладонью по квадратной челюсти.

— Ладно, мальчишка, — сказал он, наводя наган на Гордея. – Хватит игр.

— Хватит, — согласно кивнул Гордей, перерезая «нусками» тянущийся по стене красный кабель.

Треща и рассыпая искры, свободный его конец наскочил на палящего из нагана Осипова. Было похоже, что уполномоченного атаковал хищный змей, вместо пасти у которого – безжалостное сине-белое пламя.

— Не-е-ет!!

Гордей кинулся к Глаше, подхватил ее на руки в тот момент, когда оголенный конец кабель соприкоснулся с водой.

Мощный электрический разряд сотряс уполномоченного. Выронив наган, он безмолвно повалился на заливаемый водой пол.

Гордей на руках донес Глашу до пожарного выхода.

— Когда все закончится, встретимся с тобой возле кинотеатра?

— А на какой фильм мы пойдем?

— К чему нам фильмы? Когда все закончится, мы вдвоем сможем полюбоваться звездами.

Губы у нее были на вкус, как сливочная помадка.

***

Председатель Комитета был сухонький человечек с изъеденным оспой лицом и редкими рыжими волосами. Он был один в своем громадном кабинете, застеленном поверх паркета багровым ковром, ярко освещенным множеством ламп. Стоял в углу, под собственным портретом. Портрет превосходил его ростом втрое.

Председатель был одет в серый френч, застегнутый на все пуговицы. В руке держал трубку, от которой тянулся через весь зал толстый кабель золотистого цвета. Периодически он прикладывался к трубке, и на его рябом лице появлялось выражение крайнего блаженства.

Председатель пил электричество.

Вот он какой, подумал Гордей… Чтобы там ни было, а он испытывал невольный пиетет – все-таки, это наследник Первого Электрификатора. Человек, защитивший людей от Калиго… Давший людям тепло и свет. Пусть твари Калиго, как утверждал Пономарев, и были результатом безответственных экспериментов чекистов. Пусть тепло и свет были в дефиците и распределялись по блату… Но тем не менее!

— Меня зовут Гордей, — сказал Гордей, чтобы хоть что-то сказать.

Председатель, глянув на него снулыми рыбьими глазами, пролепетал что-то неразборчивое, вернулся к своему занятию.

Казалось, ему нет никакого дела до происходящего вокруг.

Гордей покачал головой. И вот ВСЕ — ради этого?

«Нуски» звонко щелкнули, перерезая Главный кабель.

Председатель упал навзничь.

Побелевшие губы шевелились. Гордей согнулся над поверженным врагом, вслушиваясь в его шепот.

— Все дело в Электричестве… Оно сильнее нас. Меня. И тебя. Того, кто был до меня. И того, кто придет за тобой…

— Глупости это все, — ответил Гордей. – Я сам электрик. Как-нибудь разберусь.

Он прошел мимо длинного стола, затянутого зеленым сукном. Уселся на председательское место. Снял крышку с чернильницы, попробовал пальцем. Чернила давно высохли.

Посмотрел в окно. Над Сиянском занимался рассвет.

Скрипнула дверь. На пороге, покачиваясь, стоял Осипов. От кожаного пальто, покрытого подпалинами, шел легкий дымок. На лице уполномоченного застыла мучительная гримаса.

Он посмотрел на лежащее тело в сером френче.

Потом на Гордея.

Осипов, ковыляя и морщась, сделал несколько шагов. Протянул перед собой бордовую папку.

— Товарищ председатель, я вам тут бумажки на подпись. Охрана разбежалась, подступы открыты, а ситуация в городе довольно нестабильная… Будут ли какие распоряжения?

***

В рюмочной на окраине Сиянска выпивали двое.

Продавщица дремала за стойкой на фоне засиженного мухами плаката «Не трогай оголенный провод!»

Уборщица, ругаясь, елозила шваброй между столами.

Солнечный луч, проскользнув сквозь заляпанное масляной краской окно, упал на поцарапанную столешнице.

Двое подняли граненые стаканы и чокнулись:

— За новый рассвет!

— На здоровье!

Один был статный старик с седой щетиной по щекам, в драном свитере и длинной клеенчатой хламиде. Второй совсем молодой парень, в линялой спецовке аварийщика со споротыми нашивками.

Молодой вытащил коробок спичек, прикурил старику и себе.

Выпустив клуб дыма, пожилой прихватил с губы табачную крошку и подмигнул:

— Кстати, сынок… слыхал историю про говорящую лампочку?