Годовщина отца выпала аккурат на Пасху. Посидели, помянули, как водится, и разъехались кто куда по своим делам. Жена Егора с детьми укатила погостить к своим в райцентр. А мы с Манькой решили задержаться – через неделю Проводы, чего мотаться туда-сюда?
Стол, как обычно, был накрыт на улице под навесом. Застиранная скатерть, холодец из петуха, затянутый жирной желтоватой ароматно пахнущей пленочкой, пара остывших карасей и неизменный графинчик. Егор с мамкой уже копошились по хозяйству. Как Сафроновы ушли, так он, Егор, сразу и поднялся. Вот что ему в падлу с братом посидеть?
К себе, что ли, махнуть? Хотя всё равно халтуры пока нет – народ гуляет. Эх, что здесь, что в городе маета одна.
У сарая в загородке прохаживался не нагулявший еще сала хряк Степан. Манька стащила из пачки последнюю сигарету, затянулась мечтательно и произнесла:
– А я б кабана Борькой назвала. Доходяга такой же… К тому же свинья.
Она натянуто заржала.
– Дрянь ты, Машка.
– Ой-ой-ой. И сам хорош. Тебе лишь бы ширяться. Мать пожалей!
– Молчи, дура, я завязал.
Я отобрал у Машки окурок, сердито сплюнул, затянулся. Вот ведь наградил Бог сестрой. Нет-нет да ковырнет прошлое, а ворошить его, ясное дело, не хотелось.
– Я тебя трогал, что ли? – Я затушил окурок об карася. – Ладно, давай еще по рюмашке накатим.
Назавтра между делом решил Степану загородку починить. А то пролезет в щель, будем потом по огороду ловить. Штахетины под рукой не оказалось. Пришлось в сарай полезть, а там – мать родная! – старый хлам высился до потолка. Сбившаяся в камень известь, лысая мотоциклетная резина, фуфайка дедова еще, Манькин трехколесный велосипед. И на кой хранить это всё?
Перевалив с места на место добрую половину барахла, я уж было забросил поиски, но тут обнаружилось такое, что ах! Я аж присвистнул.
– Опаньки! – Тут же некстати Манька нарисовалась.
– Чё стала? – цыкнул я. – Дверь прикрой.
– Дай глянуть. – Заметила же стерва глазастая. – А ну что там?
– Закрыто, – отозвался я. – Кодовый замок.
Привстав, я пару раз стукнул по сейфу ногой – тот гулко отозвался.
– Да он походу пустой. – Я отодвинул сестру и демонстративно занялся поисками штахетины. – Так, всё, не лезь.
– Пустой, да? – Она постояла, уперев руки в боки. – Ну ладно. Я тогда пошла.
Еще долго нарочито громко я ворошил рухлядь, но мне было уже не до штахетины и бесхозного старья.
Дом отец еще при жизни на Егора переписал. Как старшему, ну и вообще. Да оно и понятно – мы-то с Манькой теперь городские. Ну и за матерью присматривает кто? Егор. Ладно, чё… И за землю, как бати не стало, я с Егором цапаться не стал – всё одно продашь ее за копейки в такой глуши. А Манька, чё? Да в гробу я ее видал. Так что походу чёрта лысого им всем. Без вариантов.

***

Я курила сигареты одну за другой, примостившись на завалинке и по-девчоночьи подтянув к себе коленки. Ногти на трех пальцах были сгрызены до крови, а Борька в сарае всё возился. Потом таки вышел и, похоже, без ничего.
Ага. Пустой. Как же. Чего он тогда закрыт? Чего хламом так основательно привален? А я ведь помню – видела его в детстве. Ага. Помню, на велике по двору каталась. Сколько мне было, четыре-пять? Как раз припоминаю папу с керосинкой на корточках в том самом углу. Он еще зыркнул так нехорошо. Или показалось? А я подумала тогда: сундучок. Что ж там было-то? Детское воспоминание то озаряло, будто вспышками, то чисто по-женски капризничало, отказываясь возвращаться. Как пик дать, что-то блестело. Белое? Нет, желтое. Желтое, точно! Руки от неожиданной догадки вспотели. Ну, папка, ну, молодец. А в общаге у нас снова воду отключили. А теперь хрен с ней, с общагой. Пусть только Борька уснет…
Вечером, когда все легли, я выждала с полчаса и неслышно выбралась во двор. Стараясь не звенеть ключами, открыла дверь в сарай, юркнула вовнутрь и только там позволила себе зажечь фонарик.
Эк, забаррикадировал, приговаривала я, резво откидывая мешки с барахлом и оттаскивая тяжеленную железяку. Руки от нетерпения дрожали. Хорошо, теперь только ломиком аккуратненько поддеть.
Я резко оглянулась. Проем с уходящими в него ступеньками зиял чернотой. Вход в погреб. Холодом оттуда так и тянет, и трясет, как от могилы. Я продолжила возиться с сейфом, то и дело косясь в проем, оставшийся за спиной. Испариной изошлась вся и похолодела, пока дверцу ковыряла. Дурное место, холодное, чуть не инеем подернуто. Егор с семьей там закрутки держит и капусту квасит. В жизни не стану ее есть.
– Немецкий. С войны. – Тощий сутулый силуэт едва проглядывал в дверном проеме в безлунную ночь. Я аж подскочила. – Качество – зашибись.
Вот собака – следил. Хмырь чахоточный, свои замашки с зоны не забыл. Я тут как дура в полуприсядке с ломиком и с фонариком в зубах. А этот подглядывает, еще и скалится, небось.
– Чё, золото ищешь? – съехидничал Борис.
– Ты тоже видел?! – ляпнула я, выронив фонарик, и тут же поняла, что проболталась. – Блин!
– Чё, правда, что ль? – Боря огляделся, свет нигде не горел, домашние мирно спали. Брат прошмыгнул внутрь, прикрыв за собой дверь. Продолжил шепотком. – Да откуда у бати золото?
– Кто его знает? Зря что ли дед был штабной.
Дедовское прошлое, помнится, было героическим и темным. Когда речь заходила про папкиного отца, ставни в доме закрывали.
Страшно захотелось курить. Уж в чем, в чем, а в куреве мы с Борькой друг друга понимали без слов. Он протянул пачку, чиркнул спичкой, затянулся сам. Стояли молча, соображали. Первым не выдержал Борис.
– Стало быть, Егору отойдет.
Я кивнула:
– Может, вытащим, пока темно?
– Он к арматурине приварен. Я проверял. Автогеном резануть надо бы.
Оба молчали, перебирая в голове варианты.
– Может, прикроем, пусть полежит, а я через месячишко со сварочником подъеду – тут по хозяйству кое-что поварить надо бы, а заодно и…
– Разогнался. Ага. Ищи тебя потом, свищи. Уж лучше я Егору как есть расскажу. Глядишь, мне половину отвалит.
– Отвалит, как же. Зажилит брат. Код узнавать надо.
На том и сошлись.
А утром следующего дня у меня созрел план. К мамке ж так просто не подойдешь, не скажешь: «Так, мол, и так. Код от сейфа не подскажешь? А то мне твоего любимчика Егора грабануть надо». Да наверняка и не знает она. Хорошо ей – всю жизнь у отца за пазухой провела. Не то, что я – с утра до вечера у ткацких станков за копейки.
Я вывернула мешки с одеждой, перерыла полсарая. И таки нашла. Вот оно – любимое, в горошек. Натянула его через силу на себя. Платье естественно лопнуло по швам. И босоножки свои старые откопала. Цветочек на одном оторвался, но ничего.
И пусть кто хочет, смеется со стороны, что баба дура. И пусть коленки бесстыдно торчат в стороны из-под руля детского скрипучего велосипеда с облупившейся краской. Пусть.
Ай, до чего босоножки жмут – аж слёзы брызжут. Ну ничего, терпи, Манька, сейчас легче станет. Ведь вот она я – взрослая Манька, та дура, что за Владьку Соколова не пошла. Он, говорят, в начальники отдела выбился. Жила б сейчас, как человек. А сидишь на велике, крутишь педали – и словно жизнь свою отматываешь назад. Чего-то вспомнилось, как я лучший в классе гербарий собрала. И как на школьной линейке именно я читала стихи Аньке Изотовой на зависть. Эй, стоп, Манька Батьковна, ты мне эти пионерские замашки брось. Тебе другое вспоминать нужно. Ведь сидит где-то внутри та четырехлетняя манюня, что и считать-то толком не умеет. Интересно, сколько раз она отца у сейфа заставала? Частенько, выходит, а сейчас всё скомкалось, будто в одном воспоминании. И не цифры всплывают перед глазами, а чёрточки, завитушки, непонятные крючки. Иной раз мелькнет что, а толком не запомнишь и не разберешь.
Забавно. Поездишь немного, понаматываешь круги – и уже не кажется, что босоножки трут, и платье даже великовато малость, и коленки не торчат.
Давай, Манька, давай. Круг за кругом. Круг за кругом…

***

Сперва я решил, что у Маньки съехала крыша. Немудрено. Сколько ей? За тридцатник уже. Без мужика баба, корячится на фабрике целыми днями, а на выходных с подругами напропалую пьет. А потом допёр. Где надо она девка головастая, хоть и с дурью в башке.
Пошел и я старые шмотки перебирать. Вот в этих ботинках я с зоны пришел – добротные. А в этой пижаме по больницам с чахоткой валялся. Сразу сжечь ее нужно было. Чего заразу разносить?
Старые кеды нашел. Расшнуровал, разодрал, просунул ноги. Вспомнил ощущение, как сквозь тонкую резиновую подошву чувствуется каждый бугорок. Вот постоишь так в кедах на голой земле, тоска как накатит, душу защемит, потом отпускает понемногу.
Пластмассовый солдатик – батя из города привез. Надо б бате хоть нормальную оградку поставить, из прута десятки сварить, а то не по-людски как-то.
Наконец, из семейного хлама я извлек самокат. Примерился. Теперь в три погибели нужно согнуться, чтоб ухватиться за руль. Чуть надавишь – хрустит под моим нынешним весом. Хорошо хоть я тощим выдался, не раздавлю.
Решил по Манькиному примеру по двору прокатиться. Даже на улицу выбрался и чуть в Сафронову-старшую не въехал.
– Здрасьте, баб Валь!
А мать как раз копалась в огороде. Теперь сцепятся две сороки, будут полдня лялякать, не разнять. Мамка за прошлое начала:
– Помнишь, Лукьяновна, мой Боренька, когда вот таким был, по дорожке катался.
– Помню, как же. Тогда малый дурень был, а стал дурень большой.
– Оно-то так, Лукьяновна. Не то, что Егорка – был молодец и вырос молодцом.
Вот ты как, значит?!
– Ты, мать, меня Егором не попрекай.
С досады стукнул я самокатом о грушу и пошел горилкой обиду лечить. Глупая она, Манькина затея.
А как-то на неделе зашел с улицы на веранду. Слышу – мамины тапочки в коридоре прошаркали, послышалась возня.
– Егорушка, глянь. Опять потёк, будь он неладен.
С холодильником, видать, снова случилось чего.
– Он в поле копается. Иди, мать. Я сам посмотрю.
Ботинки сбросил, в коридор вошел, а там Манька. Стоит, как окаменелая, в руках ножницы теребит, а из розетки провод перерезанный болтается.
– Ты чё, сестра, сдурела совсем? Говорю ж – дрянь-девка. Руки бы тебе пообрывать.
А она как сквозь меня глядит, зябко кутаясь. И лицо перекошено.
– Сама не знаю… Как нашло что-то. – Давно не видел, как сестра ревет. – Мороз кожу жжет. И холодно так, хоть кричи.
Чё это она, взаправду что ль?
– Ладно, не хнычь. Ну всё, я сказал. – Приобнял сестру за плечо. – Ну хочешь, идем, что ли, выпьем? Согреешься.
Всё-таки славная она, хоть и стервозная. Если б не Манька, то за неделю ни выпить, ни поговорить не с кем. Как не родные все.

Скоро новый день пройдет. Мать оторвет лист календаря, положит в стопочку.
Вроде и не случается ничего, а с каждым днем отчетливей вспоминаю – видел его, заразу. Сначала в батиной комнате под кроватью в дальнем углу, потом в нашей с братом общей спальне, прикрытый одеялом с накиданным сверху всяким барахлом. А как Егор подрос, тогда, видать, и отнес батя сейф в сарай от греха подальше. Там и забылось.
Нет, не видел я, чтобы батя при мне сейф открывал. А с головы не идет. И началось – что ни ночь, то кошмары. Как засыпаю, голос батин в голове:
– Не видел и ладно. Лежи тогда тихонько и слушай.
И чувствуешь даже – отцовская рука совсем рядом. Крепкая, мужская. То теплом, то прохладой веет от нее. Пальцы шевелятся едва-едва – и рукоятка вращается. И слышишь – вот оно: щелчок, еще четыре щелчка и еще сколько-то – то ли семь, то ли восемь, не разобрать. И гул стоит, будто ветруган в голове дует. Следующей ночью и форточку, и ставни закроешь – духота, а ночью внутри всё тот же сквозняк, как на стройке на высотке, и вновь щелчки и голос отца. «Ты, – говорит, – сынок, внимательно слушай и запоминай, – наставляет и кодовым замком щелкает. – Золото в Кремль снесешь. Дед так велел».
Утром весь в холодном поту – наволочку хоть выжимай. В Кремль, етить твою! Что ж сам не снёс? Ты, бать, на меня дедовы заботы не переваливай. Знаешь, как оно нам с Манькой живется – не сахар. Ты пойми, такой шанс раз в жизни дается, другого не будет.
И Егор, поди ж ты, не в золоте купается. У него своих трое. И жена, и мать на нем. Хорошо хоть, часть своей земли уберёг, а то колхозную городским за бесценок продали. Вот и корячатся всем селом на чужих людей.
Нет, бать. Другая нынче жизнь.

Я сидел на завалинке в ластах, едва налезших на пальцы, и по обыкновению курил.
– На речку я в них ходил, – тупо глядя перед собой, пояснил Маньке. – А еще, бывало, с удочкой на карася. Вот такие тогда рыбины водились – по локоть, не меньше, не то, что нынешняя мелюзга.
Сестра стрельнула у меня сигарету и примостилась рядом.
– Слышь, малая! Ты с деньгами что будешь делать?
– Замуж пойду, – без раздумий выпалила Манька. Чуть подумав, спохватившись, добавила. – А еще мамке платье подарю, как у Мэгги из «Поющих в терновнике». Воздушное такое, с кружевами.
– А я на Сицилию рвану. Там море, теплый климат и бабы во!
Каждый из нас унесся, кто на Сицилию, кто на свадебный белый теплоход.
– Проводы завтра. Решать чё-то надо, – я помялся. – Ну, сеструха, вспомнила чё?
– Кусочек в самом конце, – призналась она, – а дальше не идет.
– В конце? – как ужаленный, я спрыгнул с завалинки. – А я походу начало слышу. Напрягусь, сосредоточусь, а дальше засыпаю и всё.
Мы переглянулись.
– Сработаемся? – Манька озорно подмигнула.
– А то. Как спать лягут, приходи. А пока не маячь тут. Глаза мозолишь.
Ночь выдалась неспокойной. Попробовали сходу – не вышло. Покурили вместе, попробовали иначе – снова не то. Разругавшись, покурили поодиночке. Не раз сходились снова со словами «а ну если так…», пробовали, пинали дружно неподатливый ящик. А как лязгнуло внутри, так отлегло на сердце – ну, здравствуй, Сицилия, встречай.

***

Спать разошлись под утро. Хотя как тут уснешь? Не зря ж старались – оказалась полна коробочка. Три креста в ней нашлось: один медный и два золотых. На радостях с Борькой и не цапались долго. Я больше так, для вида поверещала. Прогадал ведь Борька-дурачок. Ему-то крест поувесистей достался, но камней в нем поменьше. А мой хоть и невелик, зато камни во как сверкают!
Я лёжа мечтала, глядя в потолок. Крест Прохоровой Таньке снесу – у нее дядька еврей. А они, евреи, ювелиры все через одного. Пусть и распродают через своих. И Танька надежная, не разболтает.

***

– Егор. Братишка, ты спишь?
– У?
Я пробрался в комнату к брату и присел на краешек кровати.
– Да лежи, брат, не вставай. – Я похлопал себя по карманам. – Ты извини, уж больно курить охота.
Я затянулся, подставил ладонь, чтоб пепел не сыпался на пол. Светать скоро начнет. Не знаю, как Маньке, а мне не спалось. Когда первый задор прошел, нахлынуло, что вот ведь как в жизни получается – к примеру, родители тебе самокат, а ты у мамки деньги воруешь.
– Помнишь, братишка, как я у матери получку стянул. С того случая и понеслось: на дурь подсел, из-за дури на зону залетел, а чахотку уже там, на зоне, подхватил. Нет, брат. Не хочу по новой начинать.
Стало слышно, как посапывает Егор.
– Э, братишка, не спи!
– А? – голос спросонья. – Кто тут? Ты что ли, Борис?
– Ты понимаешь, я этот крест пока доставал, он мне всю душу вымотал. Держи вот. У отца в загашнике нашел. Не мое это. – Протягиваю крест, а руки аж до боли сводит. – Бери, бери. Землю выкупишь.
Егор подслеповато таращился в темноту.
– Борь. Ты это… иди себе.

***

Про крест с Егором больше не говорили. Чего размусоливать – не бабы чай. Да и Проводы нагрянули. Светка, Егорова жена, собиралась к Проводам вернуться, да не заладилось. На неделе дожди зарядили, дорогу развезло – на мотоцикле не проедешь, а пешком от автобуса далеко. Так что собрались узким кругом за столом, налили по чарке.
– Ну, за батю давай, – предложил обычно немногословный Егор.
Мать всплакнула немного. Слезливая она.
– Будет тебе, мам. Давай лучше накатим за Машку и за Бориса. Хоть и непутевые они, ну да чего уж теперь…
Говорит Егор и даже в глаза не посмотрит. Я ж тебе золото, брат, а ты мне такие слова. Ладно, стерплю. При матери на рожон не полезу.
Выпили и за нас, закусили. А потом Егор сказал, как отрезал:
– Ну, давай теперь за живых.
Век не забуду этих слов. Аж впечаталось, как Манька меняется в лице, как горилка посреди горла стаёт.
– Мать, – покашляв, я тормошил ее за рукав. – Мамка, это правда, что ль?
Мама ревела тихо, кутаясь в платок.
– Ох, Егорушка, а я ведь вижу их. Как живые иногда вот здесь сидят. Как ни гляну, Боренька по дороге на самокатике гоняет. Маленький такой. И Манька, манюнечка моя, в платьице в горошек. Только и слышно – велосипедик скрип-скрип, скрип-скрип… – мама легонько покачивалась. – Говорила ж ей – сгубит тебя водочка. Как в воду глядела. Угораздило ж ее, голубушку, в сугробе заночевать.
– Мам, я говорить не хотел… – Егор закашлялся. – Ночью почудилось, будто Борис приходил. Всё такой же: мрачный, сутулый, худой. Присел рядом и крест мне суёт. «Держи, – говорит, – брат. Не мой это крест».
– Ты что же – Егору золото отдал? – Манька толкнула в бок и на ухо зашептала. Оно ж как обухом по голове прошлось, вот и не поверила девка сходу в нашу с ней кончину. – А как же наш уговор? А Сицилия?
– Цыц, малая. Походу отбегали мы с тобой.
Мать с Егором понуро думали о чем-то о своем. Молчание прервал Машкин писклявый голосок:
– Боренька! А если я прямо сейчас матери крест отдам, думаешь, зачтется?
– Не знаю, сеструха. Сама решай.
Мать с Егором поднялись и принялись собирать посуду, всё также нас с Манькой не слыша и не замечая, будто и не родня.
– Куда ж нам теперь?
Я пожал плечами:
– К бате на могилку схожу. Там, думаю, подскажут.
– Ну, значит, и я с тобой.
И вот идем мы по дорожке, пиная лопухи, а сколько мы уже намотали таких ходок, сколько кругов? И чего ходим-то? За искуплением или просто детство вспоминать?
– Выходит, на тот год я сама? – Манька, теребя сорванный одуванчик, надулась, как в детстве. – Знаешь, Борька, я в следующий раз, если есть у нас эти разы, мамке крест из рук в руки отдам и Егоровым детям одёжки сошью. Мне б только всё пережитое упомнить, чтоб на следующем круге непройденное пройти.
– Не хнычь, сестрёнка. Я за свою недолгую грехами оброс, Матерь сохрани! И если так оно, как ты мыслишь, свидимся, даст Бог, и не раз.