1

Ласт успел приноровиться и к тяжелой неуклюжей сохе, и к подлым рассохшимся пням, караулящим если не очередной зуб и без того щербатого инструмента, так натруженную ногу. Солнце немилосердно напекло голову, и отброшенную было кепку пришлось отыскивать в высоком чертополохе возле кустов. Здешняя хозяйка – лисица росточком с котенка – фыркнула при этом в его сторону и неспешно уволокла в густые тени мертвую куропатку.
— Да, сестрица, — спокойно сказал ей вслед Ласт, — Ты вон ужин вольна сама ловить…
Он вернулся к полю, подхватил длинные рукояти и потащил соху дальше, грузно утопая ступнями в теплой, плодородной земле. Усилия, от которых томило плечи, доставляли ему неяркую, достойную радость. Почему-то хотелось петь; приходилось напоминать себе о том, насколько не любят чужедальних песен в Стоммалье. Это была правда – и это был стоящий, горчащий опыт.
И тем не менее радость понемногу стала угасать.
Ласт задумался о причинах, и почти пропустил маленькое, невзрачное гнездышко. Впоследствии он много думал о том, как бы ему хотелось – нет, не миновать кладку равнодушным взглядом… а хотя бы не встретиться с ней. Не пересекаться с ней путями.
Впоследствии, впрочем, он сожалел о многом; меленькие белесо-сероватые яички же скорее согревали ему память. И не более того.
Ласт успел рвануть соху в сторону, а затем, удивляясь, как только посчастливилось переступить гнездо, бросился к сплетенному из ветвей и стебельков лукошечку с пятью яичками. Миновали года с тех пор, как он хотя бы издали видывал кладку ручных змеев, но мог ли он – еженощно скитающийся в полях отдаленной родины и на берегах полузабытой юности – не узнать эту расцветку и размер?!
Ласт нагнулся, чтобы подхватить крохотные подрастающие жизни, и в следующий миг земля прямо у него за спиной полыхнула черным пламенем и комковатым пологом упала сверху на голову и плечи. Как ни дивно, кладка уцелела вся.
— Ой! – гнусно сказали в стороне, у самой торной дороги. В голосе отчетливо слышались все неполных две дюжины годков редкой мерзости – Джулиуса Берренса, единственного ребенка городского головы и слабенького колдунишки, обожавшего увешиваться опасными штучками за папины (а злые языки уверяли – еще и казенные) денежки.
Ласт поднялся, выпрямившись во весь рост, с укором взглянул на Джулиуса и трех его прихлебателей, напропалую веселящихся при виде недотепистой деревенщины. Он отряхнул землю с плеч, вытряхнул сырые комья из волос – и все пытался сообразить, как быть дальше.
Выходило, что сначала следовало определить, успели наглые молодчики увидать гнездо или нет.
— Мне нечего с вами делить, парни, — громко сказал Ласт, переступая с ноги на ногу и чувствуя, как гнездышко проваливается поглубже за пазуху. – Я тут работаю.
И, внутренне вопя и мечась, добавил зачем-то:
— Потому что умею.
Смех словно отрезало. Коршун, угнездившийся в дальних сикаморах, выбрал именно эту минутку, чтобы отчаянно и тоскливо закричать. Зафыркал вороной в гречке испанский жеребец Джонни Кечака, но всадник только резко дернул поводья, и во всем мире остался только шорох трав да басовитый гул шмеля в отдалении.
Ласт внимательно наблюдал за Берренсом, но старался вслушиваться во все, что происходит вокруг: сколь ни слабы были эти недоучки, но и с них станется вывести на него койотов, а то и чего похуже. Колдуны, одно слово; никогда Ласт колдунов не то, чтоб не любил – старался и близко не оказываться. Просто на всякий случай.
— Ты чего это гавкнул, недоумок? – лениво поинтересовался Кечак, выпрастывая витую плеть.
— Кто умеет – работает, — снисходительно улыбнулся Ласт краешком рта. – Кто не умеет – гадит. Кто и гадить не умеет – гоняется за эхом собственного лая…
Кечак пришпорил коня моментально, однако картинно рисоваться вышло не особенно: попав на вспаханную землю, конь сбавил ход, и в конце концов у Джонни оказалось куда как много времени – достаточно, чтобы внимательно рассмотреть холодный взгляд Ласта. И его правую руку, мягко занесшую соху над головой.
— Назад! – хлестнул теплый весенний воздух окрик Джулиуса. – Назад, Кечак! Не сейчас. Это человек Томпсона.
Кечак нехотя развернул коня и вернул на дорогу. Там молодые люди перекинулись несколькими тихими словами и, зловеще посмеявшись, понеслись в сторону города, даже не глядя в сторону Ласта.
— Да, — слегка растерянно произнес тот, повторяя последние слова Джулиуса, не подозревавшего, насколько хорош слух у «деревенщины», — Не сейчас. Но уже скоро.
Лишь теперь он заметил, что успел-таки переломить соху, и грустно покачал головой, предчувствуя горечь и обиду в лицах мистера Томпсона и его семьи. Ничего не попишешь – работник он попросту аховый, того и гляди что-то да сломает… и добро бы хрупкое да ненадежное! Словом, починять за ним, Ластом, приходится каждую неделю: кузнец уже за пару кварталов узнавать стал. И нынешняя поломка дома не исправится, сразу видать.
Аккуратно увязав гнездышко в узелок, он взгромоздил сломанную соху на плечо и трусцой двинулся в сторону короткой тропинки, доходившей до самого пруда на задворках Дома Синих Сов.

2

Тэмми с Изольдой, невероятно юркие и сообразительные двойняшки, высыпались на пыльную белую дорогу перед Ластом из кучерявой кроны, низко нависшей над самой развилкой.
— Привет, мистер Ласт! – пискнула Изольда, шустро осматриваясь по сторонам. – А что, что-то случилось?
Тэмми решительно пихнул ее локтем и заискивающе залыбился. От двойняшек крепко пахло клейстером и почему-то – шерстью. Впрочем, это забота, скорее, юного Троя – парнишки ничуть не менее искусного, чем препорученные его надзору маленькие братик с сестричкой. Скорее всего, он аккурат поспешал по их следу.
Ласт покачал головой.
— Мне нужно увидеть мистера Томпсона, — ласково сказал он. – И лучше, чтоб не затягивая до сумерек.
— Папа? – удивился Тэмми, оглядываясь куда-то за спину. Ветвистый подлесок шелестел теперь чуть громче прежнего. – Папа в мастерской. Вот.
Двойняшки уже приплясывали от нетерпения, и Ласт просто не мог не подмигнуть им понимающе. Миг спустя дорога перед мужчиной снова опустела.
Он же свернул влево и двинулся вдоль высокого плетня в сторону мастерской – подлинным шагом, шагая упруго и твердо. Оставшиеся триста ярдов с тремя поворотами и высокими буками по обе стороны дороги Ласт преодолел быстро. Здесь были земли Томпсонов, здесь не требовалось таиться и скрываться, выбирать момент для обращения с просьбой или для похода за покупками. Его воспринимали как равного.
Нет. Ласт хмыкнул, чуточку сбившись с шага. Не просто как равного. Как своего.
Клетчатую рубашку мистера Томпсона уже издали было видно возле угла высокого двухэтажного здания с пятью окошками, закрытыми резными ставенками. Хозяин фермы как раз занимался подновлением резьбы на плоской некрашеной дощечке, которую обычно навешивали на ворота хлева в числе прочих. Почему-то именно противокрыска теряла полезные свойства чаще всех оберегов, расположенных там, — даже сейчас, весной, когда крысам полагалось бы, вроде, поубавиться в числе и переселиться в поля и перелески.
Ласт подошел, стараясь не топать, чтобы не отвлекать от тонкой чародейской работы. Однако мистер Томпсон, конечно же, знал о приходе работника. Еще пару раз коснувшись ножом узора, он повернулся и приветливо поздоровался. Утром Томпсон вставал воистину чуть свет, чтобы немедля отправиться в отдаленные уголки обширной фермы: поддерживать ли озимые, изводить ли сорняки… Ласт и сам вставал очень рано, однако, как правило, виделись они уже за обедом или того чаще перед ужином.
— И Вам доброго здоровья, сэр, — сказал Ласт, опуская наземь изломанную соху. – Вот, понимаете, снова… Надо бы мне к кузнецу сегодня обернуться.
На смуглое до черноты лицо Томпсона внезапно набежала тень.
— Сегодня День Грехов, сынок, — сквозь зубы, словно страдая от неведомой боли, сказал он, — сегодня добропорядочные и благочестивые жители города не хотят видеть у себя никого, кто отличался бы от них. Мэт, конечно, отправился туда с утра, но я надеюсь, что он вот-вот вернется…
Хозяин не закончил. Ласт, однако, уже примерно знал, что подразумевается: Томпсоны были цыганами, и хотя принадлежали к знатному роду своей нации, хотя принадлежали к людям состоятельным и уважаемым, никому из них все равно не стоило искушать судьбу, появляясь в День Грехов на городских улицах после двух часов дня.
В два часа дня начиналось Очищение. И читаемые повсеместно в городе формулы могли здорово оскорбить, а то и унизить чужаков. Ласт, впрочем, ни разу не слышал их собственными ушами.
— Мэт молод, — согласился он.
Мистер Томпсон качнул головой. Глаза у него сверкнули:
— Дело не в молодости моего первенца или еще в чем, — возразил хозяин сухо. – Дело в том, как в последнее время смотрят на чистоту крови Берренсы, Расмунсы, Кечаки и прочие. Дело в них.
Он развернулся и пошел в сторону хлева, почти неслышными шагами, как и работник, почтительно следующий за ним.
— И поэтому все так безнадежно, — добавил хозяин, прилаживая дощечку на место. Что-то тихонько щелкнуло, и воздух стал слегка отдавать грозой.
— Но, что ни говори, Мэт уже скоро вернется, — деланно весело сообщил Томпсон, — И если они и надумали что, так уж точно не получат повода; не в этом году. Послушай, а что с сохой, в самом-то деле?
Ласт, которого уже обуревала странная, безосновательная вроде бы тревога, мгновенно вспомнил о своей проблеме.
— Э-э-э, — протянул он, собираясь с мыслями, — Молния ударила в нее.
— Молния, — сказал Томпсон с сомнением, изучая неровные сколы.
— Да, — твердо кивнул работник, — случилась… э-э-э, гроза. Молния ударила прямо в соху. Ужас какой-то.
— Да вижу, сынок, — отечески покивал мистер Томпсон, приседая и проводя пальцами по сохе. Он быстрым внимательным взглядом оглядел всего Ласта, начиная с плохо оттертых ладоней. Потом сказал:
— Ну, хорошо. Конечно, в округе не было грозы с самого декабря, а над дальним полем ни облачка уже больше недели. Это пустое. Если ты говоришь, гроза, то так оно и есть. Вот только я уже, кажется, говорил тебе, что сегодня за день…
— Я пройду задворками, сэр, — искренне пообещал Ласт. – Не стану ни с кем связываться попусту, да и глаза мозолить понапрасну – тоже.
Томпсон взъерошил непослушные черные кудри. Громадное сомнение пульсировало у него во взгляде. Потом махнул рукой:
— Иди, Ласт, иди. А если по пути увидишь Мэта… помоги ему добраться домой поскорее.
Ласт вздрогнул, понимая, что это могла быть та самая оговорка, которыми славился народ семьи Томпсон – оговорка, рассказывающая будущее. Наклонив голову, он молча подобрал соху, разорванную пополам. И уже собираясь уходить, замер.
— Сэр, — сказал он тихонько, — у меня есть просьба.
Мистер Томпсон подошел поближе.
— То самое поле, Ласт?
— Да, сэр. Я… надеюсь на это.
Ласт извлек из-за пазухи гнездо, стараясь не разглядывать ошеломление на лице хозяина слишком пристально и невежливо. Протянул на ладони. А затем скрипнул зубами и, вынув одно яичко кладки, заложил себе подмышку.
Томпсон продолжал молчать, принимая гнездышко и пряча пыльную плетенку под носовым платком с монограммой.
— Тогда… тогда тебе тем более незачем ехать в город, — прервал он молчание, уложив кладку в деревянный сундучок с песком возле мастерской.
— Ну, надо же мне починить соху; не люблю оставлять за спиной незавершенные дела. Как Вы и учили, сэр.
Хозяин Дома Синих Сов не ответил.
Ласт понял все без слов. Не поэтому ли и он тоже считал семью Томпсонов за своих?

3

Город дремал – как обычно во время томительной полуденной жары. Весна еще не успела вступить в права, солнышко и подавно не набралось сока и опыта, способных вымотать и заморочить кого угодно в июльские деньки, но – как ни крути, город уже учился спать посреди бела дня на самый летний манер.
Ласт шел задворками, не встречая ни души.
Ему было слышно хмельные выкрики в салуне «Белый бык» на углу улицы Веллингтона; отсюда, с окраины, они звучали как отдаленный шум реки в порогах. Гораздо ближе противно и протяжно повизгивала дверца салуна «Черный бык». От этого злачного места до кузни было уже и рукой подать. Да и запах сжигаемого угля, стоявший вокруг обиталища кузнеца круглые сутки даже в праздники, успел окружить Ласта, как шпана – приблуду.
Ласт шел, прислушиваясь к потрескиванию скорлупы ручного змея подмышкой. Но думал он совсем не о маленькой жизни, которую пускает на белый свет из-за собственной трусости, бесконечно гоняемой по его жилам, из-за желания перестраховаться. А ведь змеи… змеи запрещены так давно, что, верно, еще дедушка мистера Томпсона, а то и прадедушка, или… Впрочем, их запретили, наверное, в Старом Свете еще.
Как ни крути, но идти в город с проклятым церковью и свободным людом зверем – пускай очень маленьким зверем – глупо. Тем более в День Греха.
Однако было одно обстоятельство, заставлявшее Ласта еще и торопить змея мысленно.
На всем пути от Дома Синих Сов и до города он не видел двуколки, которой отправился в город Мэт Томпсон. Необязательно это означало что-то скверное. Но Ласт здорово обеспокоился и, как ни старался отогнать скверные мысли, но то и дело вспоминал оговорку хозяина фермы. До мигрени, до темных кругов перед глазами.
Напрасно.
— С ним все в порядке, дубье бестолковое, — грубо сказал он себе самому. – Никто в этом зачуханном городишке не подымет на него руки.
Вот только был еще где-то Джулиус Берренс, обещавший сегодня свести счеты с Томпсонами… и был в кобуре у молодого Томпсона хорошо ухоженный револьвер. И шел спокойный, приветливый снаружи День Греха – со щебетанием пичужек, отдаленным смехом, а ближе к вечеру – танцами и темными плотскими развлечениями.
Ласт опустил голову. Ему следовало больше думать о поле, которое, что ни скажи, оказалось-таки Тем Самым Полем. Долгие, многовековые поиски подходили к концу. И это следовало поставить на самое первое место. На единственно важное место.
Починить соху – и живо туда. Ночь, день ли… теперь не важно. Немного осталось.
Но где же Мэт?
Отряхнув джинсы и старательно заправив рубаху за широкий потертый ремень с тиснеными талисманчиками на будний день, Ласт пригладил волосы, запоздало пожалев, что не сполоснул голову у Стэнтонова Ручья. Хотя и спешил, но ведь в городе судят по нарядной внешности, не то, что на ферме.
Дверь распахнулась, и тихонько зазвенел целый рой крошечных колокольцев.
Ласт вошел, испытывая все то же привычное восхищение тонкостью работы старого Джедедайи Смита. Здесь можно было найти все, что душе угодно – и столь тонкой работы, что даже эльфы-полукровки не постеснялись бы. Говаривали, что Смит и учился у эльфов; как правило, об этом вспоминали в разгар пьянки, со смешками и прибаутками. На трезвую-то голову вряд ли кто и поверил бы, что эльфы могут допустить людей до сумеречных своих умений да ремесел.
Впрочем, едва взглянув на косую сажень в плечах и неопрятную бороду Смита, было понятно, что и о родстве с эльфами речи тут не шло.
Кузница Смита по-своему была уютным местом, и уж точно – замечательно интересным. Седобородый Джедедайя увешал стены просторного помещения клинками разных размеров и типов, среди которых нетрудно было встретить совершенно неожиданные металлические жезлы для волшебников, стальные цепи с глазками кварца в звеньях для боевых чар, великолепные плуги, косы, лопаты – не исключая и хитроумные варианты с наговоренной самоработой.
Кузнец, против обыкновения, не позволил Ласту долго любоваться великолепием прирученного металла.
— Добрый день! Могу чем-то помочь, мистер Ласт? – скрежетнул он откуда-то слева, и немедленно же выдвинулся вперед, под ворошащий пылинки солнечный луч.
— Здравствуйте, мистер Смит, — поклонился Ласт, — Вот… соха испортилась опять. Все грозы, чтоб им пусто было.
Кузнец пристально осмотрел места разрывов. Исподлобья зыркнул на Ласта – снизу вверх, разумеется.
— Дверь-то прикрой, парень. Не стой столбом. Дело-то плевое, но эти уж грозы…
Ласт повиновался. Дверь мягко легла в короб, коротко взгромыхнули неисчислимые замки, засовы и засовчики.
Смит протянул типично гномью лапищу к сохе и принялся говорить. Ласта он не стеснялся давно – как и сам работник, собственно. Оба отлично знали главный секрет друг друга; но в здешние края за последние пару веков, к примеру, и духу гномьего не заглядывало. Потому взаимной скромности обоим за глаза хватало для спокойного сна.
Гном колдовал недолго, но эффективно: соха поблескивала местами срастания, и выглядела даже получше новой.
— Ох, уж эти мне грозы, — проворчал Смит, удовлетворенно разгибаясь. – Готово, парень, готово. Шиллинг с тебя, дружище.
— Запишите на счет мистера Томпсона, как обычно, — попросил Ласт.
Кузнец остановился. Повернулся, надевая на нос очки и долго изучал лицо работника Синих Сов.
— Не могу, — просто сказал он. – Вчера бы смог, наверное. Сегодня – не могу, извини.
Ласт растерялся. Никто и никогда в городке не отказывался записать что бы там ни было на счет Томпсона – тот был небеден, дружелюбен да и платил исправно. Парня тряхнуло все то же предчувствие.
— А вот, — замялся он, — не видели ли Вы сегодня случайно молодого мистера Томпсона?
Кузнец опустил глаза.
— Мэттью-то? – переспросил грубовато, но с явственно прозвучавшей ноткой вины, — Видел, конечно. Был он и у Роджерса, был и у Крэнстоу… только уехал уже, поди. Вон давеча стоял… но уехал.
— Где? – вскинулся Ласт, — Где, Вы сказали, стоял?
Кузнец смолк и направился в дальний угол, к горну.
— Вот что, Ласт, — негромко сказал он. – Скажу, что видел. И все. Не хотел бы я в это впутываться. Я со всех сторон стар, тут обжился, пообвыкся… Ни к чему мне переезды, да и просто неприятности. Но Мэт человек, кажется, неплохой.
Где-то громко заржала лошадь. Ласт едва не подскочил на месте.
— Он поехал в «Лисицу», Ласт. Сказал, что его туда, наконец-то, пригласили Берренс и его дружки. Что, наконец-то, его приняли как равного, ведь давно пора…
Часы на ратуше принялись отсчитывать полдень. Работник крепко зажмурился. Не было возле «Лисицы» вообще никаких экипажей, уж это точно.
— Он хороший парень, но никогда не хотел знать своего места и всех условностей, — закончил Смит мертвым голосом, — Не то, что его отец. Мальчик считал себя ровней этой бездари. Очень зря.
— Что ж поделать, мистер Смит, сэр, не может же человек всегда и во все быть умным.
Смит пожал плечами.
— Но сегодня День Греха. Не то место для глупостей, так и время неподходящее.
Старик кашлянул.
— У тебя, кстати, подмышка дымится. Левая.
Ласт вздрогнул и понял, что кузнец прав: припекало как следует. Он едва сдержался, чтобы не выхватить высиживаемое.
— Это…
— Помолчи. Не впутывай меня хотя бы в это. Где бы ты его ни достал – молодец, хвалю. Но если от Берренса с Томпсоном и их внутренних распрей шериф Карр отвернется, то от… дыма – ни за что. Ты ж не хочешь лишних хлопот для Томпсона?
Ласт помотал головой. Дверь за его спиной распахнулась сама собой.

4

Редко какое заведение может похвалиться наличием завсегдатаев прямо посреди дня. Выпивохи стекаются в пабы и салуны ближе к вечеру. Что может быть лучше, нежели наперегонки с раскаленной, усталой от зноя землей избавляться от лишнего терзающего жара?
В «Лисице» было иначе. Прежде всего, благодаря Энди Хоккинсу, повару милостью Божией – и вполне приличному колдуну от кулинарии. При наличии обычных ящериц-пустынниц, которые иной зимой наползали в город тысячами, у Энди можно было отведать и крольчатину, и лапу гризли, и хвост крокодила, и даже печень дракона. Кормил он сытно и обильно, за длинной денежкой здесь не гнались… Ласт в детстве часто приезжал сюда вместе с Томпсонами, обычно после ярмарок или иных праздничных увеселений, и запомнил местные ужины с обедами на всю жизнь. С восхищением.
В переулке сбоку «Лисицы», возле жестяных баков, в которые скидывали объедки для енотов и сильфид, Ласт вытащил дымившийся приплод из подмышки, подул на него и осторожно надколол скорлупу. Змей поглядел на него блестящим глазом, пыхнул синеватым огоньком и перебрался на левое предплечье.
— Извини, дружок, — сказал Ласт, бережно пряча скорлупу в карман и скрывая змея под рукавом, — придется потерпеть.
Так он и вошел в «Лисицу». Уже на третьем шаге Ласту показалось, что он явился очень не вовремя. Среди людей, заполонивших просторный зал салуна, не оказалось ни Мэта, ни Энди.
А за стойкой, подбоченясь и сбив набок стетсон, красовался Джулиус Берренс.
— Что это ты оставил у порога данного благородного заведения? – вскричал молодой бездельник с наигранным возмущением. – Неужто пересохли грязевые озера?
Ласт молча прошел к стойке и уселся на табурет, не обращая внимания ни на косые взгляды, ни на якобы нечаянные толчки.
— Да ну? – уже без аффектации, четко и сдержанно спросил Берренс, — Верно ли я понимаю, что ты проголодался, грязнуля?
Ласт поглядел на Берренса и отвернулся. Он все больше тревожился о Мэттью Томпсоне, а того все еще нигде не было видно, точно так же, как даже следа его экипажа не нашлось снаружи. Берренс же, конечно, мог вызвать чужого работника на дуэль – в городе были часы с боем и церковь, и вообще все надлежащие условия для законного поединка чести. Но Ласт, говоря по совести, сомневался, чтобы его сочли достойным пули.
— Пошел вон, — подытожил Джулиус, явственно теряя интерес к Ласту и подтверждая эти сомнения.
— Налей мне пинту молока, — меланхолично велел тот сразу же. – Да пошевеливайся, коли уж нашел работу, которую не в силах запороть.
Застучали ножки стульев, отодвигаемых одним резким, исполненным гнева движением. Судя по метнувшемуся вдоль зала эху, Джулиус был ну просто окружен соратниками и прихлебателями. Поскрипывали кобуры и ножны, выпуская на свободу неприятное содержимое.
— Выметайся, пока можешь, — прошипел Кечак за спиной Ласта.
— Думаю, так и сделаю… вот только заберу мистера Мэттью – и домой, — нехотя согласился тот.
Зал взорвался хохотом, и вот уж это Ласту понравилось меньше всего.
Смех еще не успел стихнуть, как Джонни Кечак ринулся к нему, нанося безжалостный удар бутылкой по голове… вот только Ласт уже сдернул себя со стульчака, отшагнул в сторону и без помех влепил прямой правый в голову агрессивному болвану.
Потом он ушел от удара типа сзади – нога в тяжелом сапоге застряла между ножек стульчака, и грех было бы не добавить в небритое рыло хоть разочек. А спустя десять секунд перед Ластом уже стоял добрый десяток злых и нетрезвых мужчин, вооруженных все как один и жаждущих здорово его обидеть.
Ласт напрягся, жалея, что вынужден был обуться и не чувствует досок пола. Серьезно помешать это не должно было, но…
Кто-то выстрелил, и Ласт, сдергивая себя вниз, плашмя рухнул на пол. Перекатился, вскочил… и почувствовал, что шея оказалась в железном захвате. Покосившись, он увидел начищенную бляху с фамилией Карр. Шериф тряхнул его, а затем выпустил.
— Какого черта вы творите?! – громыхнул гулкий баритон шерифа под низкими балками потолка «Лисицы». – Стрельба в городе, без секундантов?! Да я пересажаю сейчас всех!
Ножи и револьверы сгинули, словно нечисть, окропленная святой водой. Толпа сызнова растеклась по залу.
— Что тут случилось, мистер Ласт? – сощурился шериф.
Ласт пожал плечами.
— Понимаете ли, я ищу мистера Мэттью…
— Да неужто? Мне-то почудилось, что ты ищешь скорой и болезненной смерти, — оборвал рассказ Карр. – Да что там – уже практически и нашел. Не так ли?
Ласт уставился в пол. Тут ему уже не мог помочь и ручной змей, на которого он так рассчитывал. Даже показать его было нельзя. Кто-то из дружков Берренса быстро подбежал к шерифу, мотнулся к стойке и приволок галлон свежего молока, который сунул в руки Ласту.
— Ступай отсюда, — тепло сказал шериф парню, – Поезжай домой. Никто тебя не тронет. Верно, друзья мои?
И Ласт подчинился, не чуя земли от стыда и злости. Даже вязкий ледяной страх на какой-то миг отпустил.
А за порогом вернулся и навязчиво приобнял за плечи.

5

Часы били снова и снова, отмечая пятый час пополудни.
Ласт лежал на деревянной галерейке конторы гробовщика. Владелец конторы давным-давно ушел, и парень, выбравшись из тупичка, смог устроиться поудобнее. Сейчас ему пришлось даже отдирать вросшую было в доски шевелюру, чтобы хоть немного оглядеться.
Начинало смеркаться.
Ласт выбрался из-за перил галереи и пригибаясь побежал вдоль улицы к выезду из городка. Уже больше часа именно оттуда он слышал гул, музыку и крики, но недавно туда потянулись едва не все горожане.
Околицы он достиг за пару минут, а вот дальше пришлось торчать в тени и выжидать. Здесь собрался, почитай, весь городишко. Факелы хорошо освещали пространство, палатки со сластями и иным угощением, нарядную толпу – и помост с огромным колесом в центре. Помост, несомненно, более чем украшенный господами Берренсами, Кечаками, Роджерсами, громкими голосами певшими отрывки из Литании Грехов.
Праздник поражал воображение.
Но Ласта больше интересовал крытый фургон позади помоста, и он стал красться прямиком туда – обходя факелы, прокрадываясь позади палаток.
Оказавшись у фургона, парень достал нож и сделал надрез на холстине.
За спиной кто-то прочистил горло. Звучал незнакомец как шериф Карр. Ласт напрягся.
— Ты все же не поверил Берренсу, — сказал он. – А ведь они клялись мне, что не знают, где Мэт Томпсон, да что там – что он уехал, причем они трогательно с ним лобызались. Но ты не поверил. Хотя ты всего-то наемный трудяга на ферме Синих Сов.
Ласт осторожно расстегнул пуговицу на левом рукаве и почувствовал легкое движение змея.
— Беда в том, что ты никто, — продолжил шериф негромко. – Хуже того: ты Отродье. Да-да, — пресек он попытки объясниться, — я ведь и сам кое-что успел увидеть, когда входил в «Лисицу». Ты – помесенок с кровью ходячих деревьев. А может быть, древесных нимф… откуда мне-то знать точно, я ж не ученый? Но…
Он подошел ближе и прошипел прямо в ухо Ласту:
— Но я воевал с дриадами, сынок, служил в Синих Сюртуках. И всегда узнаю манеру боя дриад… даже если дриада всего-то пытается смыться, не давая настоящего боя. Если дриада трусит и предает тех, кого любит. Даже тогда дриада остается дриадой. Правда?
Ласт смолчал.
— Правда?! Потому что если ты трус – то иди домой и ложись спать, мелочь. А если нет…
Шериф задохнулся и умолк. Немного погодя, все еще не слушая выступающих на помосте, он сказал:
— Меня убедил ты, а не они. Паршивый, трусливый полукровка. Который пришел искать друга прямо в День Греха. Но мы сделаем иначе. Мой помощник сейчас отправился к вам на ферму… — шериф взглянул на наручный браслет связи, — и едва он даст понять, что там все тихо – мы пойдем и заберем Мэта. На глазах у всех. Раз и навсегда объясним, что закон стоит выше ненависти между разными народами.
Вдвоем они присоединились к толпе гуляющих.
Спустя какое-то время Берренс поправил затейливый галстук на шее – и его голос раскатился до краев обширного пустыря.
— Спасибо, добрые люди, за то, что присоединились к нам в этот замечательный день!
Гуляющие повернулись к помосту.
— Многие из вас, — продолжил Джулиус, улыбаясь, — уже знают, что сегодня мы начинаем традицию отмечать День Грехов как следует, в полную силу! Что сегодня мы нашли способ очистить наши ряды от воображающих себя равными ничтожных существ с порченной кровью!
Одобрительный ропот, поднявшийся было среди людей, поутих.
— И в этом нам поможет отвратное исчадие, порождение геенны и гоморры! Наш лютый враг, казавшийся нам другом, но не умевший понимать разницы между недочеловеком и подлинными людьми! Наш извечный противник, жаждущий лишить нас понимания добра и зла, помешать разбирать правых и виноватых, чистокровных и шваль вроде… цыган!
С огромного колеса упал полог, и Ласт нашел Мэта. Мэта, висевшего привязанным к огромному колесу, полуголого, облаченного в мерзкие вонючие лохмотья…
Мэта.
— Вот его настоящий облик! – торжествовал Джулиус. – Мерзость и смрад, грязь и навоз! А мы стояли с ним рядом и подавали ему руку!
Люди загомонили, и часть стала протискиваться ближе. Куда больше, однако, оказалось тех, кто быстро поворачивался и уходил прочь, не оглядываясь и не разговаривая даже между собой.
Желающих вступиться не нашлось вовсе.
— Так что же следует сделать с мерзостью? – озабоченно спросил Джулиус.
Ласт прыгнул вперед и побежал, расталкивая горожан. Однако он почти сразу увяз в толпе, а Берренс уже достал ритуальный клинок и пошел к Мэту Томпсону. Ласт упал на колени. Если бы кровь его была чище, то позволила бы ему броситься в корни, промчаться под поверхностью земли и выскочить прямо на месте… если бы. А так он сумел только прикрыть голову от второго удара тростью, пока левой рукой уперся в почву и пустил бегучий корень до помоста.
Помост оказался чертовски высок для возможностей парня. Только поэтому три острейших побега, метнувшиеся вверх и пробившие настил, не проткнули молодого Берренса насквозь, а всего лишь пронзили его ноги и обездвижили. Джулиус Берренс взвыл и начал вырываться.
Ласт же пытался отбиться сразу от троих. С ходу получив ножом в бок и в плечо, он принялся лягаться, стараясь увеличить расстояние. Нападавшие отступили, переглянулись и вытащили револьверы.
Тогда Ласта прикрыл собой шериф Карр.
Ласт же бросился дальше, на ходу закатывая рукав.
— Стой! – закричал он Джулиусу, увидев, что кинжал близок к Томпсону. – Иначе я тебя…
Это сработало: Берренс отвернулся и выхватил револьвер, выцеливая нападавшего.
Где-то позади уже вовсю гремела пальба.
Я – лист, сказал себе Ласт, взмывая в воздух и устремляясь к Берренсу. Пуля черкнула его руку по касательной и ушла в темноту. Для ручного змея этого хватило. С первого же плевка он поджег половину помоста, вынудив зазнавшихся отцов города неприлично поспешно прыгать в орущую и мечущуюся толпу внизу. Попутно загорелся и плащ Джулиуса, так что некоторое время он, отвлекшись от планов убийства, бесхитростно сбивал пламя.
Тем временем парень спланировал на помост и с помощью змея освободил полуобморочного, избитого Мэттью. Тот обмяк, повиснув на руках друга.
Ласт выругался, сообразив, что рядом уже нет никого из врагов, а огонь вот-вот сожрет всю хитроумную конструкцию дотла. Он спрыгнул вниз, удержавшись на ногах, и увидел, как Джонни Кечак целится в спину шерифа Карра, который как раз смещался синей молнией сквозь пространство и сбивал с ног кого-то из рыжих Роджерсов. Ласт указал в Кечака змеем, и ревущий огненный вихрь охватил незадачливого стрелка.
Шериф обернулся, подобно змее, и спустя миг оказался рядом с Ластом, непроизвольно спрятавшим левую руку за спину. Некоторое время хранитель порядка внимательно изучал лицо парня, затем каменным голосом произнес:
— Что за грозовая весна нынче! Что ж, раз юный Кечак безнадежен… Отнеси к доктору молодого Томпсона, а мне еще надо догнать кое-кого и потолковать по душам.
— Да, грозы – сущая напасть… — промямлил Ласт в спину Карра и подхватил нелегкую ношу снова.
Вдали быстро исчезали последние посетители церемонии.

6

Доктор перевязал Мэта, подбодрил Ласта и помог уложить больного на двуколку Томпсонов, чудесным образом обнаружившуюся прямо возле больницы.
Ласт споил ручному змею остатки молока и вырулил на главную улицу. Городок казался вымершим. Парень искренне полагал, что если не большинству, то уж некоторому обеспеченному и преуспевающему меньшинству его обитателей следовало бы терзаться совестью. Вот только он уже достаточно знал людей, чтобы даже не задумываться о таких небылицах.
Мэт спал.
Берренс сгинул в безвестности, а за ним по следу отправился Синий Сюртук – специально тренированный солдат, обученный азам магии и колдовства, — Карр.
Ласту было невыносимо жутко и тоскливо на душе. Никак не получалось понять, отчего. Он заплатил все здешние долги, и теперь с чистой совестью мог заняться Тем Самым Полем и всем, что скрывалось в его недрах. А внутри, не стихая, дрожала испуганная струнка.
Что-то было не так.
Он оглянулся на Мэта, смирно посапывающего позади, на притороченную соху.
Нет.
Дело было не в них.
Над головой цвела россыпью тысячецветных звезд Светлая Дорожка.
— Ласт, — прошептал Мэт.
Ласт придержал лошадей и обернулся.
— Отдохни, — велел он, — дома поговорим. Все путем. Ты жив. Отец будет рад.
— Отец, — прошептал Мэт, раскрывая уцелевший левый глаз шире и шевеля лиловой опухолью вокруг правого.
— Он дома, — глухо ответил Ласт. – К нему-то они не сунутся, знают, насколько он силен. Мало кто из всех этих знатных господ ровня мистеру Томпсону!
— Они… они пойдут к нам домой, Ласт, — прошептал Мэт, — они хотят наказать не меня… Они ищут отца. Все скопом…
На мгновение показалось, что все звезды снова валятся с неба, как в тот вечер, когда мистер Томпсон рассказал своему воспитаннику и работнику о его происхождении. После слов, тихо утонувших в стрекоте цикад, стало понятным не просто все: праздник, подготовка сожжения, на которую явился даже сам Карр, быстрый побег достаточно сильных колдунов База Берренса, Тваоды Кечака, Люциуса Ф. Роджерса, — а совсем и абсолютно все…
Кладка!
Ласт задушил рвущуюся из горла брань.
Томпсоны!
И он хлестнул обеих лошадок, да так, что те с места сорвались в галоп.
Ласт же сидел, болезненно жмурясь, и боролся с зеленой листвой, пробивающейся на щеках и ладонях. Ручной змей мелодично ворковал на левом предплечье.
Они мчались очень быстро, но поспели только на пожарище.
Сгорел новенький сеновал, у которого собрались и ближайшие соседи и – какой сюрприз! – множество горожан.
Шериф с подручным медленно прохаживался вдоль коротенького ряда из четырех накрытых холстиной тел, и о чем-то выговаривал бледному и перепуганному старику Берренсу. Лицо шерифа светилось мертвенной синевой служителя Силы Пагубы. Видно было, что ему пришлось потрудиться, чтобы остановить линчевателей; впрочем, судя по изломанным тушам лошадей на дороге перед Домом Синих Сов, и мистер Томпсон не остался в долгу. Остальные домочадцы, включая миссис Ифигенью, Лили, Троя, Тэмми и Изольду, стояли у дома, от пожара вовсе не пострадавшего.
Так мирные деньки в долине остались позади, — подумал Ласт, подхватывая Мэта и направляясь в дом.
В некотором смысле он был прав.

7

-…гнездовье …драконов?! – выдохнула Ифигенья Томпсон, возмущенно глядя на Ласта. – Каких еще?!
— Тех самых, — тихо проворчал Ласт, продолжая скапывать сок из надреза на пальце в зелье, доводя его до нужной кондиции. – Древних драконов. Подлинных драконов. Здесь у них было гнездовье. Не так, как на Ки Зюйде… вообще не так, как где бы то ни было восточнее Миссисипи. Великое Гнездовье.
— Иначе сказать, — шепнула миссис Томпсон, усаживаясь обратно в кресло, — столица?
— На нашем языке, — криво усмехнулся Ласт, помешивая пальцем бурлящее варево, — то есть, простите, на человечьем языке – наверное, да. У драконов другие понятия. Как, впрочем и у всех… Иных.
Тишина подступила к ним чуть ближе, смущаемая разве что тяжелым дыханием истощенного до края и за краем всех его сил – натуральных и сверхприродных – мистера Томпсона.
— Как давно ты… знаешь? – равнодушно выговорила миссис Томпсон. – Как давно тебе известно, что в тебе течет кровь древолюда?
Ласт задумался.
— Знаю… знаю ровно с той поры, как мистер Томпсон помог мне понять, кто я. И справиться с… частью моей души.
— Сколько?
— Восемнадцать лет. Вы же помните, как меня перестали брать в город? Как Вы осерчали на мужа за то, что он обижает приемыша?
Она опустила глаза.
— Я не обижался. Я уже знал.
Ласт осторожно поднял голову больного и принялся понемножку поить его зельем.
— С ним будет все в порядке, — грустно сказал парень, отпуская запястье мистера Томпсона. Мгновенно поседевшая голова фермера лежала на коленях миссис Томпсон, словно безжизненное подобие части человека. На обветренном лице прорезались легионы морщин и морщинок. – Если сейчас он жив, то из этой беды выкарабкается точно.
— Ты нравишься Лили, знаешь? – миссис Томпсон старательно избегала взгляда Ласта.
— Она тоже нравится мне, матушка. Но я не мог… без Вашего благословения. А после нынешнего Дня Греха…
— Если она захочет остаться с тобой…
— Я ухожу. На запад. Едва закончу с Гнездовьем – и пойду дальше. Лили может пойти со мной даже туда?
Миссис Томпсон молча кивнула, потом встрепенулась:
— А мы?
— Вы – моя семья. Я постараюсь помочь вам всегда, когда понадобится. А так… Мистер Томпсон поправится, да и силы – посмотрите на его щеки – к нему вернутся. Он не был так плох, как поначалу казалось. Правда, ему понадобится заботиться о выводке ручных змеев… и о много ком еще. Не думаю, что у него будут сложности: он ведь сумел вырастить даже меня, — но мне бы очень хотелось, чтобы вы были рядом с ним.
Мисси Томпсон задумалась, а потом запела что-то, чего даже чуткие уши Ласта не сумели толком разобрать.
Так они и сидели некоторое время, пока страшная ночь после Дня Грехов брела мимо Дома Синих Сов, запинаясь на ухабах и нервно мигая бельмастым оком сквозь облачный полог.
Ласту не терпелось выйти.
Миссис Томпсон, однако, тихонько напевала что-то себе под нос, так что парень не мог оставить чету и на миг, хотя и не знал, как поступит, повредись чуткая и добрая миссис Томпсон умом.
Ведь во внимании – и не только его, Ласта, внимании – прежде всего нуждался Мэт. Избитый, израненный Мэт, внешние раны которого благодаря простому наемному работнику уже почти затянулись; но он очень редко боялся внешних ран. Вот внутренние повреждения, те, которые ранят человека в его взгляде, окрашивая черным гноем картину мира, увиденную раненым, которые ранят в слухе, оттеняя любое слово наглостью и вызовом, которые ранят в сердце и душе, оставляя всего один путь для поступков, мыслей и жизни… недобрый путь, — вот внутренние-то раны пугали его всегда.
Мэта следовало лечить, лечить немедленно. Но и оставить родителей мальчишки Ласт не мог.
А время шло.
Его мало интересовало, как поступят горожане после отчаянной битвы, устроенной для них мистером Томпсоном в Доме Синей Совы. В конце концов, не чужак-цыган пришел к ним в дом грабить, жечь и разорять, и даже черствые сердца рано или поздно это поймут… или им помогут понять шериф Карр и помощник шерифа Стаут.
Но следовало закончить работу на Поле. Ласт, возможно, и впрямь многое взял от людей, но просто не умел уйти, не закончив начатое. Не исполнив долг.
Дождавшись, пока дыхание миссис Томпсон стало размеренным, Ласт поднялся и бесшумно выскользнул из спальни.
Коридор верхнего этажа хозяйского дома в этот вечер оказался куда короче, чем он помнился Ласту. Спустя пару шагов он почему-то оказался у дверей Мэта. В комнате за расписными филенками царила полупрозрачная звенящая тишина. Ласт глубоко вздохнул и постучался. Ответ оказался почти неслышим.
— Мэт! – Ласт осторожно вошел в комнату, в приглушенный свет модной керосиновой лампы. Юноша лежал на подушках, и от него уже веяло злобой и ненавистью, которые ведь едва успели свить себе гнездо в молодой душе. Ласт опустился на стул рядом с кроватью. Мягко забрал узкую, но твердую ладонь в широкую мозолистую собственную.
Еще раз и еще раз вздохнул.
— Спасибо, Ласт, — буркнул Мэт. – Я твой должник.
— Это честь, — кивнул работник, — за которую надо благодарить. Спасибо, мистер Мэтью. Но лучше бы ты выслушал меня…
И он заговорил. Слов было много, и большинство – вовсе не послушные, прыткие, егозливые; с ними бороться приходилось куда как сильнее, чем с овцами. Но Ласт знал, что будет пытаться до последнего. И когда наступило новое, грустное и светлое утро, он пожимал руку уже мужчины, повзрослевшего и растерявшего многие прекрасные заблуждения юности. Зато способного смотреть на мир без дешевой и тупой ярости, понимающего и цену мести, и необходимость взвешенности, на которой все еще держится целый мир.
Во двор медленно вкатилось темное рондо доктора Теффидиотиса. Немолодой целитель спрыгнул на землю и упругим шагом вошел в дом, разминувшись с молодым работником прямо у дверей.
Ласт выбрался во двор – обессиленный, но неведомо почему спокойный. Он дышал апрелем, держась за раненый бок и заращивая рану, он подносил временами ко рту ручного змея и дул ему в изумрудные глазки, заставляя щуриться и фыркать пряным нездешним дымком. Жизнь была прекрасна, несмотря ни на что, сделанное человеком или свершившееся вне его воли.
Он поднял соху и пошел в направлении поля, еще не зная, сумеет ли вернуться вечером. Вернуться домой. Вернуться к Лили. Хотя бы на день.
Но крепко надеясь на это.