Услышь я эту историю от кого другого, мой врожденный скептицизм и приобретенный здоровый цинизм отмели бы саму вероятность подобного. Но… Говорят,  хохол не пощупает – не поверит. Но уж если пощупал, то женись.  В смысле – хочешь, не хочешь, а верить обязан.

Сейчас даже тот факт, что я оказался в то время в том месте, кажется мне не случайным. Словно кто-то подталкивал меня. Как будто кому-то необходим был свидетель и он избрал свидетелем именно меня.

А началось все буднично и скучно.

Вначале было отсутствие слова. В том смысле, что за последние пол года я не написал ни строчки. Не шло, как говорят. Пытался, мучился, но голова была совершенно пустой. А в пустую голову всегда лезут разные нехорошие мысли, типа о пересохшем источнике, о незаметно подкравшейся старости… Короче, хоть в запой уходи, хоть в депрессию.

А тут еще меня бросила жена. Нет, не совсем, просто уехала на неделю к дочери, и оставила меня одного в пустой квартире.

В общем, настроение минорное,  заняться нечем. Вот я и решил: чем слоняться бесцельно по комнатам, поеду-ка я к куму в деревню, развеюсь, порыбачу, попью кумовой самогонки. Тем более, что в этом году я еще ни разу на рыбалке не был. Решение придало моим хаотичным перемещениям необходимый вектор и я с энтузиазмом начал собирать рюкзак.

Не найдя плащ-палатку на обычном месте, я решил что засунул ее на антресоли. Принес с кухни табуретку, взобрался на нее и начал шарить под потолком. Одно неловкое движение, и с антресолей вывалилась папка со старыми фотографиями, шмякнулась на пол и фотографии рассыпались. Я продолжал шарить на антресолях. Плащ-палатки не было. Тогда я слез с табуретки, собрал папку и ее содержимое в кучу, отнес в зал, сел прямо на пол и начал перебирать фотографии.

Это были мои первые снимки. В девятом классе мне подарили Смену и я с энтузиазмом окунулся в волшебный мир фотографии. Выдержки-диафрагмы, проявители-закрепители, каморка, освещенная красным светом…Сколько стараний и труда. Сейчас у меня хороший цифровик, но такого трепета от фотографирования я уже не испытываю —  волшебство пропало.

Я поднял наугад первую фотографию. Что это у нас? Это утро после выпускного. Я, Толян и Стасик на развалинах крепости. Молодые…  Это те же на рыбалке…  Шаман с Олегом…  Пикник в лесу…Это наш класс на экскурсии во Львове… Это уже Киев, институт… Воспоминания, воспоминания…

А вот, в отдельном пакете, мои, скажем так, художественные работы.

«Надо сказать, — самодовольно подумал я, — кое-что у меня получалось». Вот эти были напечатаны в журналах. А эту даже приняли на конкурс «Фото-80». Вот этот снимок мне особенно нравился – кладбище воинов-освободителей, геометрически ровные ряды одинаковых надгробий, черные ветви деревьев. Строгость и безлюдье – только в правом углу скорбная фигура высокой старухи в черном. Та самая старуха. Что она тогда делала на кладбище? У нее там никто похоронен не был.

У нас в городке было две популярные личности. Безвредный городской сумасшедший по прозвищу Печенка и старуха. Выходки Печенки всех смешили, но одновременно его жалели, он таким вернулся с войны после контузии. А вот старуху побаивались и сочиняли о ней всякие небылицы. Лет ей было, наверное, за сто. Дед Панас, которому самому-то было под девяносто, утверждал, что старуху он помнит с детства, и что уже тогда она была такой же старой. Деду не верили, он временами заговаривался и, бывало, не узнавал собственных внуков.

Жила старуха в развалюхе, к которой даже электричество не было подведено, совершенно одна — никто  никогда не видел и даже не слышал об ее родне. Из-за нелюдимости и молчаливости некоторые  считали ее даже глухонемой, хотя это было не так.  Держала коз. В гости ни к кому не ходила, и к ней если кто и заходил, то только за козьим молоком или шерстяными  носками.

Старухины носки ценились, были мягкие, теплые и ноские. Торговала она ими на привокзальной площади – всё копейка. Носки да платки — этим промыслом многие у нас занимались. По выходным бабки, да и женщин помоложе, оккупировали скверик у вокзала; разложив свой товар лузгали семечки, обсуждали последние новости и сплетни. Старуха сидела сама по себе, семечек не лузгала, разговор не поддерживала — ну не чудно? Только когда прибывал поезд и на перрон  высыпали пассажиры — размяться и перекурить, оживлялась, словно высматривала кого. Надо полагать, покупателей,  кого еще?

Была верующей — по крайней мере, проходя мимо церкви, обязательно  крестилась. Но в самой церкви появлялась только раз в году, всегда на Николая Чудотворца — ставила свечку за здравие и уходила. Опять чудно. Батюшка пробовал разговорить эту несчастную заблудшую овцу, да напрасно.

В маленьком-то городке от любопытства и пересудов не спрячешься.   Незнание компенсируется фантазией и домыслами.

Вот и о старухе разное болтали.

Кто пугал ею маленьких детей, утверждая, что старуха знается с нечистой силой, глаз у нее недобрый и лучше обходить ее стороной.

Более здравомыслящие на это смеялись — просто несчастная женщина, потерявшая в войну сыновей и мужа, от чего тронулась умом и стала хорониться от людей.

Другие, наоборот, заявляли что сыновья старухи были в бандеровцах, сейчас сидят в местах не столь отдаленных, она их ждет, вот и ставит на Николая свечу за здравие, потому как Николай, все знают, покровитель тех, кто в пути и осужденных.

Среди интеллигенции нашего городка почему-то в ходу была версия, что под домом старухи находится подземный монастырь, где прячутся от мира  сектанты, а старуха при них вроде  снабженца и смотрящего за внешним миром.

Соседка, бездетная вдова бальзаковского возраста с романтическим складом ума  по секрету всем сообщала, что старуха – сосланная императрица Александра Федоровна, жена Николашки Кровавого, который на самом деле не расстрелян, а до сих пор жив и пребывает на Колыме, в спецлагере. На все сомнения следовал ответ, логику которого невозможно было опровергнуть: «Кто ж вам правду-то скажет? — и, понизив голос и озираясь, — Все засекречено!»

Мой дядька, инвалид войны, любитель заложить за воротник, но, тем не менее, имевший репутацию человека трезво глядящего на жизнь, вообще не видел в старухе ничего странного.

«Бабам нечего делать, — бурчал дядька, дымя беломором.  – Отчего, да зачем… Зачем наш  Барсик вчерась весь день просидел на яблоне? Может, птичку сторожил, может от Шарика прятался, а может по другой надобности. Живет себе  божья душа, коптит небо, никого не трогает. Что с того, что ни с кем не знается – что за беда? Старая она, может и умом слегка тронулась, поди склероз, не то что людей не помнит, что вчерась делала не помнит. Оставьте бабку в покое».

Интересно, — подумал я. – Кто ни будь узнал таки правду о старухе, или она унесла свою тайну в могилу?

Я сложил фотографии обратно в папку и вышел на балкон покурить. Да, летит время. Сколько же лет прошло? Я прикинул в уме. Выходило, что последний раз я был там тридцать шесть лет назад. «Свинтус, — подумал я о себе. – За столько лет не смог собраться». Хотя кто меня там ждет? Иных уж нет, а те далече… Родни в городе не осталось. Мать переехала к сестре. Дядька умер. Тетка пережила его не надолго. Двоюродные сестры повыходили замуж и тоже разьехались. Остались только несколько школьных друзей. Да и то…

Толян в прошлом году кинул мне по мылу фотки со встречи выпускников, на которую я так и не выбрался. Я узнал только семерых из двух десятков.

Мне стало стыдно.

В общем,  я человек не импульсивный —  но иногда и палка стреляет.

Я засунул папку с фотографиями обратно на антресоли. Один снимок при этом выпал. Странно. Это была та же фотография со старухой.

Я одел куртку, рассовал по карманам бумажник, паспорт, сотик, носовой платок, пачку сигарет и зажигалку. Выключил свет, закрыл дверь, спустился вниз, взял такси и поехал на вокзал.

Ранним утром, только-только рассвело, я вышел из вагона в городе, в котором прошло мое детство и часть юности. На вокзальной площади я огляделся. Да-а-а… В моей памяти и вокзал был больше, и площадь шире. Эффект «больших деревьев».  Я закурил, что б унять волнение и обмозговать план действий.  Так. Сначала к Толяну, а там по обстоятельствам. Ну, первый пошел…

Город изменился, но не сильно. Это был старый город, ему было, почти тысяча лет, и, как все старики, он был консерватором и упирался, чувствуя поползновения нового. В центре появился большой супермаркет, три новые девятиэтажки, но ближе к окраинам все  осталось почти без изменений. Я неспешно шагал по малолюдным еще улицам, задержался только возле трехэтажной хрущевки – в этом доме я когда-то жил. Поглядел со стороны, но во двор заходить не стал. Кинотеатр был на месте, но изрядно перестроен и ныне  это был «Центр отдыха. Ресторан, сауна, бильярдная».  Миновав больницу, которая совершенно не изменилась, я вышел к знакомому мосту. Рядом с мостом на своем месте стояло добротное двухэтажное здание, еще, наверное, дореволюционной постройки. В мое время здесь была библиотека. Теперь дом был обнесен кованой оградой, и, судя по вывеске, это был какой-то банк с неудобопроизносимым названием. Я обогнул его и спустился к реке.

Счастливое босоногое детство! Сколько раз я сидел на этом берегу с удочкой. Вроде все здесь осталось как было, только ивы выросли. Старые корявые деревья нависали над самой водой, омывающей их узловатые корни.

Вдоль речки, под круто уходящим вверх холмом, тянулись цепочкой старые частные домишки. Пахло дымом от топящихся печей и свежестью от реки. И дым отечества мне…

То, что я видел потом, было как удар под дых.

Я увидел старуху. Ту самую, живую — сидела на  склоне холма на табуретке и вязала носки рядом с двумя пасущимися козочками.

У меня в прямом смысле отвисла челюсть от удивления. Мелькнула сумасшедшая мысль, что я перенесся через время в свое детство – я даже поднял руку и посмотрел на нее. Нет, это была рука не мальчика, а моя взрослая рука, вот и свежий шрамик на большом пальце.

В волнении я закурил. Не может этого быть! Ведь уже тогда ей было не менее ста лет! Может это не она, а другая старуха?  Да нет, похоже что она… В голову полезли всякие предположения из фантастических книг о  временном кармане, о пространстве с закуклившимся временем и прочей мурой.

Внезапно старуха прекратила вязать и подняла голову. Между нами было метров пятьдесят, но я готов поклясться, что она пристально смотрела именно на меня. Я физически, до мурашек на спине, ощутил ее взгляд. Но через несколько секунд старуха отвела глаза,  и опять монотонно задвигались спицы в ее руках.

Из ступора меня  вывел пыльный джип, обвешанный фарами, с урчанием проехавший по грунтовке вдоль речки между мной и старухой с ее козами, заслонив их на мгновение.

Потом затренькал сотик. Такое знакомое «ты где?» окончательно вернуло меня в реальность. Пробормотав что-то о творческой командировке, и пообещав через пару дней вернуться, я дал отбой.

«Дела, – покачал я головой. – Ладно, нужно расспросить Толяна».

Выбравшись на асфальт, я оглянулся. Старуху с ее козами уже скрывали деревья.

Я узнал Толяна сразу. Ну конечно — потолстел, полысел. Он, видимо, только что побрился – гладкие щеки блестели  и от него крепко пахло лосьоном. Он уставился на меня, поднял брови, близоруко сощурился и завопил: — А-а-а! Чертяка!

Дальше последовало то, что обычно дальше следует — жизнерадостные  восклицания, крепкие мужские тумаки по плечам и спине, поочередное отрывание друг друга от земли. На шум выглянула женщина в халате, видимо жена Толяна, ойкнула и скрылась внутри дома. Толян потащил меня на веранду.

—             Ну, ты вовремя, чертяка, я чуть на работу не ушел. Давай так — дела переделаю и с обеда смоюсь.  Обзвоню наших, Стасика, Шамана. Вечером посидим по-людски, без спешки, с чувством. Садись за стол.

На столе стоял кувшин молока, на тарелке нарезанный свежий хлеб, накрытый салфеткой. Толян достал две кружки. Наливая молоко с гордостью сказал:

—         Настоящее, парное. Ты такого, небось, сто лет не пил.

—         Свое, что ли?

—             Да нет, у соседки берем. Слушай, а может тебе чего посущественней? Моя счас сообразит.

—         Парное молоко со свежим черным хлебом – лучшего завтрака не бывает.

—             Во-во. Ну ладно. Ты здесь подождешь? Отдохнешь с дороги. А то и баньку можно натопить.

—         Нет, я лучше поброжу, может кого встречу из знакомых.

—             Лады. Ну, тогда пошли, проводишь меня, по пути все обговорим. Хозяйка! – крикнул Толян жене. — Мы пошли, а ты тут нам к вечеру сообрази!

—             Да поняла уже, поняла, – отозвалась та. – Накажи, пусть с женами приходят. И Варваре позвони.

—         Само собой.

До толяновой работы  было десять минут не спеша. Мы шли, переполненные эмоциями, толкали друг друга в бока, смеялись. А помнишь…А помнишь… На нас оглядывались. Седые дядьки, а ведут себя как школяры.

—         Да! – восклицал Толян, — замок-то отреставрировали. Теперь там музей. Туристы приезжают. Там, кстати, сегодня новую экспозицию открывают – настоящая мумия. Ну, в смысле, нашли в болоте останки мужика древнего. Говорят, сохранился как живой. Представляешь?  И раскопали-то где-то чуть ли не в Перми. А в Москве один академик, наш земляк между прочим, с соседней деревни родом, определил по татуировкам там, по одежде, что мужик этот жил тысячу лет назад в наших краях, племя тут какое-то тогда жило… Короче, землячок оказался. И чего его в эту Пермь занесло? Так что вернули его, как говорят, на историческую родину.

Подошли к проходной.

—   Ну, значит в четырнадцать ноль-ноль здесь.  Не заблудишься? – подколол Толян.

—   Обижаешь, начальник?

—   Ну и лады, какой ты молодец, чертяка, что приехал.

—   Погоди, — вспомнил я. – А что старуха? Неужели еще жива?

— Какая старуха? А! Ты что, ее видел? Представляешь – жива! Прямо какой-то Маклаунд в юбке. У нас даже стали говорить: как старая представится, ну, в смысле, как рак на горе свиснет. Ну ладно, наша любовь впереди, вечером наговоримся. Побежал.

Толян в который раз хлопнул меня по плечу и исчез в проходной. Я смотрел ему вслед и тихо радовался, что приехал. Все прежние проблемы казались мелкими и пустыми. Жизнь опять была прекрасна и удивительна.

Я пошел бродить по городу. Жизнь уже кипела, шуршали машины, ходили люди.  Я вглядывался во встречные лица, но никого из старых знакомых не встретил. Или не узнал. До назначенного времени было еще более трех часов, и я решил сходить в музей. Давненько я не гулял по нашему замку. А когда-то это был центр наших детских, а потом и юношеских интересов. Расположенный на высоком холме над городом, окруженный двойной стеной, он манил нас как магнитом. За останками первой  стены начинался  старый, запущенный парк с высоченными соснами, кленами и липами  в несколько обхватов. С трудом угадываемая аллея, заросшая молодой порослью, вела собственно к развалинам самого замка, окруженным  глубоким, но осыпавшимся рвом, поросшим травой и терновником.

Это было любимое местом наших детских игр. Старые, битые стены, арочные проходы и коридоры, местами заваленные обрушившимися перекрытиями, лазы, мрачные подземелья — что может быть интереснее для мальчишек. Более  старших нас привлекали уже не руины, а масса укромных уголков старого парка.  Настало время  девчонок, гитар и портвейна.

Предаваясь  приятным воспоминаниям, я быстро добрался до нужного места. Перемены  были на лицо. Парк расчистили, проложили аллеи; красиво, конечно, но вся его прежняя прелесть и уют пропали. Еще большее разочарование меня ждало впереди. Издали замок, конечно, смотрелся, но  вблизи… «Реставраторы хреновы, руки им поотрывать, — подумал я. — Не реставрация, а евроремонт какой-то». Восстановленные стены были облицованы искусственным камнем. Вместо настоящей благородной черепицы – модная пластиковая имитация. Весь этот новодел больше напоминал  виллу нувориша, а не средневековый замок.

Перед главными воротами, на оборудованной стоянке, я обнаружил несколько машин и большой туристический автобус. Я купил билет и по железобетонному мосту с цепями (плохая имитация подъемного), прошел во  внутренний, мощеный камнем  двор, а оттуда, собственно, в музей.

Музей был как музей. Доспехи, гербы, оружие, макеты, застекленные стенды. Увидев пеструю группу туристов, я тихонько пристроился к ней.  Экскурсовод, дама с внешностью училки младших классов и указкой в руке, переходила из зала в зал; за ней, как утята за уткой, следовали туристы.

Сенсация была подана на закуску. Под нее было выделено отдельное помещение. Мумия покоилась на высоком постаменте, задрапированном черной тканью, на слое песка, и была закрыта герметичным стеклянным колпаком.

— Прошу внимания! – торжественно начала экскурсовод, всем своим видом подчеркивая значимость момента. – Сейчас вы увидите самый ценный экспонат нашего музея. Фотографировать, извините, запрещено. Нет, нет, ближе подходить не нужно, вы будете мешать остальным. Отсюда все прекрасно видно.

В толпе туристов произошло движение, каждый старался занять место получше. Я не стал проталкиваться вперед, стоял тихо и рассеянно слушал как экскурсовод бубнит выученный текст.

…так называемая болотная мумия… одиннадцатый или двенадцатый век… поразительная сохранность тела объясняется консервирующей способности торфа и особыми микроклиматическими… мужчина примерно двадцати пяти лет… подвергся нападению, на теле есть прижизненные раны… очевидно упал в болото сам, так как ограблен не был…  меч, нож, два серебряных оберега в виде двуглавых коней… сердоликовые бусы в полотняном мешочке, возможно, подарок, который он вез жене или возлюбленной… наш знаменитый земляк, академик… по одежде, предметам и татуировке на теле определил принадлежность погибшего к этносу… а именно, в наших краях. По инициативе академика мумия  была передана нашему музею для постоянной экспозиции.

Туристы сгрудились вокруг экскурсовода, засыпая ее  вопросами. Слегка осипшая экскурсовод отвечала  с таким значительным видом, будто лично присутствовала при тех далеких трагических событиях. Я смог подойти, что бы рассмотреть самый ценный экспонат музея получше. И посмотреть было на что.

Мужчина лежал в позе эмбриона. Хорошо сохранилась одежда, асохранность тела в самом деле поражала. Если бы не темно-коричневый цвет кожи, можно было бы подумать, что человек умер несколько  дней назад. Совершенно не деформированное, не усохшее, как у иных мумий  лицо, короткая борода, длинные волосы — при жизни, как сказала экскурсовод, вероятно русые, а теперь рыжие от воздействия торфа. Это лицо завораживало. Не верилось, что ему почти тысяча лет. Я со смешанными чувствами вглядывался в тело под колпаком, когда боковым зрением увидел старуху.

Она стояла в двух метрах от меня, стояла очень прямо и очень напряженно смотрела на мумию. «Надо же, а она здесь откуда?» — еще подумал я. А потом  произошло вот что…

Старуха дрожащей рукой стянула с головы платок и я обмер — это была совсем не старуха! Ее лицо я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Молодая красивая женщина, скуластое, бледное лицо в конопушках, огромные серые глазищи, светло-русые волосы заплетены в  косу и уложены улиткой на затылке.

Все последующее длилось секунды. Прижав платок к груди левой рукой, «старуха» подняла правую, словно тянулась к лежащему, зрачки ее глаз расширились, она коротко и страшно вскрикнула, качнулась, и рухнула на пол.

Случился переполох, к ней бросились, а я стоял как оглушенный. Звуки исчезли, вокруг суетились, беззвучно раскрывали рты, жестикулировали.

Наконец слух вернулся ко мне. На негнущихся ногах я подошел к лежащей, страшась опять увидеть это молодое лицо. Но, взглянув, я вторично испытал шок — на полу в неестественной позе лежала самая настоящая старуха — морщинистая кожа, ввалившийся рот, седые разметавшиеся волосы.

Появился некто в белом халате.

Я тихо выбрался на воздух, жадно закурил, стараясь унять дрожь в ногах. Страшно захотелось выпить. Я пошарил глазами по сторонам и над арочным входом в угловую башню увидел вывеску «У воеводы».

У воеводы было прохладно; каменные стены, массивные столы, стулья с высокими спинками, на стенах щиты, рога лося и стилизованные под факелы светильники. Официантка, румяная деваха в национальной одежде, скучала у стойки. Трое мужчин средних лет, вполне интеллигентного вида, пили пиво и что-то тихо обсуждали.

Я сел в самом темном месте и заказал большую рюмку водки.

Вкус водки я практически не почувствовал. Обнаружив на столике пепельницу, я придвинул ее к себе и снова закурил, мысленно отметив, что  многовато курю.

Один из интеллигентов  встал, подошел к музыкальному автомату и запустил его.  С первых тактов я угадал эту песню. Старая, хорошая песня. Из какого-то музыкального фильма. Я даже вспомнил имя певицы – Аида Ведищева.

…Я смотрю с тоской на бархан,

снова твой ушел караван…

Я сидел как в прострации: не столько смерть старухи меня потрясла, сколько это ее молодое лицо… Что это было? Кто ни будь еще это видел? «Нет, я никогда не решусь никого спросить об этом. И вряд ли кому-то расскажу, — подумал я. – Никогда».

…не стану верить я

ни в судьбу, ни в злобный рок.

Все равно дождусь тебя…

Я курил, слушал певицу, и какая-то смутная догадка начала шевелиться у меня в голове. Словно кто-то, помимо моей воли, подгонял, состыковывал факты, выстраивая их в картинку. «Нет, — подумал я, — не может быть». Но вот последний пазл со щелчком встал на свое место, и…

Я все понял. Все совпало. И неестественное долголетие старухи, и ее  постоянный интерес к приезжим, и непременная свеча за здравие на Николая, и появление старухи в музее, но главное — ее глаза, когда она увидела мумию, ее тянущаяся к  ней рука…

Она его узнала!

Долго же ей пришлось его ждать…

Я закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Песня закончилась, но в голове у меня все звучало:

…и пускай надежд больше нет,

все равно даже тысячу лет

я буду ждать тебя.