Татьяна Адаменко, «Сказания и мифы народа сельхаттани» 7,7,8,6,7,9 — 7.5

Почему у луны такое лицо

Сказание мужчин сельхаттани

Когда-то Луна была красавицей, и небо каждую ночь было ясным, а Солнце не уставал ей говорить, до чего она прекрасна, какие у нее дивные серебряные волосы, как нежно сияет ее лицо. И, слушая такие речи каждую ночь, Луна возгордилась и затаила в своем сердце злобу на мужа, с которым приходится делить небо.

Наконец решила она одна на небе днем и ночью оставаться и выпустила в Солнце стрелы своих слов.

От обиды Солнце упал с неба в море и на самое дно его опустился, укрыл себя тремя слоями песка, слоем камней и слоем костей, да так и заснул с досады.

Перестали расти травы и деревья к земле прижались, и птицы не знали, куда им лететь, а люди заплакали. Но Луна продолжала одна на небе красоваться. Даже когда дети от голода перестали просыпаться, а вода в лед превратилась, не ушла она с неба, глупая и упрямая.

Тогда вышли люди на берег моря и стали в Луну камни бросать. Луна же только смеялась, от камней уворачивалась и возвращала их людям сторицей: огромные, раскаленные. Море от них закипело и шторм поднялся. Упал один камень на дно морское и прошел три слоя песка, а дальше не прошел.

Упал второй камень на дно и прошел три слоя песка и слой камней, а дальше не прошел.

И упал третий камень, который прошел три слоя песка, слой камней прошел, слой костей прошел, и Солнце разбудил.

Проснулся Солнце и решил выяснить, что же это на земле происходит, а чтобы Луна его узнать не смогла, превратился в человека обычного, только с красными волосами.

Подошел он к людям, что на берегу в Луну камни кидали, и спросил их, что он делают и зачем.

И люди ему рассказали.

Вдруг вырос на берегу огненный великан и закричал громовым голосом:

— Эй, Луна, уступи мое место!!!

Три раза он так прокричал, и наконец ответила ему Луна, такая же упрямая, как красивая:

— Не буду!

И кинул тогда огненный великан в нее гору целую, но Луна только рассмеялась и сожгла гору своим сиянием. От второй и третьей горы увернулась и повторила Солнцу:

— Не буду, Солнце! Ты сам ушел, никто тебя не заставлял!

И долго еще Солнце камни в нее бросал, пока его усталость не одолела. Увидели люди, что даже великан Солнце не может Луну с неба сбить, и заплакали даже воины, как дети малые. Но Солнце нагнулся и сказал им шепотом, который коршуна в полете сбил:

— Не плачьте, дети. Не все еще потеряно. Надо только дождаться времени, когда Луна от земли отвернется и заснет.

Подошел Солнце к горам и попросил их расступиться и его с людьми спрятать. Горы расступились, и в пещере люди впервые от холода отдохнуть смогли: Солнце сиял вполсилы теплом ласковым и с детьми играл.

Долго им пришлось в горах просидеть, так долго, что люди роптать стали, но Солнце запрещал им на поверхность выходить. Говорил:

— Время еще не пришло.

Но однажды камень, прозрачный, как слеза, упал Солнцу прямо в руки. Вспыхнул Солнце от радости и сказал:

— Горы говорят, что пришло время. Луна отвернулась и спит.

Засмеялись люди и выбрались следом за Солнцем на землю, которая вся льдом покрылась, как скорлупой.

Три раза Солнце на землю плюнул, и три огненных шара с земли поднялись и закружились на его ладони.

Сказал им Солнце:

— Подлетите к Луне – только тихо-тихо, и каждый ее волос к звездам привяжите крепко-накрепко. Только не разбудите!

Покружились еще возле него огоньки, и в небо взлетели, меж звезд заметались, каждый волосок, привязывая крепко-накрепко. И осталось им меньше трети, когда один огонек, неосторожный, разбудил ее все-таки. Проснулась Луна, испугалась, задергалась, а двинуться никуда не может – волосы привязанные держат крепко-накрепко.

Спросила она у Солнца:

— Что ты задумал? Зачем ты это сделал?

А Солнце не ответил ей, а людям сказал:

— Теперь можете бросать в нее камни, пока она не развалится на семь частей!

И люди с новой силой подняли с берега камни, и бросали, и бросали, пока лицо Луны из гладкого не стало все в трещинах. Почувствовала Луна, что еще немного – и развалится она на семь частей, и рванулась в ужасе так сильно, что остались волосы ее звездам, а сама она сбежала от земли так далеко, настолько могла.

Рассмеялся Солнце, и поднялся на небо. И за один удар сердца стало небо из черного синим, а потом и голубым!

Солнце танцевал и смеялся в небе, а люди — на земле. И заметили они вдруг при ярком свете, что дети, с которыми Солнце в пещере играл, стали как он, красноголовыми.

С тех самых пор Луна каждую ночь за облаками прячется – боится, что увидят ее люди, вспомнят, сколько бед она им принесла, и снова будут камни бросать, пока не собьют с неба. И поэтому каждую ночь в Океании дождь идет – это Луна оплакивает свою былую красоту.

Почему у луны такое лицо

Сказание женщин сельхаттани

Ходили Солнце и Луна по небу, сменяли друг друга и ни разу за много-много лет не спорили, чья очередь пришла вставать из облачной постели. Солнце был очень занят. Он растил все деревья и травы, зверей, больших и малых, и людей тоже. Много за день успевал увидеть интересного, а о том, что видел, Луне рассказывал, надеялся ее удивить. Но Луна-красавица только смеялась и говорила ему: хоть и светишь ты ярче, а я ночью вижу больше, чем ты днем. И рассказывала, какие песни поют ночью, какие интриги замышляют, какие танцы танцуют…

Солнце рассказывал Луне:

— Я видел воинов, которые ведут караван с золотом из Черных гор. На них сегодня напали птицы с человеческими лицами и железными перьями. Золото нужно им, чтобы свить гнезда. Птицы кричали и били людей крыльями, старались снести им головы, хлестнуть перьями по глазам, но воины сумели отбиться; и птицы унесли в своих крыльях осколки от обсидиановых ножей. Кровь птиц капала на золото. Кровь воинов капала на золото. Этим золотом покроют мой храм от подножия до самой верхушки, чтобы грани пирамиды отражали мои лучи. Видишь, как ценят меня люди?

А Луна отвечала ему, смеясь:

Я видела сегодня, как жена вложила в руки любовнику нож, и он убил ее мужа, опоенного сонным зельем. И они занялись любовью рядом с его телом. Утром у этой страны будет другой правитель, и золото, что везут тебе для пирамиды, пойдет на новый дворец, на корабли, на корону для красавицы.

— По всей земле каждое утро начинается со славящей меня песни с верхушек пирамид. И пусть не все они еще покрыты золотом!

— Тебя хвалят громко и хором, а меня благодарят в тишине между поцелуями. Как ты думаешь, что лучше?

И Солнце злился, не в силах возразить Луне с ее гладким белым лицом и длинными серебристыми прядями волос. И однажды он решил сам посмотреть на людей ночью. Опутал Луну огненными цепями, закрыл ей глаза облаками и занял ее место на ночном небе. И закричали в ужасе люди, увидев огромное, пылающее, раскаленное Солнце, от которого не было спасения, и корчились от боли, и слепли от его лучей. Где была земля, стала пустыня, где был лед, стала вода, и высунули из новых морей головы невиданные твари. А Солнце не мог понять, о чем же толковала ему Луна, и подходил к земле все ближе.

Но тут подул ветер, и разбежались облака, открыв Луне глаза. Увидела она, что происходит на земле, что нет там радости больше, а только смерть и ужас под огненным взглядом Солнца. Поняла, что сотворила своими рассказами и заплакала слезами жемчужными. И там, где падали эти слезы, там тускнели и гасли цепи, которыми Солнце ее сковал.

Освободилась Луна и к Солнцу кинулась, заслонила землю собой от его лучей. Наступила на растрескавшейся земле ночь, прохладная, желанная, и только камни, что с Солнца упали, продолжали светиться. Люди при их свете не могли рассмотреть, что на небе твориться. А Луна держала Солнце, опутала его своими волосами серебряными, и прочь от земли увести пыталась. Не сразу смогла она объяснить, что тот наделал, и плакала, и просила прощенья, но держала крепко. Но Солнце вдруг спросил ее:

— Луна, что с твоим лицом? Что с твоим лицом, которое было таким гладким и белым?

И рванулся в ужасе прочь от нее и от земли. Снова на земле появился свет, но он уже не губил людей, не обжигал, потому что Солнце отошел от земли и Луны так далеко, как только мог. И обрадовались люди, что все стало по-прежнему.

Но ночью, когда вышла на небо Луна, люди увидели, что лицо ее теперь сплошь в пятнах и трещинах. Никто не мог понять, что стало с красавицей, пока мудрецы не объяснили, что это – следы от ожогов Солнца. Навсегда? – спросил кто-то, но на это даже мудрецы не смогли ответить. А Луна услышала, как жалеют ее те, кто прежде восхищались, и закрыла лицо свое навсегда.

Поэтому теперь так сложно увидеть на небе лик Луны – промелькнет в разрыве между туч и скроется. И поэтому в Океании каждую ночь идет дождь – это Луна плачет о своей былой красоте.

Как боги решили помочь

Когда Солнце с Луной были в ссоре, младшие боги Земли вместе с людьми страдали от их битв — только бог-Океан радовался, ведь его владений в три раза больше стало.

Но когда битвы кончились, и Солнце отошло от земли, а Луна спрятала свое лицо за вечными тучами, младшие боги вышли из своих убежищ и увидели, что людей на земле осталось так мало, что, если бы люди были зернышками, а земля колосом, то и трех зернышек в этом колосе не осталось. Хуже того – многие из них и на людей перестали походить, вместо семьи стая, вместо слов рев и визг, не могут сосчитать до десяти, не отличают съедобных ягод от несъедобных, забыли даже имена богов; и, если все так и дальше пойдет, то и вовсе людей на земле не останется.

Решили боги создать героя в помощь людям, так они не раз поступали и прежде. Всем это решение понравилось, и даже сварливый и высокомерный бог-Океан его одобрил. Еще боги решили, что соберутся через неделю на совет и покажут своих героев для общего суда, чтобы выбрать из них лучших – ведь не раз уже были случаи, что герои или слишком глупы, или слишком умны оказывались для того, чтобы помочь людям. Но бог-Океан на прощание сказал, что прочие могут и не стараться, все равно его творение будет лучшим, никто не сможет вложить в него больше дыхания жизни.

И был бы он прав, несмотря на все свое высокомерие, если бы не один младший бог, у которого даже собственного имени не было – бог снежной горы Ховар.

Сперва Ховар, как и прочие, взялся творить из того, что было под рукой — из камней своей горы. Он старался, и работал три дня и три ночи, не покладая рук, но получились у него неуклюжие громогласные великаны. Стоило им пошевелиться, с них каменный град сыпался размером с кулак, который легко мог человека зашибить до смерти вместо помощи; да и от голоса их можно было навеки слуха лишиться…

Вздохнул бедный бог, велел своим созданиям снова к горе прислониться, из которой он вышли, и вскоре у них глаза закрылись, ноги подогнулись, исчезло дыхание.

Ховар, уничтожив свою работу, совсем затосковал. Чтобы не думать о своей неудаче, он решил взглянуть, как живут уцелевшие люди на его горе, и увидел, что все мирно и спокойно: женщины обед готовят, мужчины овец пасут, а дети играют на берегу озера. Отрывают от глинистого берега комки, гнут их в пальцах, крутят, мнут, и под лучами солнца застывают свистульки в виде собак, кошек, овец и кривобоких человечков… Как увидел этих человечков младший бог, сразу же подумал о том, что и ему стоит попробовать своего героя из глины вылепить, раз уж из камня ничего не вышло. Только времени осталось уже совсем мало.

Не мешкая, спустился Ховар с вершины горы, подарил мальчишкам янтарно-золотистые соты горного меда, и они ему показали, с какого берега, с какого края нужно лучшую глину брать, белую с голубыми прожилками, и ярко-красную, и почти черную, и темно-синюю.

Обрадовался Ховар, унес глины, сколько смог, и взялся за работу. Ночь он просидел без сна в раздумьях, а наутро первый раз прикоснулся к глине и еще два дня рук от нее не отнимал: лепил, вымешивал, убирал и добавлял, и убирал снова.

Наконец он отвел руку от глиняного лба и вытер пот, рассматривая свое создание. Высокий, руки крепкие, пальцы ловкие и гибкие, лоб широкий, губы сомкнуты, глаза закрыты, словно спит.

— Ну что ж, дело за малым, — сказал себе младший бог. – Пусть на Солнце высохнет, и Луна его дождем и туманом на крепость проверит, а там можно будет и жизнь в него вдохнуть.

Вынес он глиняного наружу и усадил на вершину горы. Отступил на шаг, чтобы еще полюбоваться, и вдруг пошатнулся – почувствовал, как сильно устал. Едва-едва сил хватило до пещеры добрести, а там уж он завалился спать; и храпел так мощно, что с его горы весь снег сошел.

А Солнце тем временем взошел над горой и увидел, что на вершине ее сидит человек, рукой подбородок подпер, глаза закрыл, да так и застыл весь, не пошевелится. Стало ему любопытно, кто это таков, да отчего на вершину горы забрался и сидит там. Сощурился Солнце, чтобы получше его рассмотреть, и спросил:

— Ты кто такой? Что здесь делаешь?

Но человек не ответил.

Во второй раз повторил свои слова Солнце и в третий, но человек все молчал. Тогда Солнце рассердился, и громыхнул с высоты:

— ОТВЕЧАЙ МНЕ!

И такова была сила его Слова, что глиняный человек разомкнул плотно слепленные губы и заговорил. Так получил он речь и разум, но еще не мог ни двигаться, ни желать.

А вечером Солнце ушло, и пришла закутанная в облака Луна.*

Увидела она сидящего на вершине горы человека, и решила полюбопытствовать, для чего же он туда забрался.

Человек ответил и на ее вопросы, но думал он совсем о другом; и когда Луна наконец спросила его, почему он отвечает ей невпопад, он честно сказал, что хочет увидеть ее лицо за туманной вуалью, и думает лишь об этом. Рассмеялась Луна, словно тысячи колокольчиков зазвенели, но с грустной, надтреснутой нотой.

Все же она взяла его за руку и подняла в небо, чтобы он смог потанцевать с ней. Так глиняный человек обрел движение и чувство. И когда Луна вернула его на вершину горы, а он глядел ей вслед, его сердце из хрупкой красной глины пересекла тоненькая, почти незаметная трещина…

Когда же проснулся Ховар и, зевая, вышел из пещеры, он увидел, что его глиняный болван стоит на пасеке и беседует с пчелами, а те облепили его жужжащей бородой.

Схватил он тогда свое творение в охапку и поспешил на совет богов, потому что едва не проспал – не дал даже человеку мед с губ обтереть.

И все на совете признали, что лучше героя не придумаешь – все, кроме бога-Океана. Он посмотрел на человека, и сказал, что видит силу Солнца в его словах, и дух Луны – в глазах его, и не Ховар его создал, а значит, нужно уничтожить эту фальшивку… Но остался в одиночестве со своим мнением и своим творением, сколько воду не баламутил, и ушел в сильном гневе.

А боги нарекли глиняного человека Хадани, что значит защитник, помощник, и отправили его на землю, и потом с небес с удивлением следили за его подвигами. Говорят, что, не отрываясь, смотрела на него Луна; и, когда вышел его срок среди людей, взяла Хадани к себе.

Говорят еще, что все совсем по-другому было: что людей на земле не осталось вовсе, и пришлось лепить их заново — а Хадани просто был первым из них.

Еще говорят, что, когда бог горы нес к себе глину, она выскальзывала у него из рук и оставалась на дороге. И когда младший бог вылепил красные цветы сердец, он увидел, что их ровно в два раза меньше, чем нужно. Подумал он, что нужно вернуться на берег озера снова, но его одолела его лень и усталость: он разделил каждое сердце надвое, и каждому из глиняных людей досталась только половина.

Еще говорят, что младший бог горы сделал все-таки несколько шагов за порог, и подобрал ту глину, что лежала ближе всего, но очистил ее от пыли и камня не слишком тщательно. Вот потому, если кто совершит дурное, про такого человека говорят: «у него горный камень в сердце».

И потому те, кто верят, что вдвоем им быть слаще меда, непременно должны подняться на вершину горы Ховар по красной дороге…

Но все-таки, странно это, если подумать как следует – боги хотели помочь, а вышло так, что лучший их подарок людям оказался нечаянным.

____

*В первой (еще допотопной) версии этого мифа в создании героя участвовало только Солнце, который плюнуло сверху на макушку глиняного болвана за то, что тот отказался отвечать ему. Потребность изменить миф возникла с увеличением влияния Луны; для рыболовных племен сельхаттани она стала основным божеством пантеона. Как мы увидим далее, Солнце упоминается только в самых архаичных и устойчивых – космогонических – мифах и полностью исчезает из прочих священных текстов.

Как у Хадани появился помощник

Когда Хадани второй раз очутился на земле, люди столпились вокруг него. Они скалились, и рычали, и махали руками, но в ответ на речь Хадани не прозвучало ни единого ясного слова.

Но Хадани не двигался, показывая им пустые ладони, и безбоязненно позволил зайти к себе за спину.

Думал он тогда об одном: «Неужели я должен буду убить тех, кого создан защищать?». Но продолжал вести спокойную плавную речь, призывая людей вспомнить прошлое и вернуться к разуму.

Дошел ли до них его призыв и поняли они в нем хоть слово – неизвестно, но постепенно люди перестали бушевать, замерли и слушали молча, безотрывно глядя на Хадани. Ведь мед горных пчел навечно пропитал его губы и горло, сделав любое слово из его уст таким же приятным слуху, как языку приятен мед.

Хадани говорил так долго, что у него онемело горло, и он уже и сам не знал, как прозвучит его голос в следующее мгновение: по-прежнему ясно и звучно, или же сорвется на хрип. И когда ему уже казалось, что от этого мгновения его отделяет не более трех ударов сердца, он заметил, что лица его слушателей безмятежно-спокойны, а глаза заволакивает сонный туман – и Хадани продолжил с новыми силами.

Мягко, как листья с дерева в безветренный день, в один момент они все опустились на землю, уже не в силах бороться со сном.

Хадани бродил среди них, рассматривая лица спящих. Прикасаясь к их лбам пальцами, он говорил «Пусть останется то, чего больше». И боги спрашивали у Ховара, что задумало его создание, не в силах понять, какой смысл Хадани вложил в эти слова.

А те, с кем разговаривал Хадани, проснулись с самым рассветом. Один за другим вставали на две ноги или на четыре лапы. Те, в ком зверя осталось больше, чем человека, за ночь стали волками, и дикими свиньями, и обезьянами, и буйволами, и разбежались в испуге.

А те, в ком человеческое победило звериное, стояли, рассматривая себя и других так, словно видят их в первый раз: в их глазах Хадани ясно видел искру разума, и плакал от радости, что людей осталось так много.

Это и были Первые люди, от которых заново пошли все племена земли.

Только среди тех, кто проснулся тем утром, был один, что не стал до конца ни человеком, ни зверем. До пупка он был как Первые люди, а дальше – как обезьяна, с обезьяньими лапами и хвостом.

Когда он проснулся, то увидел того, кто смотрел на него с печалью, — увидел Хадани, — и с воплем кинулся на него. Но Хадани не позволил причинить вред себе, и чудовище убежало в лес, не слушая, что Хадани кричал ему вслед.

Но в лесу он не нашел себе компании – никто не захотел принять его в стаю, обезьяны или пытались его убить, или сами убегали в страхе.

От такой жизни получеловек совсем измучился и однажды решил, что будет лучше, если его убьют люди, а не обезьяны – и пришел туда, где вырыли первый Колодец.

Но до того, как был поднят и брошен первый камень, Хадани остановил своих людей. Он приказал им ждать и вывел монстра из их кольца. Он направился в лес, и чудовище покорно шло за ним.

О чем они говорили в лесу – неизвестно, но когда они вернулись вдвоем, Хадани объявил, что это существо – его помощник, и к нему надлежит относиться так же, как к любому из них, если они не хотят оскорбить Хадани.

Услышав это, люди смогли пересилить свой страх и подошли поприветствовать монстра, как равного. Кто-то из них спросил, как же зовут помощника.

Тот растерялся, а Хадани сказал, что, поскольку старое имя он потерял, теперь его будут звать Хаф.

Тогда люди стали поздравлять помощника с новым именем, и в честь его наречения устроили вечером пир, сидели возле костра, смеялись и дивились, какие ловкие коленца Хаф выплясывает под бата и калимба, и гадали, что же такого Хадани сказал Хафу в лесу.

Знали это только боги, но и они ломали голову, не видя смысла в словах Хадани

«Я могу облегчить твою ношу так же, как и ты – мою, ведь мы с тобой очень сходны». Никак не могли понять, что же общего у Хадани, который разговаривал с богами, и полуобезьяной Хафом.

И пусть. Главное, что не было у Хадани более преданного друга и помощника, чем он.

Как Океан жену искал

Был бог-Океан таким вспыльчивым, шумливым и гневным, что беседовать с ним были делом непростым даже для других богов, и таким могущественным, что все избегали ссоры с ним, а потому избегали встречи.

И как-то раз, когда он, сидя на камне посреди моря, грустил, что ему и побеседовать стало не с кем, он услышал в небе вопли. Океан поднял голову и увидел, что это семейная пара альбатросов летит и пререкается, часто-часто хлопая короткими крыльями. Они бранились и не жалели сил, выясняя – кто из них выловил большую рыбу, и кому сейчас лететь тяжелее.

Но когда к ним приблизился чернокрылый поморник, они разом прекратили ссориться и дали ему такой отпор, что от нахала только перья полетели.

Когда же альбатросы отогнали поморника и увидели наконец, чей покой они нарушили своей дракой, то подлетели повиниться, трепеща от страха… но Океан только махнул на них рукой и скрылся в глубине. Брызги воды упали им на крылья, и неожиданно те зашумели, разворачиваясь и удлиняясь втрое больше прежнего.

Альбатросы взмыли вверх и отправились в свое гнездо. С новой высоты своего полета они громогласно восхваляли Океан, вполголоса же сетуя на то, что от неожиданности они едва не выронили свою добычу.

Но Океан их не слышал. Сидя в глубокой задумчивости в своем подводном дворце, он менял обличья по мере того, как менялись его чувства от сомнения к решимости. Наконец он встал, ударил чешуйчатым хвостом по полу, и сказал то, что думал:

— Мне нужна жена!

Укрепившись в своем решении, он принялся думать, кто достоин вместе с ним направлять подданных, укрощать течения, перемешивать штормом море и сушу и растить в его саду алмазные цветы. Он понимал, что Луна, хоть и тонет каждый вечер в Океане, все же слишком далека, ветреницы слишком непостоянны и легкомысленны, а земные богини могут и не пожелать оставить землю даже ради него.

Поэтому он решил обратить внимание на тех богинь, что у него были под началом – богинь рек, речушек, озер и ручейков. И верно – отказов он не получил, но от связей с родственными ему богинями вод рождались только перекрученные, уродливые, ни с чем не схожие водные духи, чьей магической силы хватало только на то, чтобы вселяться в тела утопленников и всячески пакостить, или острозубые хищные рыбы, или бесформенные неразумные пучки ядовитых водорослей.

Убедившись, что среди водных богинь не найти ему жены, он принялся искать ее среди сотворенных.

Были среди морских дев красавицы, достойные стать спутницей Океана…только от его близости они разлетались на горстку изначальных элементов – серебристые чешуйки, песок и водоросли на выбеленных костях утопленников.

Убедившись мало-помалу, что ни одно сотворенное им созданье не выдержит его силы, Океан совсем загрустил, не зная, где же теперь ему жену искать.

И вдруг, когда сидел он в печали из задумчивости в своем дворце, вода донесла до него весть, что кто-то из богов идет по морскому дну. Встрепенулся Океан и помчался узнать, кто же посмел вторгнуться в его владенья без его ведома и согласия.

А был это бог снежной горы Ховар. С Океаном у него была давняя ссора, поэтому он обмазал тело глиной, затаил дыхание и ступал по морскому дну так тихо, что не разбудил ни единой песчинки.

Но, на свою беду, Ховар остановился, чтобы подслушать беседу угря с глубоководным иглобрюхом. Тот как раз собирался показать иглобрюху, как именно люди по земле ходят.

И только-только угорь вытянулся вверх, изображая человека, как его зашатало из стороны в сторону, и он отчаянно заскакал вокруг иглобрюха на хвосте. Иглобрюх от удивления выпустил иглы, выпучил глаза и растопырил плавники…. и угорь, не удержавшись, шлепнулся прямо на его колючки.

Тут уж Ховар не выдержал, расхохотался. Изо рта его вырвалось дыхание вместе с заключенной в нем силой — и не успел Ховар закрыть рот, как Океан уже стоял перед ним.

— Ты? – безмерно удивился Океан. – Как ты посмел сюда прийти? – гневно спросил он и сдавил Ховара водой так, что он едва мог думать от боли.

— Я шел… к сестре… — едва выдавил он и тут же пожалел о том, что сказал.

Но бог-Океан, услышав это, убрал груз воды с груди и плеч Ховара.

— У тебя есть сестра? – удивился он.

— Да… мы близнецы, — неохотно признался Ховар. И он рассказал, что, когда Солнце и Луна поссорились, Орив откололась от него и ушла под воду. Океан, услышав это, сказал, что он пойдет в гости вместе с Ховаром; а тот не решился с ним спорить.

Когда они увидели гору Орив с оплавленной верхушкой, Океан остановился:

— Твоя сестра — огненная? – спросил он у Ховара. – Почему же до сих пор не было ни одного извержения?

— Она очень терпелива, — гордо сказал Ховар.

И, когда Ховар с Океаном очутились внутри горы, Океан понял, что горный бог хотел сказать. Вся внутренность дома Орив была украшена тончайшей мозаикой из самоцветов и заткана вышивкой из солнечных лучей. И ни следа божественной силы — их создали только руки и терпение.

Но лучшим украшением дома была его хозяйка. Когда Океан ее увидел, то рухнул в синюю пропасть глаз, загорелся от искр в огненном разливе волос, погиб под лавиной белоснежных плеч. Потому и сидел молча, слушая ее голос и смех.

К счастью, не знал он, как она смеялась над ним, когда он ушел.

— Вот уж знатного гостя ты привел, братец! Если он всегда двух слов связать не может, то не мудрено, что ты его на совете обошел!

И, когда к ее дому днем и ночью шли морские подданные с драгоценными дарами, она, смеясь, возвращала их обратно. Океан бушевал так, что волны грозили сокрушить берег, но пока заставлял ураганы обходить гору Орив.

Ховар пробовал образумить сестру, но так была непреклонна:

— Если бы я не смеялась, я бы рассердилась! – свела она брови. – Неужели ты этого хочешь?

И Ховар поспешил оказаться.

— Пусть не пытается меня купить! – сказала Орив, и подарки в конце концов иссякли, ведь Океан терпением не отличался. Теперь он принялся терзать ее гору: точил песком, крошил ядовитыми растениями, расшатывал бурями. Но Орив не сдавалась, хотя подруги и начали упрекать ее за неразумие.

— Если он разрушит твой дом, что будет с твоей силой? И кто тогда захочет тебя взять? – спрашивали они.

Он хочет, чтобы я стала его женой, потому что больше никого не нашел! — отвечала Орив. – А я на это не согласна!

И она раскалила гору до предела, так, что течения обжигались и убегали в испуге, гибли ядовитые растения, а песок плавился и покрывал гору острейшим стеклом, только укрепляя ее защиту.

Тогда Океан заставил все воды уйти с горы Ховар, и сказал брату Орив, что, если та не выйдет за него замуж, озеро иссякнет навсегда. Испугавшись за свой народ, Ховар отправился к сестре.

Орив не уступила, но попросила подруг-ветерниц, и они три дня и три ночи гнали самые тяжелые и многоводные тучи к горе Ховар, наполнив озеро заново. Океан только ярился, ведь он повелевал водой, а не воздухом, и ничего с ветреницами поделать не мог.

— Я стану его женой, когда вода загорится! – смеялась Орив. Водных духов, что просачивались в малейшую щель, она ловила сетью из солнечных лучей и вплавляла в стены, делая их силу частью горы.

Неизвестно, как Океан узнал про эти слова, но они заставили его отказаться от осады. Он спустился в самую глубокую из пещер под дворцом, и не показывался никому всю зиму, весну и часть лета… только потоки воды со странным привкусом, поднимаясь снизу вверх и закручиваясь, немало озадачивали и смущали его подданных.

Когда он наконец вышел, в руках его была прозрачная, заполненная доверху простая стеклянная чаша. Зайдя на минуту в сад, он сорвал лучший из своих алмазных цветов, взнуздал самое быстрое из течений и приказал тому поспешить к горе Орив.

Орив не пускала его посланцев, но его самого впустила.

Океан вначале онемел, как и при первой их встрече, но затем все же пришел в себя и напомнил Орив ее слова.

— Я от них не отказываюсь, — подтвердила Орив, глядя на Океан с тревогой.

— Значит, ты выйдешь за меня замуж!

И он протянул ей чашу. Орив склонилась над ней, и несколько искр с ее волос упали на прозрачную поверхность воды. И вдруг та вся занялась невысоким синим пламенем.

Орив вскрикнула от изумления и расплакалась, и торжество Океана неожиданно для него самого унялось, как огонь в чаше.

— Я не хочу больше принуждать тебя войной или хитростью, — сказал он и разбил чашу. – Я освобождаю тебя от твоего слова.

— Но разве тебе не нужна жена? – удивилась Орив, а Океан молча вложил ей в руки алмазный, искрящийся тысячами граней цветок и побрел к выходу.

-Погоди! – вдруг услышал он за спиной.

— Я хочу оставить себе этот подарок, — нерешительно сказала Орив. – Приходи за ответным… Но не раньше, чем пройдет лето, осень состарится и превратится в зиму. А до того времени и сам не приходи, и никого ко мне не присылай.

И Океан согласился на эти условия и ушел, о чем не раз пожалел. И не раз и не два, а тысячу снилось ему, что он разметал гору Орив до последнего камешка, лишил ее сил и заставил признавать его силу снова и снова… но Солнце с Луной по очереди погружались в воду, расцвечивая небо восходами и закатами; а он все ждал, не приближаясь к ее горе и запретив это своим подданным.

А подводные его владения все больше погружались в сумрак, и в один из дней Солнце отправилось на покой так рано, что Океан понял — пришла пора.

Гора впустила его, как обещала Орив, но хозяйка все не показывалась. Быстро закипая яростью, Океан принялся искать и звать ее, ураганом проходя одну комнату за другой. Наконец осталась только одна неоткрытая дверь, и Орив, если она была здесь, была за ней. Океан снес дверь и зажмурился.

Орив была там – она стояла, поправляя последнюю прядь в прическе, и платье ее, сотканное из света и пламени, сияло не ярче, чем ее улыбка.

Это мое свадебное платье – я сама соткала его, — объяснила Орив. – Нравится ли тебе мой подарок?

Но Океан, не отвечая, кинулся к ней и заключил ее в объятия, не думая, что может обжечься – и в самом деле не обжегся, но едва не раздавил свою невесту.

А на их свадьбе больше всего выпили той самой огненной воды, с которой и началось примирение и понимание Орив и Океана – но это, как вы понимаете, очень редкий случай.**

____

**В художественной традиции сельхаттани дух огненной реки традиционно изображается одноруким и одноногим мужчиной с пылающей головой, который носит свои глаза и уши связанными веревкой на шее. Встреча с ним может обернуться как бедой, так и большой удачей, см «Сказание про кувшин-без-дна».

О том, как Хадани разоблачил убийцу

Из очередного своего странствия Хадани вернулся с подарками – за ним шли звери, которые больше не боялись людей; но встретили его нерадостно.

Встревоженный, Хадани спросил, что случилось, и ему ответили, что, пока его не было, здесь погибла молодая пара. Когда Хадани услышал это, звери за его спиной залаяли, захрюкали, замычали, завыли, и волей-неволей пришлось отвлечься, чтобы их успокоить.

И когда Хадани все же смог расспросить Хафа о том, что же случилось, он узнал, что это не было болезнью или случайной бедой. Шоссена-рыбака нашли в его собственном доме, бледного и неподвижного, из его тела жизнь пропала вместе с кровью; и его жена Келэ погибла вместе с ним, хоть и была сотворенной с толикой силы – от нее осталась лишь жалкая кучка костей, и водоросли в луже соленой воды.

Виновника уже нашли, он сам рассказал об этом. Когда-то Атэм дружил с Шоссеном, но их дружбу разрушила любовь Атэма к Келэ и его зависть.

Той же ночью, когда он убил их, он пришел к Хафу и во всем ему признался. Потому и нерадостно было в селении – нужно было решить, как поступить с Атэмом. Хадани попытался сам с ним поговорить.

— О чем говорить? – вспылил Атэм. – Я убил Шоссена, когда тот спал. Келэ проснулась и попыталась убежать, но я и ей перерезал горло, и смотрел, как брызжет кровь. Смотрел, пока она не исчезла, а потом пошел к Хафу и во всем признался. Зачем я должен это повторять?

И Хадани и впрямь не стал больше его спрашивать. Он сказал Хафу, что теперь хочет посмотреть на дом Шоссена. Когда они пришли, Хадани провел рукой по стенам, вздрогнул и сказал Хафу:

— Отсюда ушло счастье.

Хаф только пожал плечами: разве не должно оно было уйти после того, что случилось?

— Оно ушло из стен дома не постепенно, вслед за гибелью хозяев, — терпеливо пояснил Хадани. — Оно было вырвано в один миг, и совпало с последним вздохом.

И снова задумался, поглаживая стену и что-то нашептывая, а затем словно очнулся и сказал:

— Мне нужно в пещеры.

— Что тебе там понадобилось? – еще больше удивился Хаф.

— Я должен увидеть погибших, — невозмутимо ответил Хадани.

— Но, если узнают, что ты разрезал сети и смотрел мертвецам в лицо… — встревожился Хаф.

— Я должен, — терпеливо повторил Хадани. И он действительно спустился вниз, и спустя день снова вышел на свет, держа в руках маленький сверток, словно дитя.

Его ждала разъяренная толпа, которую Хаф уже не пытался успокоить: оскалившись на них, он закрывал вход в пещеру.

И когда они увидели, что именно держит Хадани, то взревели в изумлении и гневе.

— Зачем ты потревожил кости Келэ? – спросила сестра ее мужа.

— Я их не тревожил, — спокойно ответил Хадани, и было в его спокойствии что-то такое, что заставило людей вспомнить, сколько лет Хадани был их защитником и советчиком.

-Смотрите! – Хадани прошел мимо них к берегу моря и бросил сверток в море, а толпа ахнула, как один человек. Одна волна приняла сверток, другая разбросала на берегу по отдельности несколько косточек с налипшей на них чешуей и обрывками водорослей.

-Смотрите! – повторил Хадани. – Видите, как далеко они друг от друга?

— Ну и что? – снова крикнула сестра. — Зачем…

— Потому что это не кости Келэ! – оборвал ее Хадани. – Если бы это были ее кости, Океан либо принял бы их, либо вернул на берег вместе. Создавшая ее сила удержала бы их разом даже после ее смерти. А это просто кости, чешуя и водоросли, которые Келэ никогда не были!

И люди поверили ему.

— Но где же тогда сама Келэ? – спросил у него Хаф за всех.

— Не знаю, — ответил Хадани. – Но мне нужно узнать, как вышло, что у Шорена оказалась сотворенная жена.

— Это водный человек дал ее Шорену!

— И почему он это сделал?

— Так ведь он сделал его жену водной девой! – хмыкнул Хаф.

— И взамен создал Шорену Келэ? – переспросил Хадани. – Какой же она была?

Мечтательный вздох всех мужчин был ему ответом.

— Они были вместе счастливы? – вдруг спросил Хадани.

— Да, и очень, — ответил Хаф.

— Так Атэм не убивал Келэ? – спросил кто-то.

— Нет, конечно. Я узнал это, как только поговорил с ним. Ему не приходилось убивать детей воды, и он не знал, что вместо крови в их жилах соленая вода…

— Но зачем он оговорил себя? – удивился Хаф.

— Думаю, это связано с тем, что он видел той ночью, — ответил Хадани.

Хадани решил, что ему нужно поговорить с тем, кто создал Келэ. Он был уверен, что только у героя, которого создал Океан первым из детей воды, хватило бы силы самому творить жизнь.

Но, как вызвать его, он не знал – ведь Океан бы страшно разгневался, если бы сотворенный другим богом Хадани пришел в его владения, и был бы тогда вправе смять и раздавить его, как комок глины. Люди уже давно разошлись, а он все сидел на берегу и думал. Только Хаф остался рядом с ним.

— У его жены осталась здесь, на берегу, общая кровь? – наконец спросил он у Хафа.

— Да, у нее две сестры и брат.

И Хадани сказал брату Сатис, чтобы тот утром пришел на берег с первым солнцем. Утром, таким ранним, что оно еще притворялось ночью, Хадани встретил ее брата. Он взял его руку и сделал на его пальце надрез, а затем опустил в воду.

— Зачем это? – осмелился спросить брат, когда соленая вода омыла его руку.

-Тише! Пусть кровь позовет! – приказал Хадани, всматриваясь в волны. И вдруг среди них показалась голова прекрасной морской девы.

— Брат! Что случилось? – в тревоге спросила она, глядя, однако, на Хадани, и Хадани сказал ей, что Шорен погиб, а Келэ пропала, и потому ему необходимо поговорить с ее мужем. Морская дева обещала помочь, и сказал, что завтра, в это же время, ее муж будет здесь, а затем попросила оставить ее наедине с братом.

Но брат не пожелал остаться — он отвернулся от нее и ушел, а Сатис в гневе плеснула хвостом и скрылась в воде. Однако на следующее утро муж ее, как она и обещала, подплыл к берегу и поприветствовал Хадани. Говорили они долго; все сгорали от любопытства, желая узнать, о чем же они говорят, но Хадани сказал об этом только Хафу.

Я узнал, что условием сотворения Келэ было то, что она жива, пока Шорен ее любит, а, как только прискучит – исчезнет без следа, — мрачно сказал он Хафу. – Видимо, водник и в самом деле хотел угодить ему этой красавицей… Сделать, как лучше. А она выпытала у мужа свой секрет…

— И возненавидела его, — вздохнул Хаф.

— И теперь она бессмертна, потому что он никогда больше не сможет ее разлюбить! – подытожил Хадани. – Она больше не Келэ, она потеряла свое имя и свое счастье. Поэтому она выпьет чужое, если увидит. Водник обещал мне, что, если Келэ войдет в море, он ее заберет, но как заманит ее туда?

И Хадани еще очень долго советовался с Хафом, как же им поймать и уничтожить Келэ, пока она не умножила те беды, что уже успела натворить.

Наконец они решили устроить в деревне праздник в честь освобождения Атэма.

Радость людей, узнавших, что Атэм освобожден и невиновен, была так велика, что праздник удался на славу. Даже сам Атэм к вечеру отошел душой и поддался уговорам, позволил включить себя в цепь танцоров. Во главе стоял Хадани, он прихотливыми изгибами вел танцоров к морю, и плеск волн заглушал смех. Все вошли в воду, взметая брызги до звезд, пробуя танцевать даже по горло в воде. И вдруг раздался не крик – вой, и все обернулись назад.

Келэ не устояла, ее притянуло чужим счастьем.

Она стояла по колено в воде, а через один удар сердца вода была ей уже по грудь, по горло, и внахлест сомкнулась над головой, заглушив ее вопли.

В молчании люди вернулись на берег, и увидели, как волна вынесла ее кости. Океан не пожелала принять ее к себе, и люди не захотели хоронить, и так кости лежали на берегу, пока не рассыпались в прах.

— Вот что бывает, если принуждать к любви, — глядя на них, как-то сказал Хадани Хафу, но тот в ответ только пожал плечами.

Сказание о том, как говорили с Луной

Не так уж много времени прошло с последнего совета, как боги собрались вновь. Только Ховар среди них лучился улыбками, но ведь впервые он очутился на совете равным среди равных. Остальные то и дело тревожно поглядывали на небо, где за тучами спряталась Луна.

Никто из богов не знал, как близко она сегодня подойдет к земле. Луна окружила себя сиянием, словно щитом, не впуская ни мысли-вопросы, ни посланников от взволнованных богов. Луна не желала объяснить, почему она то приближается к земле, то удаляется от нее, истирая невидимые цепи, что не дают миру упасть во тьму.

Боги знали только, что каждый раз, когда Луна приближается к земле, она плачет. И на этот совет Океан принес горсть ее слез, которые прожгли его воды насквозь. От Океана тоже шел гневный пар, и он требовал как можно скорее образумить Луну. Боги переглянулись, и птицей облетела всех мысль, что эта спешка больше всего связана с желанием Океана вернуться домой к прекрасной Орив. На слезы же они старались не смотреть впрямую: те источали дивный свет, переливающийся всеми оттенками голубого, синего и серебристого, но превращались в тусклые камни, стоило на них взглянуть в упор.

И так, в сиянии слез Луны, боги гадали, что с ней случилось и как это исправить, пока цепи еще держат землю в пустоте. Океан первым сказал то, о чем остальные боялись подумать – что Луна устала видеть свое иссеченное лицо в земных водах: что она хочет погубить себя и землю вместе с собой; что она только и ждет, когда одно из звеньев цепи не выдержит.

Многие возразили ему на эти слова, но тем, кто спорил с ним, Океан отвечал, что они знали Луну прежнюю – добрую и милостивую хозяйку, но никто не знает Луну нынешнюю.

— И все же, нельзя обвинять, пока не знаешь всего, — указала Нумалла, богиня возделанной земли, которая только недавно начала возвращать себе былую упругость грудей и пышность бедер. – Я не верю, что Луна могла так перемениться.

Океан нахмурился и рокотнул:

-А как мы это узнаем, если она молчит?

-Надо найти того, кому она захочет рассказать о причине своих слез! — ответила ему Нумалла.

— Да, ты смело можешь об этом говорить! – расхохотался Океан, ведь Нумалла задохнулась бы, оторвавшись от земных равнин.

— Но кому Луна не сможет отказать в разговоре? – поспешно перебил их Ховар, пока оскорбленная Нумалла не вырастила на сиденье Океана чертополох.

И тут в зале совета ворвалась юная Конхали, богиня песен, танца и радости. Черный и алый Крахадж, бог ссоры, войны и битвы, отвел от сводной сестры взгляд и презрительно искривил пурпурные губы; и чудесная музыка, спутница Конхали, на миг притихла.

Полубезумные брат с сестрой напомнили остальным про их безумного отца, чье истинное имя давно было забыто. Могущества Незримого хватило бы на разговор не только с Луной, но и с далеким Солнцем; говорили даже, что он беседовал с Духом этого мира и поэтому потерял рассудок. Незримый повелевал мыслями и чувствами не только людей, но и богов. Он, не проявляя себя ничем более, мог навеять самоубийственную грусть на весельчака и внушить любовь к жизни нытику, отвратить от любимой и влюбить в ненавистную, дать волчье сердце трусу и заячье храбрецу. С тех пор, как почти всю землю закрыло водой, Незримый уснул в ледяном дворце на вершине горы, и до этого дня никто не решался его потревожить. Но теперь всем был ясно, что лишь безумцу Незримому под силу вернуть Луне разум.

— Я иду на гору! – сказала Конхали и вдруг поняла, что ее брат в то же мгновение повторил ее слова.

— Ты не сможешь дойти! – сказал Крахадж, и его голову окутало багровое облако.

— Ты разгневаешь отца и умрешь! – мрачно ответила Конхали, и браслеты на ее руках завились живыми змеями.

— Так почему бы вам не пойти вместе? – сказал Ховар, становясь между ними.

И совет вынудил брата и сестру пообещать, что они не будут пытаться убить друг друга в дороге. Они дали клятву на сердце земли и отправились в путь.

Нумалла вырастила для них виноградный стебель, по которому легче всего было взобраться на гору; но тот вырос на треть горы и увял от холода. Ветреницы помогали им перебраться через трещины и расселины, но на середине пути их прогнали дикие ветра самой горы.

Они вились вокруг Конхали и Крахаджа с воем и хохотом, но не смели тронуть тех, в ком чуяли кровь своего создателя. Брат и сестра остались одни. Они шли молча, но спустя семь или восемь рассветов Крахадж понял, что музыка Конхали делает легче его шаги; а Конхали увидела, как черное копье останавливает ледяного тигра в прыжке. И еще спустя три рассвета Крахадж перестал искать уединения, когда ему приходило в голову поупражнять свое тело для боя. Конхали смотрела на него, не отводя радужных глаз; а затем Крахадж увидел, как она вплетает его движения в свой новый танец. Он промолчал, и Конхали повторила свой танец на следующий вечер. И на следующий. И однажды Конхали едва не сбилась с ритма, услышав размеренные хлопки в такт своим движениям. Брат смотрел на нее и улыбался.

А наутро они увидели ледяной дворец своего отца, скорченный, белый и острый, как боль. Ворота были открыты, и они вошли внутрь, но все великолепные залы были пусты. Им осталась только лестница, ведущая вниз.

Ступени отвечали на каждый их шаг смехом, и плачем, и пением, бессчетные ступени, одна за другой, пока не начинала кружиться голова. По белым стенам скользили разводы, похожие на переливы в радужных глазах Конхали, на алые узоры по черному телу Крахаджа. И стоило остановиться и всмотреться в них, как голова начинала кружиться еще сильнее.

Затем изменился цвет стен от бледно-розового, как зимний рассвет, до алого и темно-красного, словно кровь. Страж, который встретил их на повороте лестницы, тоже был ярко-алым и шестируким.

— Отдайте то, что можете отдать, — сказал он мертвым голосом, и Конхали попробовала спеть ему, но голос ее после долгого молчания подвел хозяйку. Крахадж попробовал победить его, но страж легко остановил бога битвы и повторил приказ.

Тогда Конхали сняла свой обруч, а Крахадж снял с пояса нож и отдал его стражу. Тот проглотил обруч с ножом и пропустил их. Но этот страж был не последним – Конхали пришлось отдать браслеты, и серьги, и ожерелье, и одежду, так что осталась она нагой; а Крахаджу пришлось отдать щит, и копье, и наручи с поясом, так что остался он безоружным. Лестница закончилась – они увидели дверь, за которой спал их отец, но у двери стоял последний страж, ужасный, восьмиглазый, который сказал им:

— Отдайте то, что не можете отдать.

В бешенстве Крахадж попробовал победить его голыми руками, но у него ничего не вышло; и Конхали потеряла голос, спрашивая, что они должны отдать. Так они стояли перед дверями не один день, хотя сами потеряли счет времени, и Крахадж совсем обессилел, атакуя стража. Конхали заплакала над его ранами, но Крахадж пришел в неистовство от ее слез и занес руку, чтобы ударить сестру. Конхали отшатнулась в ужасе, и Крахадж словно запнулся о ее взгляд. Медленно он опустил руку и упал без чувств к ее ногам. Так он отдал то, что не мог отдать – свою боевую ярость.

Конхали зарыдала, и от горькой музыки ее несчастья Крахадж в бреду застонал. Конхали заметила, что делает ему больно, и в отчаянии утишала себя, пока мелодия, которая сопровождала ее с рождения, не исчезла совсем. Так Конхали отдала то, что не могла отдать – свою музыку.

И в тот же миг дверь открылась.***

За дверью была только пустота, которая смеялась.

— Я рад, что вы меня разбудили! – ударил со всех сторон голос, и Конхали закрыла брату уши ладонями. Сквозь пальцы просочилась струйка крови.

— Мы пришли просить тебя поговорить с Луной, отец, — шепотом сказала Конхали.

— С какой из них? – спросила ее пустота, и вдруг перед ней открылось два окна. В одном Конхали увидела лунный дворец, тронный зал, трон из слоновой кости, жемчуга и звездной пыли с окровавленными подлокотниками. На троне плакала девушка, чьи руки были разбиты, а лицо безобразной полосой перекосил шрам.

Во втором окне Конхали увидела мужчину, что мирно спал в хижине на циновке. Она узнала в нем Хадани, сотворенного героя. Рядом с Хадани сидела и плела сети девушка с изуродованным лицом. Это она плакала в лунном дворце – но здесь она не плакала, а улыбалась и тихо напевала что-то, глядя на спящего героя.

— Это прошлое и будущее? – осмелилась спросить Конхали.

-Нет, это настоящее и настоящее. И теперь я хочу увидеть, что будет дальше, — снова прогрохотала вокруг нее пустота.

И руки Конхали снова покрыли браслеты, на щиколотках зазвенели колокольчики, легли на высокую грудь ожерелья, сияющие почти так же ярко, как ее глаза, разлетелась юбка золотыми полосами.

А к брату вернулось все его оружие, такое же, но не такое, словно его нарисовали заново лучшими красками. Крахадж открыл глаза, но их не затопило сразу черным гневом, как того боялась Конхали. Взгляд его задержался на окне с лунными чертогами.

— Ты уже выбрала, Конхали? – снова заговорила пустота. – Не думай, или мне снова станет мне скучно.

Конхали еще не понимала, что должна выбрать, но песня девушки в хижине заставила ее прислушаться, она хотела разобрать слова – и даже не заметила, как очутилась в лесу возле ручья. Сквозь деревья виднелась хижина.

— А Крахаджу достался лунный дворец? – спросила Конхали, не ожидая, что отец ответит. Тут послышался шорох шагов, и Конхали решила затаить дыхание, чтобы ее не заметили. К ручью шла набрать воды та самая девушка, что плела сети. Лицо ее лучилось счастьем, и вдруг, поставив кувшин на землю, она протанцевала три или четыре шага, рисуя в воздухе руками и ногами серебристые линии, которые мерцали и таяли. В ручье плеснула рыбка, и танцовщица оглянулась, стерла свой танец еще одним взмахом и вернулась в хижину, откуда вскоре послышался низкий мужской голос и смех.

А Конхали в удивлении выдохнула. Танец был прекрасен и мастерством, и вдохновением, но она, богиня танца, не почувствовала ничего. Но ведь только боги питали танцы и песни своим собственным вдохновением, ничего не давая духу Конхали! И она поняла, что рядом с ней прошла другая богиня. Значит, отец не шутил и не обезумел, когда отправил ее сюда поговорить с Луной?

Она оглянулась и опустила руку в ручей, легонько похлопывая пальцами по воде. Вскоре она почувствовала, как в ладонь ей ткнулся холодный чешуйчатый нос здешнего водника. Она ласково почесала его под гребнем, и мало-помалу синий змей с золотыми полосками выполз на берег целиком, свиваясь и развиваясь в кольца от удовольствия.

Ручей Эллия был самым ближним к селению, его вода уносила все сплетни, шутки, ссоры и поцелуи, что случались на его берегах. Он рассказал Конхали все, что знал сам.

Три или два лета назад все люди селения очень тревожились из-за того, что Хадани еще не выбрал себе жену или подругу. Они убедили Хафа, что кровь Хадани должна продолжиться в его ребенке, а тот принялся убеждать Хадани; и наконец герой согласился взять к себе в дом женщину. Выбрать Хадани мог любую красавицу, но выбрал девушку, которая даже не переступила свой порог в праздничный день. Сели тоже была красавицей, пока на охоте ее чуть не растерзал тигр. Глаза ее чудом уцелели, а щеки и нос навсегда прорезали следы от когтей. Сели поначалу даже не поверила выбору Хадани, посчитала это насмешкой и заплакала впервые с тех пор, как увидела свое лицо.

Тогда Хадани закрыл дверь ее дома ото всех и поговорил с ней остаток дня, и ночь, и все утро; а в полдень вышел с Сели на руках и объявил, что та согласилась прийти в его дом. Так они и зажили вместе, тихо-спокойно, ни ровно, ни ухабисто, без ссор и слез, но согласия между ними не было, потому что все знали – когда она признается в любви, он молча целует в ответ.

Но лето назад, в конце дождливого времени, все переменилось. Сели вдруг стала петь и танцевать словно сама Конхали, — так, что зрители забывали про ее уродство. Прекратила прятаться в хижине днем и ночью, работала словно играла, и игры затевала такие, что их вспоминали потом всю зиму, от смеха держась за живот. В селении теперь говорили, что Хадани язык подарили пчелы, а его жене осы, но без злобы.

И жалость исчезла из взгляда Хадани, он стал отвечать улыбкой на улыбку, шуткой на шутку, а однажды ночью видели, как они танцуют вместе на ночном берегу – и с тех пор они повторяли свой танец каждую ночь. А теперь, когда долгожданный ребенок зрел у Сели в чреве, оба они были переполнены счастьем и любовью до краев. Конхали слушала Эллия, пока не увидела, что от долгого рассказа на суше его чешуя начала выцветать. Тогда богиня уронила в ручей каплю крови и отпустила водника. Змей скользнул в воду, и наступила тишина, от которой Конхали стало больно. Впервые она вспомнила, что отдала свою музыку отцу.

Но, когда Конхали устала от слез и наклонилась над ручьем умыть лицо, она вдруг услышала, как в тихий плеск воды вливается плавная и нежная мелодия. И Конхали поняла, что музыка снова вернулась к ней, но по-другому. Из капризной и неумолчной спутницы, которая всегда выдавала ее чувства, она превратилась в послушную помощницу. Песня радости зазвучала в лесу, и Конхали пустилась в пляс, а когда остановилась, перед нею было лицо Сели.

— Мира и покоя тебе, Луна, — поприветствовала ее Конхали как младшая старшую.

— Вечного танца тебе, прекрасная, — ответила Луна как человек перед богиней, и Конхали нахмурилась, словно услышав фальшивую ноту.

— Я не лгу, — подняла ладонь Луна. – В это теле я смертна.

— Так зачем ты украла это тело? Зачем бросила свой дом?

— Хадани… — Луна осветилась нежной улыбкой. – И не украла, а обменяла.

Конхали мысленно увидела ту, что билась и рыдала в лунных чертогах. Луну-человека.

— Она каждую ясную ночь смотрит на то, как вы танцуете, — сказала Конхали, и музыка ее загудела низкими нотами. – Стирает цепи мира и даже не знает, что делает.

Конхали вспомнила про брата, и ей стало страшно, как встретит его Луна-человек.

— Я тоже не могла… не могла видеть его с другой, — тихо сказала Луна, опустив голову, и улыбка ушла с ее лица. – Я знаю, что должна вернуться, но не сейчас. Я… не могу.

Она прижала руки к животу и отступила на шаг.

— Ты расскажешь совету? – спросила она, и Конхали словно в первый раз увидела, как безобразно ее лицо.

— Это ожоги Солнца, — горько сказала Луна. – Настоящие. И только Хадани может смотреть на меня и не видеть их…

Конхали переступила в растерянности, и колокольчики коротко звякнули где-то вдалеке. Луна больше не просила ее ни о чем, она ждала ее слова. И наконец Конхали сказала:

— Я подожду, когда вернется мой брат. Если же он не вернется, если его убьет Вторая Луна, я расскажу все совету и сама вызову тебя на бой.

— Хорошо, — ответила ей спокойная Луна. – Твой брат с легкостью может победить ее.

— Убить? – словно рой пчел загудел у Конхали за спиной. – Вот на что ты надеешься?

— Ты думаешь, я могу ее жалеть? Она была первой, кого он обнял в этом мире! – Луна отвернулась и спрятала лицо свое.

И Конхали не знала, что ответить ей. Она сказала только:

— Я буду ждать брата, — и пошла вверх по ручью, а Луна поспешила домой, пряча тревогу за улыбкой.

Но той ночью Крахадж не вернулся сам, а позвал Конхали мыслью.

— Брат! – радостно отозвалась Конхали.- Ты знаешь, что твоя Луна человек? Луна украла ее тело и отдала ей свое.

— Знаю. Я ей помогу.

— Как? – удивилась Конхали и почувствовала смятение брата. Мысли его разлетались и сталкивались, будто стая всполошенных птиц. Наконец он сказал:

— Луна переполнена тоской и яростью.

— Я знаю и боюсь за тебя, Крахадж, — начала Конхали, но брат перебил ее:

-Я могу научить ее направлять гнев. Вырастить внутри себя зерно покоя.

Конхали промолчала, но брат понял, как сильно она удивлена, и нехотя добавил:

— Когда отец меня отослал, я вдруг почувствовал, что гнев больше не владеет мной, а я владею гневом.

— Это хороший дар, — рассмеялась Конхали. – И я теперь владею своей музыкой.

— Но наш отец все равно безумен.

— Все равно, — эхом отозвалась Конхали. – Так ты не вернешься этой ночью?

— Нет. Может, следующей, — ответил Крахадж.

Но ни следующей, ни следующей за ней ночью Крахадж не вернулся.

Конхали рассказала совету все, что узнала, и боги были немало удивлены; но, раз уж Луна не рвалась больше к земле, они решили оставить все как есть, пока Крахадж сам не пожелает вернуться.

А случилось это очень нескоро даже по меркам богов, и про это стоит когда-нибудь рассказать новую историю.

____

*** В ранней версии мифа говорится о том, как брат и сестра стали во дворце отца мужем и женой, а отец воспитал их общего ребенка Эркетаха. По мере того, как эндогамная брачная модель сменилась экзогамной, миф тоже был переосмыслен. От брака Конхали и Крахаджа в современной версии сказителей не осталось ни единого воспоминания, но имя Эркетах носит чудовищный горный великан, который пожирал детей, пока Хадани не убил его, хитростью заманив в ловушку.

Как ушел Хадани

Хадани был со своим народом так долго, что казалось, будто он должен остаться с ним навсегда. Чудовища не приходили к порогу, Океан больше не переворачивал в гневе лодки, а Хаф стал искусным целителем, и воспитал равных себе учеников, которые прогнали все болезни, кроме старости. Нумалла танцевала на полях, которые давали раз от раза все больший урожай, а Конхали приходила играть на свадебных калимба и бата. Жизнь тогда была наполнена радостью, как большая сеть – рыбой.****

Но у богов время идет по-другому. Для них то время, когда героем выбрали Хадани, было словно для человека утро сегодняшнего дня. Многие еще не избыли свою обиду на то, что их героев пришлось разъять на изначальные элементы. А один из них, бог самой обширной пустыни, львиноголовый Шетсеху, так и не сделал этого. Он из песка и соли, и скорпионьего яда, и львиных когтей, и орлиных крыльев создал своего героя — Таладеш, и провел по ней львиным языком, скрепляя тело.

Явилась Таладеш на совет прекрасной, желтоглазой, золотокожей, крылатой, но пугающей в своей красоте и жестокости, слишком похожей на создателя, и потому боги выбрали Хадани, а Таладеш должна была быть развеяна песком снова.

Но Шетсеху-разрушитель не смог убить свое единственное творение за сотни веков. Он оставил ее себе, и дал ей намного больше дыхания, чем должно дать герою, чтобы она могла выдержать его тело, и скрепил ее заново своим семенем.

Она стала его спутницей, но радости для Таладеш было в этом очень мало, ведь он требовал от своего творения покорности, превосходящей любой вымысел, и заботился только о том, чтобы она осталась жива, но не больше. В первый же день ее жизни он рассказал Таладеш, чем она ему обязана, и потребовал за это расплаты каждую ночь и день. Шетсеху и не мог подумать, как глубоко засела в голове его творения мысль о том, что она должна была стать героем, и как быстро возрастает ее ненависть к нему.

И однажды она сказала Шетсеху, водя когтями по его груди и преданно глядя в львиные глаза.

— Мой господин, я еще ни разу не видела, как ты превращаешься, а ведь другие боги, по твоим словам, делают это постоянно. Или этот дар недоступен тебе?

-Недоступен? – прорычал Шетсеху. – Во что ты хочешь, чтобы я превратился? Выбирай облик, в котором я овладею тобой!

Таладеш рассмеялась и сделала вид, что задумалась.

— Я бы хотела, чтобы ты стал диким быком, мой господин, — наконец сказала она и потянулась, сверкая золотым телом.

И, когда Шетсеху встал перед ней диким быком, она перервала ему горло львиными когтями и вытягивала из раны кровь, пока бык не упал к ее ногам. Она отрубила рога и украсила ими свою голову, а тело отдала падальщикам, чтобы Шетсеху никогда не смог возродиться.

Покончив с ним, она оседлала бурю и отправилась на поиски своего народа. В первый раз людей она не нашла – нашла тех полузверей, что сохранили еще человеческий облик, но полностью утратили разум. Они быстро разгневали Таладеш тем, что не понимали ее приказов, и она растерзала всю стаю.

Затем Таладеш нашла кочевое племя. Они увидели ее, рогатую, когтистую, золотую, верхом на буре, и побежали в страхе прочь. Таладеш настигла их и задушила песком.

Сделав это, Таладеш задумалась и решила, что ей нужны не эти людские обломки, про которых забыли все боги, а настоящие люди, про которых она слышала от своего создателя. Они будут поклоняться, а она приказывать, и на этот раз все будет как должно. А Хадани, который правит, несправедливо заняв ее место, она убьет.

Таладеш снова оседлала бурю, и в мгновение ока та домчала ее до островов Хадани. Понравились Таладеш цветущие острова, и ее решимость сразиться с Хадани укрепилась. Опустилась она перед его хижиной и вызвала Хадани на бой, и тот принял вызов. Мирное время было не таким долгим, чтобы Хадани подумал, будто все чудовища умерли от старости, и он принял Таладеш за такое чудовище. Зато Сели, увидев Таладеш, ахнула и спряталась в хижине. Она попыталась объяснить мужу, что за мерзкое диво явилось к их порогу, но тот решил, что она тревожится впустую, из любви к нему – ведь как бы она могла узнать, что Таладеш вдесятеро сильнее любого чудовища? Он успокаивал ее, пока Сели не вытерла слезы. Она улыбнулась ему и попросила дозволения поцеловать перед боем. Хадани разрешил, и это был долгий поцелуй. Наконец Хадани нашел в себе силы попрощаться и вышел на бой, чувствуя себя необыкновенно легким и бодрым.

Хорошо, что он не увидел, как Сели в хижине упала и начала таять, становясь все бледней и прозрачней. Весь свой дух она отдала в том поцелуе, и теперь первая Луна уходила с земли. Она хотела бы задержаться, узнать, чем закончиться бой, но сил в ней уже не было – и хижина опустела…

Бой Хадани с Таладеш продолжался так долго, что они вытоптали, сожгли, затопили, засыпали песком весь выбранный для боя островок. Хадани понял, что на этот раз противник ему выпал необычайным, и терял веру в то, что ему получиться одолеть Таладеш. Когда он пытался заговорить с ней, Таладеш отвечала только презрительным смехом. Она иссекла когтями и перьями Хадани так, что прибой возле острова покраснел от крови, а Хадани сломал оба крыла Таладеш.

Оба они изнемогли, но Таладеш не ожидала, что встретится с равным противником. Отчаянье завладело ею, и она понеслась на Хадани, выставив рога. Хадани собрал последние силы и ухватился за них. Ногами он ушел в землю по колено, и гнул голову Таладеш на бок, пока та не поняла, что поймана и побеждена, а шея ее вот-вот треснет. Черная злость овладела ею, и вместо того, чтобы попросить о пощаде, она взмахнула когтями, рассекла свою голову и выпустила оттуда вихрем черный песок. Этот песок убил бы каждого, кто его вдохнул, а перед этим отравил бы его жизнь злостью, и ненавистью, и подозрением.

Таладеш упала на землю с улыбкой, думая, что победила если не Хадани, то его народ, и умерла. Но Хадани понял, какую опасность таит в себе черный песок, и, пока тот не развеялся, он сделал самый глубокий вдох в своей жизни. Грудь его заполнилась черным песком, который терзал, обжигал и мучил его изнутри так, что не было даже сил кричать.

Когда люди поняли, что бой закончился, они поспешили на остров, где нашли горстку перьев, когти и соль, а рядом с ними – обезумевшего от боли Хадани.

Хаф велел всем унять плач и перенести Хадани в лодку, но не успели они прикоснуться к герою, как на его грудь упал лунный луч и, словно по лестнице, по нему сошла вторая Луна.

— Ты его не вылечишь, — сказала она Хафу.

— А ты? – с надеждой спросил он.

— И я не смогу, — заплакала она, глядя на своего первого мужа. – Но я могу дать ему сон, в котором не будет боли, а, пока он спит, буду искать лекарство. Позволь, я заберу его к себе.

Хаф поднял Хадани и передал его на руки второй Луне.

Теперь Хадани спит в лунных чертогах, спокойный и прекрасный. Когда-нибудь Луна сумеет его исцелить, и он вернется к нам.

_____

**** Любопытно, что Золотой век – не только у сельхаттани, но и у родственных им народов всегда ассоциируются с началом нынешней эпохи. Упоминания о допотопных временах в мифах обрывочны или же вовсе отсутствуют, и никак не связаны с Золотым веком.

Реклама

16 comments on “Татьяна Адаменко, «Сказания и мифы народа сельхаттани» 7,7,8,6,7,9 — 7.5

  1. Если никто из членов жюри не сможет мне вразумительно объяснить: почему Ховар не провёл в назначенное время львиным языком по костям водяных дев, а Шетсеху вынужден был скрепить своим семенем выращенное внутри Крахаджа яростное зерно покоя, а чернокрылый поморник вдруг почувствовал, что владеет гневом неумолчной Конхали и зажил тихо и неухабисто в её лунном дворце, чьи руки были разбиты восьмиглазым Атэмом, и зачем Шоссен-рыбак ударил два раза по полу чешуйчатым хвостом Ходани…

    …то я вынужден буду задать администрации несколько вопросов о тайном смысле слова «премодерация»!

  2. Прочитав первые две истории, я хотел сказать: «Как всяким (большинству) легендам и мифам, произведению остро, на мой взгляд, не хватает художественности». Слишком эти истории были безыскусны. Но продолжив чтение, я узнал другие, необычные и напевные сказания. Я «поплыл». И нарочито-простой язык, и утрированность персонажей и их поступков, и вдруг обнаружившийся пантеон богов — все было органичным. Поэтому автор — молодец.
    Оценка — 7

  3. Неотразимость народных сказок я ощущаю с тех пор, как бабушка отказалась наотрез мне их читать. «Не маленькая, сама все буквы знаешь уже!» — сказала мне бабушка. И пришлось читать страшные книжки без картинок с тем, чтобы картинки эти вырастали в моей голове — живые, живее всех живых картинок!

    Очень красивые сказки. Завораживающий волшебный мир. Я поставлю «7», а не «8», потому что номинация не народных сказок, а литературных. Не мифотворчество, а рассказ о необычайном.
    А хорошо бы издать такой сборник, «Сказки выдуманных народов».

    Оценка — 7

    • Спасибо!
      я думала, что мои мифы прошли премодерацию именно за счет притчевой составляющей:)

  4. Отличные народные сказки. На мой взгляд, совершенно готовая книжка. Однако же, смущает как раз тот момент, что сказки эти не литературные, а из народа. Поэтому могу поставить только 8 баллов.

    • Спасибо! Автор. безусловно, представитель народа, хоть и не сельхатттани:)

  5. Многовато воды, читается тяжеловато, но на фоне многих конкурентов — это хоть можно читать. Видно старание стилизации. В общем достойная конкурса линейка сказок.Делайте пожалуйста легче текст, и интереснее. Краткость, сестра таланта.

    • Честно говоря, по сравнению с мифами хотя бы тех же полинезийцев или маори, моя стилизация легкая, как пух, и сухая, словно песок пустыни в полдень:)

  6. Стилизация под народные сказки? Почему бы и нет. Только вот под конец я запуталась в именах.
    Оценка – 7.

  7. отличная цепочка мифов в логично продуманном мире, я так даже и поверила, что есть у нас где-то на островах такие вот народности))))))

    по блохам

    Люди при их свете не могли рассмотреть, что на небе твориться.
    Творится

    Но когда битвы кончились, и Солнце отошло от земли
    Опечатка. По сказке Солнце – не ОНО, а ОН

    что же общего у Хадани, который разговаривал с богами, и полуобезьяной Хафом
    рассогласованность

    как зовут жертву в Разоблачении убийцы? Шоссен или Шорен? То так, то так встречается.

    Но, как вызвать его
    Лишняя запятая

    если Келэ войдет в море, он ее заберет, но как заманит ее туда?
    Заманить?

    Не думай, или мне снова станет мне скучно.
    Опечатка

    и терял веру в то, что ему получиться одолеть Таладеш.
    Получится

    • Огромное спасибо за такое внимательное прочтение, сейчас сяду править. А ведь вычитывала перед конкурсом, и не один раз…
      «поверила, что есть у нас где-то на островах такие вот народности))))))»
      Мне отсюда пришлось выбросить один маленький рассказ — там показано, что это мифы не нашего прошлого или настоящего, а будушего:) Постапокалиптика практически:)

  8. Продуманный мир,хорошая стилистика под древние предания, но читается тяжело. Понятно что в настоящем не адаптированном предании жестокости как принадлежности этого мира хватает, но на середине даже этого понимания становится мало.
    Оценка шесть.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s