Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 3(77), 2026.

*

В туфлях, конечно, удобнее, но жара, да и насколько же они красивы — босоножки. Тонкий ремешок огибает стопу, зелёный цвет контрастирует с оранжевым цветом ногтей; Полина любуется своими стопами, смущённо улыбается, словно кто-то может застукать её за этим занятием (фут-фетишизм, вспоминает она).

Конечно, зелёные босоножки — к зелёному платью.

Оранжевый, думает Полина. Зелёный, думает Полина. Мысли просты, солнечный луч выхватывает стопы, ногти бликуют. Травяной, думает Полина. Апельсиновый, думает Полина, пойду в босоножках. Сегодня она поёт на благотворительном фестивале — на открытой сцене в Михайловском саду. Не Капелла, не Филармония. Можно — босоножки. Можно — тонкое платье, а не тяжёлое, концертное, из плотной ткани.

Платье — шифоновое. Ткань льнёт к телу, травяной зелёный, изумрудный зелёный, малахитовые капельки в уши, золотое кольцо на пальце; Полина — тонкие изгибы, плавные линии, подсвеченные солнцем каштановые кудри, коралловые губы, мягкий овал лица. Можно — июньское утро обещает тепло, но не жару; июнь обещает волны жасминового и сиреневого аромата; к вечеру может быть дождь; Полина любит дождь, нет, не так: Полина — любящая дождь, Полина — поющая, Полина — звенящая. Она — причастие. Причастие — вспышка процесса, временное обаяние действия, превращённое в образ.

Полина распахивает окно и смотрит на кроны деревьев, на пятна сирени, на скамейки. Полина — летящая над городом.

Полина — смеющаяся. Полина — счастливая.

*

Андрей лежит на нижней полке плацкарта и смотрит в потолок. Ну как, потолок — в дно верхней полки. Взгляду тесно. Читать не хочется. Слушать музыку или подкаст — тоже. Выпить кофе? Или чай? Поспать? Андрей перебирает возможные потребности и желания, как перебирают чётки — монотонно, перещёлкивая одинаковые бусины по нитке.

На некоторых чётках десять небольших бусинок перемежаются одной крупной. Откуда он это знает? Раз, два, три желания, четыре, пять, шесть… десять. Вот оно. Он доходит до крупной бусинки. Мысленно вертит её в пальцах. Он хочет…

Андрей перестаёт дышать.

Нельзя.

Нельзя доходить до этой бусины, как нельзя повернуть время вспять.

Пальцы дрожат. Андрей закрывает глаза, пытается выровнять дыхание.

Так и не передвинув крупную бусину по мысленной нити, возвращается обратно, сдвигает мелкие в обратную сторону. Поспать? Чай? Кофе? Подкаст или музыка? Почитать?

*

— Раз, раз, — Полина наклоняется ближе к микрофону и поёт (у неё хрипловатый голос, бархатный, глубокий, проникающий):

— Felicità

è tenersi per mano

andare lontano

la felicità —

Техник поднимает голову, вытирает лоб, встречается с Полиной взглядом

смеющаяся, оранжевый и зелёный, шифоновое, кудрявое, коралловое, живое, горячее, золотое, звенящее

Техник замирает, глупо улыбается;

по небу пролетает чайка, кричит; кажется, — море, кажется, — запахло солью, моллюсками, йодом, нагретыми нездешним солнцем булыжниками; техник, его зовут Виталя, все зовут его Виталя, вдруг вспоминает, почему он это вспоминает: он был в Италии, в крошечном городке у моря, ездили с каким-то туром, ничего не помнит, но это помнит — солнечный жар, яркие (слишком яркие) цвета, ставни, закрытые в полдень, крики чаек, запах моря, а вечером — вечером после концерта запотевший бокал белого вина, он вспоминает — верментино. Виталя вспоминает — оператор им объяснял, чем лигурийский верментино отличается от сицилийского.

Виталя ошарашен. Почему на него обрушилось всё это — Италия, солнце, море, белое вино, жара.

Какой голос, Боже.

Эта невероятная женщина. Виталя щурится и пытается сфокусировать взгляд. Золотое, зелёное, оранжевое.

Виталя счастлив.

*

Андрей выходит из поезда. Закидывает рюкзак на одно плечо.

Рассвело, но небо оставалось затянутым плотным слоем облаков. Андрей идёт через берёзовую рощу, поднимается на холм, открывает карту на телефоне. Смотрит маршрут. Прикидывает расстояние. Зачем-то ощупывает рюкзак. Горелку взял? Вроде да. Хорошо бы сесть где-то у реки и заварить чаю. Проверяет карманы. Достаёт сигареты, щёлкает зажигалкой.

Курит.

Андрей смотрит с холма на крошечный город. Крыши, домики, деревья. Где-то орёт петух. Лает пёс.

Мир глаголов и существительных, думает вдруг Андрей.

Он курит. Вспоминает. Плачет.

Плачет? Андрей проводит рукой по небритой щеке. Уже года три он находится в стазисе, позволяя себе исключительно от-глагольное существование. Не позволяя — описания.

Андрей — отглагольное прилагательное. Андрей стремится к имени, к сущности, к неподвижности. Его боль — неизменный знак, застывший штамп, навечно присвоенный предмету. Отглагольное прилагательное не движется, оно фиксирует: Андрей — человек, для которого признак стал сутью.

От глагола к глаголу — по островкам простых понятий — он прыгает, как кузнечик, вечный двигатель, вечный странник, меняет поезда на гостиницы, самолёты на хостелы. Если он остановится и позволит себе назвать своё состояние — если он вспомнит эпитет, который можно применить к себе, к своей жизни, к своей памяти, к своей потере, — он сойдёт с ума.

*

Полина — поющая.

Когда Полина пела, её голос находился снаружи. Он заполнял пространство, отражался от стен, вибрировал.

Полина уговаривала Андрея спеть. Хоть что-то.

— Голос есть у каждого, как и слух. — Полина трогала себя за мочку уха, мочка розовела, щёки розовели, губы алели, Андрей млел, смотрел на линию губ, на веки, на ресницы, на тёмные брови, не отводил взгляда, не слышал слов, Полина смеялась, тормошила его, он улыбался, молчал.

Полина пела, заполняла голосом комнату, дом, город, мир.

Опера — всем, но было и то, что принадлежало только ему (пачули, персик и янтарь, сирень и жасмин, кудри и губы, сладкая истома, глаголы, описывающие проникновение и слияние; мгновение, когда перестаёт существовать вообще всё — и русский язык, и музыка, и глагол, и существительное, и — что тогда остаётся?).

Полина пела, мир звенел, Андрей смеялся.

*

Какие теракты, в жопу, какие теракты, тер-акт, стучало в висках Андрея; он, в принципе, привык, три года — тер, три года — акт; акт — это снова действие; кто-то действовал, заложил бомбу, бомба сказала тик-так, всё случилось в срок, вовремя, согласно плану, террорист (его не поймали) действовал по плану, бомба — взорвалась, начался пожар; Полина, Полина, его Полина перестала быть; он не позволит себе ни единого эпитета, ни единого причастия; он уволился, ушёл, стал бродягой, человеком без огромной части языка, потому что значительная часть языка — это Полина.

Была — Полина.

Фестиваль, вспомнил Андрей, вздрогнул всем телом, но сразу успокоился; он — не успел мысленно произнести ни одного прилагательного, только «фестиваль», только — рубленые слова про действия и понятия.

Бомба взорвалась. Начался пожар.

Кроме Полины, погибло ещё семь человек, террористы, возможно, рассчитывали на большее (конечно, они рассчитывали на большее, закладывая взрывчатку в центре города), но что-то пошло не по плану (почему «не по плану», Андрей зажал рот рукой и остановился; если план был — смерть, если план был — чёрный дым, пламя, крики, хаос, боль — то план выполнен, что ему до того, сколько людей рассчитывали уничтожить террористы, если погибла Полина, а с Полиной — полмира, пол-языка, полнеба и полпланеты, половина его самого? Что ему до цифр и фактов?).

Когда небо стало чёрным, когда дым заслонил солнце, когда сирены взорвали пространство, когда люди бежали, когда пахло горелым, когда пылали доски и ткани, когда Андрей упал на колени в траву, потом встал и пошёл искать; он искал её — в зелёном платье, он боялся увидеть чёрный, коричневый, обугленный цвет; боялся чёрного больше, чем красного на зелёном; он искал — зелёный, он молил небо — о зелёном. Зелёном, как сама трава, пронзительно, ярко, как лето, как июнь, как свежесть, как салат; только бы не красный на зелёном, почему, зачем — красный, потому что это — кровь. Зачем кровь?

Только бы не чёрный.

Андрей искал не Полину, он не хотел искать Полину; выли сирены, горели доски и ткани, горели тела, горел мир, горел Санкт-Петербург, чёрный дым уходил в небеса, поднимался — безразмерно, безраздельно беспредельными чёрными клубами от земли до небес и выше. Всё заслонила чёрная боль, Андрей шарил взглядом по зелёной траве, искал и не находил, так и не нашёл.

Потом, уже на опознании, ему что-то говорили — там уже не было зелёного, там было серое и белое, холодное и чёрное, белоснежный шёлк простыни; что за чушь, в морге не бывает шёлковых простыней, это у них дома были шёлковые, и Полина всегда смеялась, скользко.

В морге он спросил про зелёное платье, ему не ответили, сочувственно смотрели, что-то говорили, он стоял, смотрел. Не плакал. Он умер, да. Его язык, его голос, его способность называть этот мир, мир, который был прекрасен, потому что в нём жила Полина, — мир, который заслуживал прилагательных, умер.

Андрей сел у дерева.

Бусина раз.

Спуститься к реке и заварить чай?

Бусина два. Открыть карту и найти гостиницу?

Бусина три.

Найти кафе и позавтракать?

Бусина четыре.

Выкурить вторую сигарету?

Андрей прислонился головой к стволу сосны и прикрыл глаза.

Пять, шесть, семь, восемь, девять.

Зелёный.

Вспышка света перед внутренним взором, за закрытыми веками; вспышка света, цвета, зелёного, травяного цвета; как закрыть уже закрытые глаза — ещё сильнее, до конца?

Он не хочет!

Но пальцы уже крутили, крутили последнюю десятую бусину, большую, необъятно большую, как земной шар; пальцы крутили планету, вращали, сжимали, сдавливали, деформируя материки и океаны, сминая, приводя в движение тектонические плиты; в океанах вздымались цунами, на суше извергались вулканы.

Зелёный. Травяной зелёный, ярко-зелёное, шифоновое платье, льнущее к телу, эти изгибы, линии, взмах руки — крыла — тончайшая ткань, прозрачная ткань, июньское солнце — навылет. Зелёное платье.

Ненайденное.

Я назову тебя, я люблю тебя, я не могу без тебя; я не могу без зелёного и оранжевого, золотого и пронзительного, шифонового, сандалового и жасминового; твои губы — коралловые, твоя кожа — персиковая, шёлковая; твои кудри отливают коричневым, рыжим, каштановым, имбирным; твои песни; ты была — звучащая, кричащая, тихая, мокрая после душа, после моря, солёная, сладкая, клубничная, сливочная, искрящаяся, летящая; ты была —

Андрей вращал бусину: с вершин гор слетали шапки вечной мерзлоты, айсберги трескались и распадались на части, китов вышвыривало на сушу, мир распадался на части, вода и суша смешивались, лава заполняла трещины, стекала в океаны, океаны кипели.

И пар, поднимаясь к небу, моля небо о пощаде, пар превратился в чёрный дым, чёрный дым поднимался над сценой; чёрный дым заслонил небо: горели тела, горела сцена, горел Петербург, горел мир; Андрей смял бусину, сжал, расплющил, скомкал мир, отбросил, открыл глаза, рывком поднялся, выронив сигарету, ошарашенно огляделся.

— Виталя, мать твою, — это что такое?! — кричал приземистый мужичок в клетчатом синем (васильково-синем, машинально подумал Андрей, я знаю этот оттенок) пиджаке. — Что за фигня, Виталя?!

Побагровевший Виталя, техник, виновато суетился возле какого-то здоровенного ящика, из которого валил плотный чёрный дым.

— Что за фигня?! — продолжал кричать васильковый; видимо, он не знает других слов и фраз, вяло подумал Андрей; он, шатаясь, шёл по траве, он шёл и смотрел в траву

кровь, зелёный?

нет

он искал платье; он шёл, покачиваясь, словно пьяный, а навстречу ему бежала — переливающаяся, в зелёном, оранжевая, коралловая, персиковая, золотая, смеющаяся.

— Кто-то уронил бычок в ящик с реквизитом, хорошо, что в самом конце фестиваля — хохочущая, тонкая, июньская, жасминовая, — Андрей сжал Полину в объятиях.

— Ой, что ты, больно! — Она прильнула к нему, не вырываясь, втянула носом воздух из ямочки над ключицей, провела быстрыми пальцами по затылку. — У тебя в волосах что-то, Господи, смола, ты вляпался в сосновую смолу, где ты нашёл сосну, — она озадаченно обернулась, — да что с тобой?

Андрей смотрел на

на ткань платья

на тонкие, изящные, обутые в зелёные сандалии стопы

— Красивые, да? Думала, они только красивые, но они ещё и удобные. Я за три часа на сцене не устала, представляешь; я хочу гулять, мы пойдём гулять?

Гулять по —

белому, серому, гранитному, ароматному, речному, морскому, изумрудному, жаркому, прозрачному, беловинному, сладкоклеверному, одуванчиковому, корабельному, небесному, земному городу; Андрей выпускает Полину из объятий и берёт её за тонкую ладонь.

Земля вращается, киты идут по океанам, вулканы спят, цунами дремлют, шапки снегов дышат покоем.

Каждый глагол, каждое прилагательное, каждое причастие в мире обрели своё место; Виталя нашёл наконец огнетушитель, васильково-пиджачный продолжал сердито бубнить, зрители разошлись, на Михайловский сад лёг сиреневый июньский вечер.