Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 3(77), 2026.

Постепенно всё забылось…
Ли Сянь-минь (Янь-вэнь),
чуаньци «Удивительная встреча в Западном Шу» (XII век)

Песня его была явно «из гораздо более раньших», если не из совсем уж древних времён:

«Буряцкам юрта я родился,
Буряцкам юрта вырастал,
Буряцкам юртам я женился,
Буряцкам юртам помирал…»

Одинокая слеза, обогнув печёное яблоко скулы Тамхыжина, скатилась по широкой и плоской щеке его на подбородок. Голос звучал тихо и жалостливо, мелодично — совсем не так, как сегодня днём, когда Тамхыжин тонул в омуте и звал хоть кого-нибудь на помощь, и совсем не так, как в обычной жизни этого громогласного и резкого табунщика: работая, он никого не жалел, кроме разве что только лошадей.

— Музыка потому что, — прицокнув языком, всегда отвечал Тамхыжин, если кто-то спрашивал, почему так жалобно, — мой баабай (дедушка) так пел, ему видней.

Правда, давно уже никто о том не спрашивал: все и без того знали, откуда песня. Один только вот этот молчаливый прохожий, вытащивший Тамхыжина на берег, и спросил наконец, даже не зная, какой бальзам проливает на давно заждавшуюся вопросов душу певца.

— Юрта ведь для нас — святое место, друг, центр всего, точка опоры, там начинается дорога, и туда всегда хочется вернуться, — расслабленно продолжил обсыхавший у костра Тамхыжин, — тебе это пока не понять. Да и потом тоже не сможешь…

— А ты объясни, — с едва заметной усмешкой попросил гость. (А сам подумал при этом: «Зомбированные они тут все, что ли? Только про юрты свои да ещё про еду и лошадей и могут говорить…»)

Вокруг простиралась забайкальская степь, полная запахов травы и накопленного за день тепла, с журчанием ближней реки и редкими всхрапами коней, но огонь костра выхватывал из объятий ночи лишь малую толику здешней земли. И рядом с ним почти не видно было высоких звёзд, разве что самые крупные из них изредка проглядывали, тут же теряясь во взлетающих от костра искрах.

— Ладно, давай я для начала расскажу тебе сказку про Сагаан-Гэр, Белую Юрту. Вообще-то наш дом, гэр, только одни вы, пришлые, и называете юртой. А вот для нас юрт — это всегда гораздо большее: место, страна, родина… а гэр — это тот дом, который всегда с тобой. Обычно он серого цвета, из-за войлока.

— А что, есть разница, какой у него цвет?

— Разница, конечно, есть… Вот многие тоже ставят себе белые юрты, особенно если богаты, и, наверное, жизнь их становится от этого в чём-то лучше… Но настоящая Белая Юрта для всех бурятов одна, и повторить её только для себя одного пока ни у кого не получилось…

А сказка такая: «Давным-давно, в самом сердце Великой степи, жил старик по имени Куланбай. Он был мудрым и добрым человеком, уважал традиции предков и хранил сокровенное предание о сакральной силе юрты. Как-то Куланбай решил построить юрту особую — белую, как первый снег, лёгкую, как облако, и священную, как песня кочевника.

Он выбрал лучшую овечью шерсть, отбелённую на солнце, чтобы сияла, отражая только добро и тепло. Шанырак для навершия юрты вырезал из священного дерева, что росло у подножия гор, — говорили, оно слышит сны и молитвы людей. На шаныраке вырезал древние символы рода и вплёл в него тамги предков как защиту и благословение потомкам. На восточной стороне обращённой к югу двери он вырезал символ солнца, а на западной — узор лунного пути. Это было отражением баланса между мужским и женским, светом и тенью. Внутри юрты висели баскуры, расшитые руками умелых женщин: каждый узор их рассказывал историю о любви, о дороге, о битвах и о мире. Возле двери Куланбай оставил место для любимых животных: пёс Тазы лежал на ковре, охраняя очаг, а овечки бродили у входа, как оберег из живой жизни.

Гости со всех соседних стойбищ приходили посмотреть на эту юрту. Её убранство, сочетание древности и света, орнаменты, говорящие без слов, вызывали слёзы и улыбки. Люди верили, что у того, кто видит Белую Юрту, сердце становится светлее, а дом — крепче… Прошли годы, слава Белой Юрты пошла по всей степи, и многие стали изображать её на коврах и украшениях, передавать её образ как благословение.

Говорят, если подарить кому-то изображение Белой Юрты, ты пожелаешь этому человеку мира, тепла, счастливого дома и вечного шанырака над головой. И даже если вокруг, как теперь, бушуют ветры перемен, Белая Юрта будет стоять символом духа, семьи и бесконечного кочевого неба».

(«Знал бы ты, — подумалось гостю, — сколько у самых разных народов сказаний про эту вашу Белую Юрту, сколько сил надо потратить, разбирая их… Да и сказку твою про Куланбая я в разных вариантах слышал, и твой, пожалуй, — самый мягкий из них».)

— Есть, конечно, и много других таких же легенд, — будто услышав его мысли, продолжил Тамхыжин, — но это всего лишь выдумки, я знаю. Чтобы никто из пришлых даже не подумывал настоящий Сагаан-Гэр искать… У нас про него и тайное сказание есть, но тебе — чужому — его никто не откроет. Это для нас священное пространство, где соблюдаются древние обряды и традиции, символ всего мира вокруг… Спасибо, что спас меня, вытащил из того речного омута — получается, теперь ты как брат мне, потому только и расскажу… Но ты уж больше никому это не передавай!

Так вот, в самые-самые ранние времена, когда великий бог Загдара ещё только создавал небеса, а потом воду, землю и всё остальное, один простой арат (это пастух по-нашему) с именем Тархас отправился как-то искать в степи отбившуюся от стада овцу. Долго шёл, много плутал, пока не увидел вдруг, как с неба упала большая звезда, и тогда пошёл он в ту сторону. Думал, что это сам Загдара указывает ему направление, где потерю искать.

Полстепи прошёл и на опушке леса увидел: стоит большой-большой снежно-белый гэр и полог у него приветливо откинут. Такого тогда ещё никто прежде не видел и строить не умел. Не знали люди, что такое можно делать, а спать ложились прямо под чистым небом.

Но то был не Загдара, тут арат ошибся маленько. У порога встретил его сам Бурхан Багатор, дух-покровитель нашей страны, дающий и теперь людям свою силу и защиту. Он провёл молодого пастуха в свой гэр и показал ему — что там и как. Долго гостил у него и крепко запомнил Тархас устройство этого дома и после никогда не забывал, всем бурятам рассказывал, как должно быть и какие правила соблюдать надо.

В наш гэр ведь нельзя входить с оружием, нельзя наступать на порог — раньше это считалось объявлением войны. А жестом миролюбия считается касание правой рукой притолоки — говорят, так поступал сам Чингисхан. Войдя внутрь, нельзя самовольно садиться на северной стороне, она предназначена для особо почётных гостей, это можно сделать только по приглашению хозяина. Мужчины, войдя в гэр, занимают левую, западную сторону от входа, женщины — правую, ну а детям разрешается бегать везде.

Помню, я ещё совсем маленький был, и водили меня в тот истинный Сагаан-Гэр, но только раз всего и ненадолго. Что именно в нём с тобой делается — не знаю, но выходишь потом просветлённым и с радостью в сердце.

(«Похоже, там вас всех и зомбируют, — сразу подумалось гостю, — в этом вашем истинном гэре».)

— Только понимаешь, какое дело… — продолжал вспоминать Тамхыжин, — мы-то юрты из войлока и лиственницы делаем, а истинный Сагаан-Гэр, он — из чего-то другого, вроде как из металла, но мягкого. Из серебра, не иначе… А у нас нет столько серебра, поэтому и делаем юрты из войлока…

(«Знал бы ты, — снова подумал его молчаливый гость, — сколько разных Белых Юрт существует у кочевых народов: у башкир это — Ак тирма, у киргизов Ак уй, у казахов — Киiз уй, а вот у якутов они — даже и не юрты, а „котлы“, вилюйские котлы на реке Алгый, но тоже, как и ваш Сагаан-Гэр, из металла… Как же его звали-то, якута этого? Чёрт, уже и не вспомню. Хороший был проводник — и к реке быстро вывел, и котлы практически все почти сумел показать. И вот надо ж ему было вдруг вклиниться, пытаться помешать миссии… Так и остался там, рядом с котлами этими.

А вот тувинцы, к примеру, по темноте своей вообще считают Белую Юрту ведьмаческим местом: „В первом месяце лета в той юрте собираются эр албыстар — мужские ведьмы и кыс албыстар — девичьи ведьмы, так говорят…“ Всё это далеко не ново и, по большому счёту, довольно однообразно».)

— Ладно, давай ложиться, — завершил свои россказни Тамхыжин, — поздно уже. А с рассветом и тронемся, раз уж я тебе пообещал. День пути до неё отсюда-то, не меньше. Но смотри, я предупредил, брат: никто не знает, чем всё может для тебя обернуться, — ты ведь не из наших, не из бурят!

Табунщик, кряхтя, поднялся, чтобы напоследок проверить, как там его лошадки, да и залечь потом спать.

Тамхыжин заснул почти сразу: видимо, сказался трудный и хлопотный день, а гость ещё долго ворочался, перекатывая в голове мысль за мыслью. С рассветом тронулись в путь.

Ехали долго: степь, холмы, лес, опять холмы и горы, казалось, они никогда не закончатся. И каждый раз, поднимаясь на перевал или спускаясь в очередную долину, табунщик доставал из кармана флягу с широким горлом, макал в неё мозолистый палец и сбрасывал капли с него в разные стороны, что-то бормоча и прихлёбывая потом из фляги, — странный, на взгляд гостя, обычай. Наконец тот не выдержал и спросил своего проводника:

— Что у тебя там?

— Тарасун, брат, — весело и задорно ответил Тамхыжин, — наша бурятская водка: из молочной браги хурэмгэ делаем, бьёт не в голову, а в ноги. То есть сидеть и разговаривать долго можно, а вот в драку уже не полезешь: ноги не слушаются.

(«Воинственные кочевники! — с усмешкой подумалось гостю. — Самая пассионарная когда-то часть населения… Вам был дарован такой арсенал, такие порталы в невозможное! И как вы это использовали, к чему всё свели в итоге — к жратве и водке, и главное — чтоб не драться? Как же быстро степняки выдохлись, за какую-то пару-тройку веков всего… Так бездарно использовать настоящее превосходство — это надо ещё постараться суметь».)

— А зачем её вот так разбрызгивать?

— Духов здешних мест ублажаю. Чтобы дали добрую дорогу и в пути не мешали. Надо бы ещё, конечно, подношения им делать — хотя бы конфеткой или печенькой какой — только у меня ничего этого с собой нет… Всё имеет свою душу, у земли, камней, у каждого дерева есть свой хозяин, эжин, которого нужно ублажить и задобрить.

И почти половину дороги Тамхыжин радовался всему вокруг — то песни разные напевал, а то вдруг принимался правила обхождения с юртой гостю объяснять да нахваливать:

— Знаешь, брат, у нас, в бурятской культуре, юрта — это целая вселенная, здесь всё находится в гармонии, у каждой вещи своё место и здесь настоящий покой: стоит зайти в неё, и ты словно в другом измерении, неподвластном быстротекущему времени.

(«Я не хочу хвалить любовь мою, — Я никому её не продаю…»** — усмехнулся при этом гость.)

— Ты, если не был раньше у нас, имей в виду: когда приезжает гость, он должен крикнуть: «Хозяева, придержите собаку!» При этом собаки может быть и не видно, но это такой знак, такой обычай. Затем путник спешивается, привязывает коня и заходит в гэр. В прежние времена все мужчины носили при себе нож и огниво. Отправляясь в гости, они спускали нож на цепочке на уровень колен, чтобы показать хозяевам добрые намерения. Тем временем женщина должна встречать гостя с пиалой горячего чая. И только после чаепития можно начинать разговор. Сразу сообщать новости или задавать вопросы нельзя — сперва неспешный ритуал, и только потом… Да.

Когда наконец добрались до сокровенного распадка с белеющим в зелёной тени деревьев истинным гэром, гость попросил проводника оставаться снаружи, да тот и сам не очень-то рвался внутрь. По мере приближения к нему Сагаан-Гэр постепенно как будто всё больше наливался молочно-матовым светом и словно бы приглашал в себя войти.

Внутри же он оказался тёмным, абсолютно чёрным, — даже непонятно, как сюда вообще водили людей, в эту темноту. Но Узел гость определил сразу, по неспешным пульсациям: сразу за притолокой, справа (куда наверняка и прилагал свою руку сам Чингисхан), непринуждённо светился, помаргивая жёлтым, знакомый комок размером с яйцо. Перешагнув порог, гость не стал ничего тут осматривать, а сразу ухватил в ладонь чёртов Узел и крепко сжал. Юрте это явно не понравилось, и она мгновенно вспыхнула обжигающе белым светом. Тогда гость резко выдернул Узел из креплений и резко отпрянул назад, за порог.

Когда очнулся, Юрта уже не сияла, и вход в неё был плотно закрыт, теперь навсегда. Чуть подкопчённый Тамхыжин, вытянувший его наружу, бормотал что-то по-своему, по-бурятски…

(«Выключатель, нет — замыкатель. Так правильней всего было бы называть то, чем я тут занимаюсь: замыкаю ненужные двери. Надеюсь, эта — последняя. Хотя как знать, как знать… Как там пророчили классики? — „И если в нашем доме вдруг завоняло серой, мы просто не имеем права пускаться в рассуждения о молекулярных флюктуациях — мы обязаны предположить, что где-то объявился черт с рогами, и принять соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах“, — снова подумалось гостю. — Вот я и есть малая капля такой воды, и не должно мне быть преград среди человеков.

Как только на Землю плюхается какой-нибудь звёздный объект или где-нибудь подо льдами вдруг обнаруживается ещё что-то не менее плюхнутое — учёные сразу бросаются это пристально изучать и дарить человечеству свои небесные открытия в области новых технологий. Только знаете что? Открытия эти в первую очередь снова пойдут на что-то военное, а не на преумножение доброго… Вот почему всё оно должно быть просто выведено из строя или уничтожено ещё до всяких там научных изучений. Чужого нам не надо — неужели это трудно понять? Чужое — это не наше и не для нас!

Однако есть ещё проблема свидетелей — тех, кто способен выдать информацию или помешать миссии… — гость при этом всё более мрачнел. — А потому не брат ты мне, рожа меднолицая, и даже не пробуй помешать взорвать всё это к чёртовой матери! Да и выбора у меня нет. Просто нет! За меня никто это не сделает… Оставить тебя в живых — чтоб ты ещё кого-нибудь сюда потом привёл или каким учёным про всё, что видел, понарассказывал? Отрезать бы тебе язык да руки-ноги повыдергать, чтобы не смог ни писать, ни ходить, ни говорить. Так ты ведь и другой какой способ найдёшь, азбукой Морзе сумеешь намычать другим про любимую юрту… Вот и остаётся одно только, самое верное и бесповоротное. Но как же мне не хочется опять это делать, кто бы только знал!»)

А Тамхыжин, отмываясь от копоти в ручье, весело всхрапывал, будто конь, и задорно кричал гостю:

— Ну что, брат, теперь — заживём! Теперь всё позади, и нам всё можно… Ханаходжа, наш герой, нам с тобой даровал мир, счастье и процветание, защиту от всяких злых сил.

И тут же затянул в голос новую песню:

«… А может, это ширь земли
и горизонты степняка,
где юрты белые вдали
уходят ввысь, как облака»***.

---

* Сказание о Белой Юрте. (Здесь и далее — примеч. авт.)

^** У. Шекспир, 21-й сонет, пер. С Маршака.

*** Стихи бурятского поэта Баира Дугарова.