Стихи о Сибири, о минералах и о небе

Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 1(75), 2026.

Петр Драверт (1879—1945) — незаурядный геолог, геофизик, минеролог, исследователь метеоритов (среди его трудов — не только обширный каталог падений «небесных гостей», но и открытие аномального явления, получившего название «электрофонные болиды», факт существования которого наукой признан, хотя объяснения аномальных звуков падающих метеоритов и комет до сих пор не существует), выдающийся знаток Сибири, первооткрыватель сибирских наскальных рисунков палеолитической эпохи… Любителям фантастики он известен в основном по произведению «Повесть о мамонте и ледниковом человеке» (1909). Между тем его наследие в области художественной литературы велико — и фантастики там тоже хватает, но главным образом не в прозе, а… в поэзии. Какое-то время Драверт даже считался ведущим поэтом Сибири, тема которой в российской литературе последних десятилетий XIX и первых XX века обрела особое значение, как ранее — тема «Стены Кавказа»…

Между тем по рождению он не совсем сибиряк, но судьба распорядилась способом, коснувшимся тогда многих: участие в университетских волнениях, ссылка, потом еще одна ссылка — в ходе которых недоучившийся студент навсегда и добровольно связывает себя с изучением Сибири. И никогда не стремится ее покинуть, даже получив в 1921 году документы на выезд от русско-поль­ской репатриационной комиссии (Драверты вообще-то — знаменитый польский род). Автор более семисот научных трудов и статей, организатор и участник пятидесяти экспедиций, ученый по призванию, в поэзии он называл себя дилетантом, но это был «дилетантизм» совершенно особого рода. Вообще Драверт не считал правильным полностью разделять свою научную и литературную ипостаси: «Современному поэту непременно надо расширять свой кругозор в области культурно-исторических и естественных наук. Без этого стихи его будут узки, бледны и однообразны».

Стихи (а иногда и проза) самого Драверта полны разного рода космических, космогонических и фантасмагорических нереальностей, соприкасаясь одновременно с художественным восприятием и с наукой. В чем-то они сродни научно-художественным «мечтаниям» Вернадского и Циолковского. Одним из представлений являются мысли даже не о бессмертии, а о возвращении спустя века и тысячелетия к новой, невообразимой на нашем уровне знаний жизни — Драверт, имевший возможность наблюдать, как вечная мерзлота порой сохраняет «пришельцев из прошлого», рассуждал об этом не как философ, но как ученый. Поэтому, наверно, незачем искать в архивах якобы неопубликованную вторую часть «Повести о мамонте и ледниковом человеке»: информация о том, что вышла лишь первая часть, является литературным приемом. В стихах Драверта мы регулярно видим то или иное начало «путешествия в будущее» — но о том, что ждет таких «путешественников» на выходе, он не говорит никогда.

Как вспоминал один из современников, «Он был необычным ссыльным и тем более необычным поэтом этого стана. Ни традиционных мотивов неволи, ни призывов к отмщению, ни гневного набата в его стихах нет». И действительно: Драверт придерживался принципа «Забудем, что Бог перед нами не прав» — и давайте заниматься делом…

Напоследок — некоторые пояснения к его поэзии.

Согра — заболоченный еловый лес.

Бадаран — болото (якутск.), причем именно такое, в котором «черти водятся».

«Космический град» (фактически ледовые метеориты!) — теория происхождения града, популярная в годы учебы Драверта. Ко времени публикации его стихов она уже считалась устаревшей, но окончательно опровергнута не была, и вообще вопросы градообразования еще долго таили множество секретов. Драверт в каком-то смысле погиб из-за них: на рубеже осени и зимы 1945 года в Омске пошел сильный град размером с куриное яйцо — и старый ученый, чье здоровье было уже подорвано непрерывными геологическими экспедициями (разведка и добыча полезных ископаемых — один из факторов Победы), выбежал на улицу и начал собирать его! Потом он напишет: «Я сделал интересные наблюдения над морфологией градин и не жалею о тех синяках, которые получил». Но синяки-то прошли, а воспаление легких — нет: в доме было не топлено, «нет дров: не успел заготовить — был в экспедиции»…

Добавим, что космический лед из стихотворения Драверта несомненно и непосредственно повлиял на некоторые эпизоды «Аэлиты» А. Н. Толстого… и, век, спустя, уже опосредованно — на «Ледяную трилогию» В. Г. Сорокина.А при чем тут «Незакатное я вижу солнце»? При том, что эта поэтическая формулировка, нам известная прежде всего по песне Цоя, вообще-то родилась в поэтическом творчестве Драверта!

В алтайской согре

Хорошо в еловой согре в час полдневного томленья,
В час, когда восходит солнце на вершинную ступень,
Обдавая жгучей лавой придорожные каменья,
Сокращая до предела нелюбимую им тень.

Здесь прохладно, как в старинном остросводчатом соборе,
Где в готические окна льются полосы лучей.
Аромат смолы струится, и журчат в немолчном хоре
Под зеленым влажным мохом разветвления ключей…

На порфировом отломке я сижу, забыв о цели
Незаконченных скитаний долгодневного пути.
И неслышно, но понятно мне рассказывают ели
То, чего в людских сказаньях и преданьях не найти.

Я внимаю этой саге под охраною лесною,
Вижу пламенное око мной незримого Лица
И сливаюсь неразрывно с многосложною душою
Густолиственного бора — векового мудреца.

Что мне прошлое ненастье, новый ряд неутолений?
И непрочны и случайны вехи пройденных дорог.
Я познал иное счастье огневых прикосновений
Открывающейся тайны — и не верю в грозный рок.

Знаю только, не придется на прадедовском погосте
Мне лежать бесплодным прахом под тяжелою плитой, —
Согра старая укроет в ней оставленные кости,
И проснусь я к жизни новой в росте ели молодой.

Казань, 1913 г.

В прошлом

Под тенью лиственниц, на скате косогора
Склонясь на низкую, пахучую траву,
Вникаю в пестроту зеленого узора,
Лежу и думаю — и грежу наяву…

Я вижу склоны гор, увенчанных снегами,
И синих ледников изрытые поля;
Любуюсь яркими альпийскими лугами,
Где нежится в цветах холодная земля.

Я вижу светлых вод журчащие потоки,
Пещеры темные, дремучие леса…
И надо всем царят так ясны и глубоки́
В лазурной тишине родные небеса…

Мне грезится тогда оленей быстроногих
В запутанных тропах неумолимый бег,
Огромные стада бизонов круторогих
На тучных пастбищах в сырых долинах рек.

Я вижу робких коз у родников соленых,
Косматых лошадей и мускусных быков,
И грузных мамонтов средь зарослей зеленых,
И стаи белые прожорливых волков…

А вот и предок мой, с охоты возвращаясь,
Идет к своей семье — и смотрит на меня;
Добыча за спиной; у пояса, качаясь,
Висит его топор из красного кремня.

Всё ближе он идет, шурша травой сухою;
Из раны каплет кровь в едва заметный след.
Приподнимаюсь я, чтоб дружеской рукою
Без слов ему послать мой родственный привет.

Но миг — и я один… В незыблемом покое
Гиганты лиственниц колдуют надо мной;
Всё тот же склон горы и небо голубое,
Простертое в тиши над северной страной.

Томск, 1911

Среди бадаранов

Г. Н. Потанину

Как бубен священный шамана,
Повисла на небе луна…
Над озером хлопья тумана…
Вода холодна и темна…

Мой конь отдыхает на воле,
Забыв утомительный день,
И бродит в болотистом поле
Его удлиненная тень.

Ему не страшны́ привиденья:
Он с духами в мире — мой конь.
А я, затаив опасенья,
Сижу и смотрю на огонь.

В какой-то тревожной печали
Волнуется пламя костра…
Обрезаны сумраком дали.
Не близко еще до утра…

Таинственно в звездных просторах
Сияет волшебник Чолбон…
В осоке внушительный шорох,
И в травах томительный стон.

Полночные духи взлетают
Из топких зеленых болот,
Несутся, кружатся, мелькают,
Впадая в немой хоровод.

Зловещи их белые пятна.
Тоска охватила меня.
Творя заклинанья невнятно,
Спешу оседлать я коня…

Колышется грудь бадарана,
Грозя чернотой зыбуна;
Как бубен священный шамана,
Повисла на небе луна.

Томск, 1910

Забытые могилы

В стране отдалённой, угрюмой, затерянной
Я помню кладбище унылое, бедное.
Над ним опрокинулось скорбное, бледное,
Холодное небо окраины северной…

Там желтые сосны, морозом разбитые,
Бугры незаметные, могилы бескрестные,
Где рядом лежат — никому не известные —
Изгнанники юга, чужими зарытые.

Их трупы не тлеют со дня погребения,
В промёрзлых слоях неизменно сохранные;
И мнится, что будут лежать они, странные,
Пока не займётся заря Обновления.

Тогда, успокоясь за родину милую,
Для счастья потомками их возрожденную,
Сольются с землею они охлажденною,
Навек примирясь со своею могилою…

Якутск, 1909

Адаита

I

И новая встреча с тобою — и снова тебя я люблю.
Малютка, ты прошлое наше забыла;
Но я отдаленные миги из бездны пространства ловлю
И явственно помню, как прежде другого меня ты любила…

Костер у преддверья пещеры — защита от диких зверей,
И отблеск его на плитах доломита,
И дым, заблудившийся в кольцах твоих рыжеватых кудрей,
И смуглые руки, и белые зубы твои, Адаита.

Ты днем от меня убегала и пряталась в чаще лесной,
А ночью, укрывшись под каменным сводом,
Бессонно делила мохнатое, теплое ложе со мной,
И пахло тогда от тебя земляникой, полынью и медом.

И были на коже моей от ногтей твоих острых следы,
И губы порою искусаны были,
И бурая кровь запекалась в волнистых струях бороды,
Ужель ты забыла, как мы беспощадно и жадно любили?..

II

Не шкурой бизона теперь ты одета,
А тонкою тканью из шелка;
И нет уж на шее твоей амулета
Из зуба трехлетнего волка.

И я не гоняюсь, как встарь, за тобой,
Но рядом мы шествуем чинно
По улице, полной шумящей толпою,
По улице пыльной и длинной.

Порою твой газовый шарф задевает
Мою осторожную руку;
Воздушный, бездумно меня он ласкает.
Но кто же поймет эту муку?

И ловит глубокий мой вздох неприметно
Духов аромат многосложный;
Где запах лесов — и простой, и приветный,
Такой для тебя невозможный?..

Идем мы куда-то, где чопорно, нудно,
Где вянут глаза и желанья;
Не лучше ли в гроте нам спать беспробудно
До нового чуда свиданья?

Но нам не найти то забытое место
В гористом зеленом уветьи;
Теперь мы с тобою жених и невеста
В двадцатом проклятом столетьи.

Родная душа мишурою закрыта,
И проблески страсти так редки.
Но все же люблю я тебя, Адаита,
Но все же в нас древние предки!

Омск, 1921

В Олекминских пещерах

Я — в обширной подземной пещере.
Глухо… пусто… темно…
Здесь когда-то давно
Хоронилися хищные звери…
Желтоватый скелет иногда
Средь камней выступает…
Факел тускло мерцает…
Где-то падает дробно вода.

Воздух, спертый под сводами, ожил,
Шум неясный поплыл;
Слышно веянье крыл;
Я летучих мышей потревожил.
Исчезают они в глубине,
Черным дымом задеты;
Мчатся их силуэты
По бугристой, наклонной стене…

Дальше, дальше… Вот узким проходом
Начался коридор.
Пасть его тянет взор.
Может быть, я приду к антиподам.
Неуверенно ноги скользят
По уклону крутому;
Но ко мраку густому
Привыкает внимательный взгляд…

Широко раздвинулися стены,
Новый факел радостно пылает
И бегучим светом открывает
Чудеса внезапной перемены…
Ледяные ландыши и розы
Украшают своды вековые,
На огонь они роняют слёзы,
Увидавши блеск его впервые…

Сребротканых нитей паутина
Обвела зигзаги трещин мрачных,
И горит игрой аквамарина
Стройный ряд колонн полупрозрачных…
Неподвижны глыбы монолитов,
Как тела титанов утомленных,
А над ними в копьях заостренных
Бахрома висячих сталактитов…

Хорошо под солнцем огнеликим.
Где поет, танцуя, каждый атом,
Где весна, идя путем великим,
Напоила воздух ароматом!..
Хорошо в глубинности пещерной,
Где — в броню кристалльную одеты —
Спят во тьме холодной и неверной
Кости древней матери-планеты!…

1910

На страже солнца

Далеко за пределами жизни обычной,
Под безрадостным, бледным арктическим небом,
Выступая из мертвых пучин Океана,
Возвышается каменный остров.

Упадают отвесно в глубокую воду
Неприступные черные стены базальта,
A нагие вершины их снегом покрыты —
Уплотненным, нетающим, вечным.

Так среди океанской холодной пустыни
От времен незапамятных в северных странах
Этот остров стоит, словно жертвенник черный,
Под нетленным своим покрывалом…

Было некогда: вещая птица гагара,
К чародею-шаману полет направляя,
Утомленная диком неистовством бури,
Опустилась на хмурые скалы.

Там три дня и три ночи она отдыхала,
Набираяся сил для воздушной дороги;
И, готовясь покинуть приют незнакомый,
Благодарно на остров взглянула.

Он молчал, хороня неоткрытую тайну,
Лунносветным опалом во мраке блистая
На упругой груди беспокойной стихии.
И сказала с приязнью гагара:

«Хочешь — я упрошу Повелителя неба,
И тебя он опустит на теплое море,
Где ни разу рука убивающей стужи
Не коснулась волны сребропенной.

Возродишься ты к новой ликующей жизни —
И растают твои ледяные покровы,
Ручейками певучими в море сбегая,
Выявляя твои самоцветы.

Ты украсишься зеленью пышных деревьев,
Облечешься одеждой из трав шелестящих,
Наполняющих воздух своим ароматом
B зацветаньи весенней порою.

Там ты каждое утро приветствовать будешь
Восходящее гордо по небу светло
И прощаться с ним станешь молитвенно-тихо
В золотые минуты заката».

Так промолвила вещая птица гагара,
Благосклонно взирая на снежные глыбы,
На бесплодные черные кручи базальта.
И ответил ей остров холодный:

«Не тревожь Властелина высокого неба,
Не проси и подземные страшные силы —
И поверь: мне не надо даров ниоткуда,
Я доволен своею судьбою.

Пусть под пологом ночи от мира живого
Я скрываюсь на долгое-долгое время,
Пусть в тяжелых туманах ко мне не доходят
Трепетания звезд отдаленных;

Пусть ярится мороз, раздробляющий камни,
Леденящий подвижную грудь океана,
И от полюса лютые мчатся метели,
Завывая во мраке бесследном.

Но и здесь просыпается краткое лето,
Надевая венец из рубиновых зорей;
И тогда на глубоком лазуревом своде
Незакатное вижу я солнце…»

Казань, 1915

Сибирий

Как звенят вдохновенные крылья
В завершающий светлый момент!
Неизвестный еще элемент
В енисейском берилле открыл я.

Дал ему я Сибирий названье
В честь его материнской страны,
Где в лучах неостывшей луны
Намечалось хребтов очертанье…

Кто-то шепчет: «А вдруг это сон
И проснешься ты скорбный и бедный;
Что венок от Паллады победной,
Если в грезах навеян был он?»

Искушающий демон, молчи!
Есть виденья всех былей сильнее;
Все равно — наяву иль во сне я:
Мне Сибирия светят лучи!

Красноярск, 1915

Опыт

Чтоб созерцать кристаллов излученье,
Незримое обычно для людей,
Изведай ты во мраке заточенье
Не менее четырнадцати дней.

И этот срок — тяжелое мученье:
Глаза хотят привычных им огней,
А темнота все глубже и сильней
Родит в душе глухое отвращенье…

В конечный час, услышав звонкий бой,
Открой ларец с кристаллами свинцовый,
Увидишь ты от них нежданно-новый
Струистый свет и отблеск голубой;
И у камней так четки будут грани,
Прозрачные, как газовые ткани.

Омск, 1921

Космический лед

В пространстве мировом, среди метеоритов,
Обильных никелем, железом, как руда,
Среди загадочных, чужих для нас хондритов
Извечно носятся, блуждая, глыбы льда.

Сложившись в агрегат кристаллов тригональных,
Противоборствуя невидимым волнам,
Они бегут в своих кругах астральных,
Пока неведомых и недоступных нам…

Порой одни из них в бессменности движенья
Скрестят свои пути с орбитою земной
И, слепо верные законам притяженья,
Свергаются в наш мир для участи иной.

Стремительно летя в воздушные пучины, —
Созданья темных недр холодной пустоты, —
Вращаются, светясь, космические льдины,
И тают их тела в объятьях теплоты…

И, выпав на утес, от зноя раскаленный,
Остатки хрупкие когда-то мощных масс,
Кончая век, быть может, миллионный,
Последний скорбный свой переживают час.

А солнце превратит их скоро в пар незримый,
Сольется тесно он с громадой облаков;
И примем мы потом в плодах земли родимой
Частицы влажные исчезнувших миров.

Омск, 1921

Свершивший

В океане безбрежного неба стремясь,
Вся в лучах бледно-желтого света,
В неизвестную, темную даль уносясь,
Над землей протекала комета.

На хвосте развевавшемся дьявол сидел,
Старый дьявол, давно позабытый;
Вниз на землю со странной усмешкой глядел
Он, печалью и гневом разбитый…

«Мне придется покинуть тебя навсегда,
Мир, с которым душой я сроднился, —
Для меня здесь закрылося поле труда,
В этом с грустию я убедился.

Человек не нуждается больше во мне,
Лишь детей моим видом пугают,
Но в борьбе мировой друг для друга вполне
Люди дьявола здесь заменяют…

Скоро, скоро я тут очутился без дел.
В утешенье осталось сознанье,
Что себе уподобить во всем я сумел
Так успешно земное созданье»…

Дьявол вновь на хвосте молчаливо сидел,
И в лучах бледно-желтого света
В неизвестный, загадочный, темный предел
От земли уносилась комета…

* * *

Мне было бы страшно попасть на планету другую
В путях ли познанья иль жуткой дорогой возмездья —
И помнить с предельною ясностью Землю родную
И видеть на своде полночном иные созвездья.

О, как тосковали бы вверх устремленные взоры,
Блуждая от края до края искрящейся чаши:
Знакомые звезды в иные сложились узоры,
Загадочно-странные, остро-чужие, не наши.

Пусть даже растения, реки, озера и камни
Такие же были, как в старом покинутом мире,
Но все же давила бы душу клещами тоска мне
И я голодал бы глазами, как нищий на пире.

Свидетели детства и юности буйной и страстной
Огни, озарявшие мыслей кипучих творенья, —
На небе моем вы останетесь вязью прекрасной,
Немеркнущей повестью светлых дорог откровенья.

Я слышал, что нужно текущих годин миллионы,
Чтоб вам для Земли перестроить свои сочетанья,
Так пусть беспрепятственно движутся звезд легионы,
Как движется все в бесконечном кругу мирозданья.

Болид

Когда над смутною громадой древних гор
Медлительно скользит по небу метеор
И шелест слышится загадочный в эфире, —
Вперяя жадный взор в огнисто-дымный след,
Я думаю о том, чего уж больше нет,
О кончившем свой век каком-то малом мире.

Из бездн Галактики свершив далекий путь,
Он скоро должен был низвергнуться на грудь
Земли, где мы живем, светилом дня согреты;
Но воздух, тормозя его, не допустил,
Лишив в слепой борьбе первоначальных сил,
Упасть в объятия чужой ему планеты.

Над гладями морей и паутиной рек,
В холодной высоте свой завершая бег,
В тончайший, зыбкий прах распался плотный камень;
И, ярко озарив полуночную тьму,
В предсмертный краткий миг сопутствовал ему,
Как факел, вспыхнувший, чудесный алый пламень.

Падучая звезда

Ты думаешь: в море упала она,
Звезда голубая, — до самого дна
Дошла и зарылась в зыбучий песок,
Из чуждого мира случайный кусок…

Пучины воздушные глубже морских,
И наша звезда не промерила их —
Угасла в далекой немой высоте,
Доступной пока только смелой мечте.

Угасла недаром: в бесчисленный круг
Ее закатившихся прежде подруг
От Космоса некая часть попадет,
Включаясь навеки в земной оборот…

Пусть будет недолог твой жизненный путь,
Но можешь и ты лучезарно сверкнуть,
Оставив живущим волнующий след,
Строитель, художник, ученый, поэт!