Виктор Колюжняк. Солдатская вьюга



Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 5(43), 2023.



Всё заметает солдатская вьюга из взмерзших капелек крови, крупинок махорки и пороховой пыли. Приправлена ветром перемен, с четким запахом спирта и дуновением надежды. Заволакивает поля сражений, закрывает глаза мертвым, хоронит их, унося с собою души, средь которых уже начались братания. Подхватывает последний вздох, доносит слова, слетевшие с губ, до родных и близких, чтобы знали. Чтобы помнили.

Лишь два человека, кутаясь в промокшую, пропахшую гарью одежду, ползут от мертвого к мертвому, собирая патроны. Один — почти старик — чуть подволакивает ногу и морщится каждый раз, когда неудачно задевает об разбросанное оружие или упавшие тела. Другой — более молодой и сильный — беспрестанно оглядывается по сторонам. В глазах его застыл страх, а губы дрожат и шепчут бессвязно.

Оба ранены. Один — в тело, другой — в душу.

— Хватит, Михалыч. Хорош. Набрали больше, чем расстрелять успеем. Уходить надо, — молодой говорит тихо, голос его дрожит, а руки дергаются.

— Тебя бы расстрелять, — беззлобно ругается Михалыч. Задевает ногой о чью-то винтовку, чертыхается, замирает. — И куда уходить будем, Гришка?

— Назад. К своим.

— Те свои тебя положат как чужого. Ты ж дезертир.

— А ты сдать меня вздумал? — на миг в глазах Гришки появляется страх вперемешку со злостью. Рука неосознанно тянется к винтовке. Михалыч ухмыляется и отворачивается.

— Сам себя сдашь. Нервный больно.

— Прорвемся.

— Ты б так при атаке думал.

— Да хватит уже! — молодой сам пугается своего вскрика. Вьюга разносит его далеко-далеко по округе, но лишь мертвые слышат.

— Ну пойдем, Гришка, — Михалыч встает в полный рост и идет назад. Туда, где свои.

— Сдурел?! — вновь кричит тот, но уже тише. — Совсем сдурел, старый? А ну ляг! Ляг и ползи, говорю!

— Отвали, — отмахивается Михалыч. — Вьюга спрячет. Стрелять некому. Паникер.

Он уходит всё дальше, и вот уже силуэт начинает расплываться и пропадать.

— Подожди! — Гришка вскакивает, спотыкается, падает, едва не напоровшись на торчащий из руки мертвого штык, и тут же, забыв об этом, бежит догонять Михалыча.



Бушует солдатская вьюга. Воспоминания покрываются ледяной коркой, страх вымораживается, отвага не горячит кровь. Лишь спокойствие и равнодушное оцепенение. Двое бредут среди мертвых, да и сами от них недалече. Михалыч, несмотря на боль в ноге, шагает быстрее своего спутника. Тот мысленно не здесь, а потому бредет еле-еле, и старшему приходится подстраиваться под его шаг, останавливаться, чтобы догнал.

— Я что, первый, кто струсил? — спрашивает Гришка внезапно. Голос глух, но чувствуется в нем затаенное несогласие.

— Не первый, — Михалыч не оборачивается. — Да и не последний. От этого легче, что ль?

— Нет, — говорит Гришка, хотя на самом деле да.

— Ну а что тогда?

— Я о матери вспомнил. Я у неё один остался.

— И что? Побежал искать?

Гришка молчит, насупившись. Затаил обиду и злобу, хотя чувствуется, как она волнами разбегается от него, теряясь среди вечной вьюги. Разбивается о скалу спокойствия Михалыча. А тот рассуждает дальше. Извлекает слова и складывает их в соответствии с мыслью.

— То не беда, что ты о матери вспомнил. Обычно дело о родных вспоминать перед смертью. То беда, что ты ею трусость свою прикрываешь. Кабы была у тебя храбрость, то жизнь готов был бы отдать, лишь бы враг до матери не добрался. А ты бежать удумал. Смалодушничал. Слишком себя любишь, не привык за счастье драться. Один в семье был?

— Один, — отзывается Гришка.

— Вот то-то и оно.

— И что теперь, клеймить меня всю жизнь будут?

— Да кому ты нужен. Расстреляют, и всё, — смеется Михалыч. — И матери твоей придет письмо не о том, что погиб героем, а что смалодушничал. Что, дескать, не воспитала она достойного сына отечества. — Он кашляет, останавливается, сплевывает и стоит с открытым ртом, вдыхая прогорклый морозный воздух. Снежинки залетают в рот и тают. Хочется пить.

— А у тебя семья есть, Михалыч?

— Да кто ж его знает.

— Это как?

— А так. Эвакуировали всех, а я на фронте. Писем никаких не доходило. Может, живы, а может, уже и того. — Вновь сплевывает и заканчивает жестко, с оттенком горечи: — Не важно сейчас это. Смирился я уже, что нет их. И всё. Воевать легче. Похоронил заранее, и душа не болит. И не страшно. А коль закончится всё хорошо, домой вернусь и живы они окажутся, то это ж еще больше счастья.

— Странный ты, Михалыч.

— Страннее видали. Глянь-ка, а то у меня зрение не очень, чего там вдалеке светит?

— Не знаю, — Гришка прищурился. — Свет какой-то.

— Ровный?

— Ровный.

— Значит, фонари. В ту сторону заворачивай.

— А вдруг фашисты?

— Тебе не все одно сейчас? Люди же.

— Какие люди? Звери.

— Не наговаривай. Звери токмо ради еды убивают. Пошли.



Метет в лицо солдатская вьюга. Застилает взгляд, закрывая проблеск света. Бьет в глаза ледяной крошкой, заставляя наклоняться вперед. Ничего нет, кроме нее, и кажется, что так целую вечность будет, пока не упадут Гришка и Михалыч. Да и когда упадут — всё одно. Разве что никто этого не увидит.

А в какой-то момент, будто сдавшись, расступается, и вываливаются солдаты в спокойствие и тишину морозной ночи. Будто бы и не вьюга то вовсе, а лишь стена, отделяющая благополучие мира от безнадеги войны.

— Гляди, Михалыч, деревня.

— Сам вижу.

— Чудная только.

— Вот то-то и оно.

Дома выстроились аккуратными рядами. Поблескивают стёкла. Повсюду чистота и уют, словно нет рядом войны, а Михалыч с Гришкой вывалились из совсем другого мира.

И тишина. И улицы пустынны. Лишь где-то вдали, спрятавшись в теплом хлеву, мычит корова.

— Не наша деревня, Гришка.

— Я — городской.

— Да не. Совсем не наша.

Михалыч показывает пальцем на табличку с номером дома. Номер обычный. Две цифры — три и четыре. А название улицы вычерчено никак не кириллицей.

— Фашистcкая, — говорит Гришка.

— Откель знаешь?

— Немецкий учил.

— Грамотный, значит. Что написано?

— Яблочная улица.

— Понятно.

А Гришке непонятно. Он уже и позабыл о своем проступке в прошлом. Сейчас мысли его стукаются друг об друга и путаются, скатываясь в клубок. Только неясно, за какую потянуть, чтобы распутать.

— Откуда ж фашистская? Мы ж под Тулой были. Откуда там фашистская деревня?

— Не знаю. Да только вот она, — Михалыч хмурится. Щурится, вглядываясь в чужие буквы, а затем снимает с плеча винтовку. — Держись настороже.

Гришка, путаясь в ремне, торопливо вооружается и поглядывает по сторонам. Всё тихо.

— Куда? — спрашивает шепотом Михалыча.

— Туда, — кажет тот пальцем. — Не слышишь, что ль?

Молодой напрягает слух и различает где-то вдали голос. Ровный, четкий, привыкший руководить и подчинять.

— А зачем нам туда? — Гришка сглатывает. — Еду найти — и дальше, к своим.

— К своим успеется, — Михалыч вновь кашляет и сплевывает на снег. Слюна буро-желтая, с комочками слизи. — А пока к чужим сходим.

Он поворачивается и идет, не оглядываясь на спутника. Тот поначалу крадется к дому, намереваясь разжиться чем-нибудь, а потом, тихо выругавшись, бросается за удаляющимся Михалычем. С ним спокойней.



Вьюга не ушла безвозвратно. Она где-то рядом воет, не способная проникнуть внутрь деревни. Но никто не слышит ее плача-угрозы. Все внимают человеку в черном.

Он стоит посреди площади, внутри квадрата таких же «черных» людей. Вокруг толпятся, судя по одежде и позам, жители деревни. Они внимательно слушают и, кажется, мысленно находятся не здесь, а там, куда их ведет человек в черном.

— О чем говорит? — спрашивает Михалыч.

Гришка морщит лоб, вслушивается в чужую речь, тщась различить смысл.

— О Солнце.

— Так ночь же.

— У них крест, свастика который, — это древний символ Солнца.

— Про свастику, что ль, рассказывает?

— Нет. Про то, что немцы — избранный богом народ и Солнце им принесет удачу.

— То-то я гляжу, они тогда с утра пораньше напали, — Михалыч сплевывает. Красноты, кажется, уже больше. — Только про это говорит?

— Нет, про то, что Солнце вскоре будет вечно светить.

Михалычу сейчас хорошо. Они сидят на лавке, за углом дома, и слушают человека в черном. Просто сидят и слушают. И даже нога не болит: удалось ее удачно пристроить.

— Говорит: взорвут Луну с помощью ракет, и она Солнце закрывать перестанет, — Гришка тревожно смотрит на Михалыча. Тот смотрит, запрокинув голову, в звездное небо.

— Вона как удумали. Слушай, Гришка, а ты случаем не шпион?

— Чего?!

— Не кричи. По-ихнему разумеешь, про свастику знаешь, вот и завел меня сюда.

— Да ты ж сам впереди шел, Михалыч.

— Но к своим-то ты меня звал али нет?

Гришка молчит, не зная, что сказать. С тем, что он трус и дезертир, худо-бедно свыкся, а вот что его еще и к шпионам причисляют — это уже другое дело. Это уж точно несправедливо.

— Я к тому, — продолжает Михалыч, — что ежели ты шпион, то давай сейчас пойдем, ты меня сдашь, в лагерь отправят, но так хоть выживу. А то ведь неизвестно как иначе повернется.

— Да не шпион я. Студент. Филолог.

Пауза, во время которой Михалыч искоса поглядывает на Гришку. Затем вздыхает и отворачивается. Только тут студент замечает, что винтовка товарища направлена на него.

— Ты чего? Ты меня? Ты…

— Тихо, — обрывает Михалыч. — Обознался, с кем не бывает. Ну коли ты не шпион, студент, то пошли, значит, Луну спасать. Мне парторг говорил, что бога нет. А раз нет, никто этих, — кивок за стену, — не выбирал.

— Их там человек двадцать охраны только.

— Опять трусишь?

— Да не трушу я. Но как мы вдвоем? Зря только ляжем. Надо к своим пробиться и доложить.

— Складно говоришь. А всё одно, пошли. Свои далече, а мы тут. Рядышком.



Всё заметает солдатская вьюга. Страх и сомнения укрыты решимостью, а холодное дыхание смерти не различить средь морозного воздуха. Оттого и не страшно. Твердая корка спокойствия покрывает Михалыча, а Гришка, глядя на него, спрятал подальше свой стыд. Всё можно исправить.

— Ты, Гришка, с той стороны заходи, а я с этой останусь. Нога болит далеко ходить. Гранаты есть у тебя?

— Да, — связка оттягивает руку.

— Возьми себе парочку, а мне остальные оставь.

Гришка не спрашивает, зачем. Догадывается, гонит эту мысль от себя, но не спрашивает, чтобы удостовериться. Надеется, что ошибся.

— И деревенских не трогай, — напутствует Михалыч. — Ни к чему.

— Хорошо. — Гришка кивает, затем, вытянувшись по струнке, отдает честь и идет в обход дома.

— Студент, — плюется Михалыч. Но беззлобно. Скорее даже весело.

Винтовка выцеливает человека в черном, да только выстроились рядом с ним защитники. На себя удар оттягивают.

— Ну и принимайте, — бормочет Михалыч, выстреливая.

И тут же с другой стороны дома доносится второй выстрел. У старшего — убитый, у младшего — раненый.

— Молодо-зелено, — охотничий азарт охватывает Михалыча, который выискивает черную фигуру среди упавшей на землю, но враз вскочившей и заколыхавшейся толпы. Стреляет еще раз, но мажет. Приговаривает наставительно: — Луну они взорвать удумали, ишь чего. А спать когда? А с девками кувыркаться? А яблоки у соседей воровать? Нет, брат-фашист, так дело не пойдет.

Гришка тем временем пристреливается. Еще двоих кладет — ранеными или убитыми, не разобрать. Но и немцы не сидят спокойно. Командира прячут в ближайший дом, охрану выставляют, а сами рассыпаются по кустам-канавам и крадутся к стреляющим. А вперед себя, словно стадо, гонят огромную толпу деревенских. Те боязливо жмутся друг к другу, оглядываются по сторонам, то один, то другой падает и отказывается идти.

— Заварили кашу, студент! — кричит Михалыч.

— Целый котел! — отзывается Гришка.

— Вот то-то и оно, — и отцепляет гранату.



Солдатская вьюга бьет по разбитым окнам, задувая внутрь дома. Наметает на головы снежно-стекольную крошку. Доносит звуки выстрелов и немецкую речь. Иногда, наперекор вьюге, влетают и пули. Впиваются в противоположную стенку и застывают навеки в спокойствии.

— Чего брешет? — спрашивает Михалыч.

— Предлагает сдаться. Жизнь обещает.

— Добрый какой, — дыхание перехватывает, но спустя секунду отпускает. — Ну что, студент, спасли мы Луну?

— Не знаю, — Гришка пожимает плечами, быстро вскидывает винтовку и стреляет в ночную темень. — Может, и не они взрывать собирались. Может, просто рассказывали людям, чтобы не пугались, когда случится.

— А я все-таки думаю, что спасли, — Михалыч кивает своим мыслям. — Вот ты, Гришка, молодой. Тебе ведь мечтать положено. Мечтаешь?

— Мечтаю, — помедлив, соглашается тот.

— О девках, поди? — слово это — «девки» — звучит у него по-доброму. Почти ласково. Гришка же не отвечает. Делает вид, что не расслышал, но Михалычу не нужен ответ, он продолжает свою мысль: — О девках тоже хорошо мечтать. Чему бы нет? Дело-то молодое. А я вот думаю: победим мы фашистов и отстроим страну заново. И мои все живы окажутся. Настроим своих ракет, но только чтобы не взрывать, а чтобы на эту самую Луну полететь или ещё куда дальше. И будут они стоить ну три копейки. Как на трамвае скататься. И вот правнуку моему или праправнуку на десять лет подарят настоящую ракету, и отправится он на Луну. Прилетает, выходит, смотрит, как там всё, и думает: «А вот если бы не дедушка, не было бы ничего». Красиво, а?

— Красиво, — соглашается Гришка. — А почему именно на десять лет?

— Да так. Для ровного счету.

Они разом вскакивают, стреляют, а затем падают на дощатый пол, вжимаясь. Пули проносятся мимо, засыпают товарищей щепками, свистят пронзительно.

— Ты вот что, студент, ты главное запомни: Воронов Василий Михалыч. Если что, разыщи моих, скажи, отец Луну спасал, — смех Михалыча переходит в кашель.

— Чего удумал? — спрашивает Гришка. — Куда я денусь? Да и дом окружили.

— Сейчас разокружат. А ты побежишь. Я всё одно не жилец уже, — сплевывает, и становится видно, что слюна ярко-алая.

— Сам дезертиром обзывал, а теперь бежать принуждает. Я останусь.

— Дурак ты, студент. Хоть и умный, а дурак. Когда вместе со всеми воюешь — тогда и погибнуть не жалко. А когда один остался — главное выжить.

— Я не один.

— Сейчас будешь.

Михалыч подтягивает к себе ближе связку гранат. Прицепляет часть к поясу, а остальные в руках держит.

— Ползем к выходу. Я выбегаю, кидаю, а тут и ты бежишь, пока прячутся. Ясно?

— Не брошу я тебя.

— Дурень. Погибнешь, а семье никто не сообщит.

Гришка молчит. Он понимает, что Михалыч прав. Что геройство сейчас не нужно и ни к чему. Геройствовать выпало старшему. А ему выпало постараться выжить, что труднее. Свой шанс Гришка сегодня уже упустил, а потому то, что ему надо сделать, еще больше бьет по совести.

— Понял? — переспрашивает Михалыч.

— Да, — бурчит Гришка.

— Вот и отлично. Поползли.



Всё заметает солдатская вьюга. Заметет она и следы той чудной тропы, что вывела Михалыча и Гришку из-под Тулы прямо в немецкий тыл. Скроет силуэт, бредущий назад, к своим. Разметает по всей планете слова Михалыча. Луна достанется одним, ракеты по три копейки другим, а правнуки третьим.

Гришка ковыляет, опираясь на винтовку, как на костыль. Попали всё же в ногу, когда убегал. Не все отвлеклись на Михалыча с гранатами. Гришка помнит его ухмылку, его рассуждения, желание во что бы то ни стало победить. Видит, словно наяву, прямую спину и шаг широкий, с отмашкой.

Всё останется в памяти, и никакая вьюга не укроет этот образ. Да она и не собирается.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s