С. Свириденко. Колдун

Рассказ из древнескандинавской жизни1



Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 9(35), 2022.



С. Свириденко (София, а после перехода в католичество — Жильберта Свиридова; 1882 — после 1928) — поистине трагическая фигура. О ее жизни известно очень мало, творчество разбросано по разным архивам, опубликованные произведения не переиздавались уже свыше ста лет, многие так и остались неизданными, а главные работы и вовсе утрачены. Между тем она замечательная переводчица, поэтесса, прозаик, выдающийся музыкальный критик и музыковед, прежде всего вагнеровед; в одном из вагнеровских образов С. Свириденко (будем ее называть по этому постоянному псевдониму) и запечатлена на, по-видимому, единственной из сохранившихся фотографий. Ее основные труды, научные и литературно-художественные, связаны с исследованиями отражения северогерманской мифологии в искусстве: не только литературы, но и оперных либретто.

Рассказ «Колдун» был предназначен для журнала «Нива», но так и не вышел там. Его машинописная копия была обнаружена Григорием Ганзбургом, единственным исследователем творчества и жизни С. Свириденко, ее коллегой по той области искусства, которая лежит на пересечении литературы и музыковедения. Мы с большой благодарностью пользуемся его разрешением опубликовать этот рассказ — и планируем в ближайших номерах разместить подробную информацию об уникальной книге Г. Ганзбурга «О писательнице под псевдонимом С. Свириденко», где читатели смогут ознакомиться не только с «Колдуном»…


I


Словно гриб, выросла хижина колдуна посреди громадного древнего леса: ядовитый, неприятный на вид гриб — островер­хий, серовато-сизый, с длинною седою бахромою по краям острой кровли, казавшейся шляпкою гриба. Она выглядела так оттого, что странные лиловато-серые мхи, не росшие нигде в другом месте, сплошь покрыли кровлю, сложенную из речной осоки, и свисали по краям легкими сизыми космами. Еле видно было под ними крохотное окошечко с тяжелою ставней. Покосившаяся дубовая дверь вросла в землю. Вся хижина, точно припугнутая чем-то, жалась к земле, к травам и мхам — словно боялась, что её растопчут косматыми ногами угрюмые лесные великаны, со всех сторон теснившиеся вокруг неё и протяжно шумевшие день и ночь своими густыми вершинами… Так же как хижина, держался её хозяин, колдун — ёжась, крадучись, тоже как будто боясь быть растоптанным.

Но он боялся не деревьев лесной чащи, а людей, приходив­ших туда. А эти люди боялись его. И он давно уже привык, что все, молодые и старые, всегда, неизменно выказывали по отно­шению к нему только страх и нелюбовь. Даже когда у него просили услуг; даже когда приходили за помощью. Даже когда пла­тили ему за эту помощь подачками — порою скупыми, часто щедрыми, потому что германское племя любит давать и одари­вать, — но всегда бросаемыми с презрением, как нечистому животному.

Колдун был очень безобразен. Мать его родилась среди ла­пландцев, и от неё унаследовал он раскосые глаза и черные волосы — гладкие, прямые, блестящие, с некрасивым зеленова­тым отливом. Отцом был финн, и от него сын получил тяжелое, угловатое тело, широкие скулы и крупный рот с мелкими ры­бьими зубами. Тупой короткий нос сидел не прямо посередине лица, а чуть ближе к правому глазу, который был выше левого. И левое плечо было выше правого, а правый бок выдавался вперед. Весь человек казался перекошенным. Морщины бороз­дили дряблую землисто-бледную кожу лица — такую, какая бы­вает, согласно поверию, у подземных карлов, не выносящих солнечных лучей. Неровные, редкие чёрные брови всегда были наморщены, всё лицо хмурилось злобно и недоверчиво. Впро­чем, если бы подойти ближе и заглянуть в глаза — можно бы увидеть, что они смотрят вовсе не зло; желтовато-серые, ма­ленькие, печальные, они напоминали те глаза, которые бывают у очень добрых и очень забитых собак… Только никому не приходило в голову присматриваться к глазам колдуна. А он почти всегда потуплял их, говоря с кем-нибудь.

Разговаривать с людьми ему приходилось не очень редко, несмотря на то что он поселился в лесной глуши. Раньше он пробовал жить среди людей, в селении. Ему грозили, дважды поджигали его лачугу. Наконец пригрозили, что живьём сожгут в ней его самого, если он не оставит селения.

Он перебрался в лес, далеко от людей. Тогда люди стали приходить к нему…

У него просили целебных трав против болезней. Наговоров на оружие, укрепляющих мечи и копья, делающих щиты и брони непроницаемыми для ударов. Волшебных трав против порчи. Заклятий против пожара и наводнения… И ещё многое, многое другое приходили получать от него — многое, без чего люди не могли жить, но чего не умели делать сами и что ходили вы­прашивать у ненавистного колдуна.

Так всегда было… или, по крайней мере, очень давно. Смут­но помнилась колдуну далёкая пора — когда его безобразное тело было отрочески худощаво, а руки слабы. Тогда он жил на родине, в земле Суоми, среди людей, которые не были враж­дебны ему. Пришла война; его взяли в плен из разорённого се­ления, со всеми другими. Его увели могучие светловолосые вои­ны в сверкающих бронях, потом увезли на корабле — далеко, далеко; так ему казалось… Он стал невольником у одного из них; этот человек был добр к нему, не бил, кормил досыта, а под конец отпустил его на волю в народном тинге — в годич­ном вече. Он мог бы вернуться на родину; но не смел и не умел за это взяться. Сторона Суоми была далеко — он позабыл, где; он не знал, как попасть туда… За долгие зимы в чужбине он ото­рвался от родной земли. Его робкая косная душа не осмелива­лась идти своим путём, уйти из враждебного и чуждого мира, куда забросила судьба. И не легко было в те давние годы пере­ходить из края в край одинокому, тихому духом человеку. Долги были пути, далеки были племена друг от друга… Он остался.

С тех пор, как его отпустили на волю, он занимался тем де­лом, которому начал учиться ещё у матери — а потом, по при­родному влечению, продолжал учиться один; и другая мать по­могала ему — великая древняя Мать, которая ласково дышит в лесной тишине, и плачет холодными летними росами, и осен­нею ночью грозит тысячезвучным голосом бури… У этой Матери нашёл он приют, когда люди вытеснили его от себя. И проводил своё время над корнями и травами, над куревами и варевами — ища во всех них того, что исцеляло и что губило; что унимало боль и что причиняло ее. Он не для людей заботился об этом — он не сумел бы сказать: для кого и зачем… Но к этому влекло его всегда, и оно наполняло его жизнь.

Он врачевал и гадал; и колдовал… он чуял тайные силы, неведомые людям силы древней Матери — и терпеливо выпы­тывал их у трав и кореньев, у камней и мягкой земли.

Зимы проходили за зимами, и всё новые морщины ложились на скуластое лицо колдуна; и всё новые седые космы мхов сви­сали с краёв старой кровли над его хижиной — а хижина глубже и глубже врастала в землю, в мягкую, мшистую, влажную землю древнего леса…



Был вечер. Алая заря обливала лучами стволы деревьев — слабыми, мелкими лучами, просеянными сквозь густую листвен­ную чащу, точно измельченными в дождь румяных искр…

Тихо было на прогалине, где ютилась хижина колдуна. И вдруг тишина нарушилась бегом, и криком, и шелестом лёгкой одежды: девушка прибежала к хижине и, задыхаясь, упала у по­рога.

Колдун вышел и наклонился над нею. Она вздрогнула и под­няла нежную белокурую головку с большими испуганными гла­зами, карими и кроткими, как у лани. Перевела дух с усилием и простонала:

— Колдун, помоги мне!

Он спокойно спросил своим тихим тонким голосом:

— В чем помочь?

Но она молчала и дрожала. И, когда растрепавшиеся пыш­ные волосы колыхались на её головке под отблеском зари, они казались волнами золотистого пламени.

— В чем помочь, девушка? — повторил колдун. — Змеиные зубы повредили тебе тело? Или ты поела злых ягод с волчьих кустов?

— Нет, нет… — с тоскою ответила она.

— Ты увидела страшное в лесу? — продолжал он расспраши­вать; медленно, спокойно. А сам глядел на её волосы и думал о том, как они красиво горят в вечернем свете: никогда ему не случалось раньше заглядываться на человеческие волосы — но эти были непохожи на все остальные.

— Ах, нет!.. — сказала девушка. И вдруг вскочила, задрожа­ла и схватила его за руку. — Колдун, колдун, спаси меня! — закричала она громко.

Не понимая, он глядел на неё. А она озиралась по сторонам, как загнанный зверёк, потом опять посмотрела на него, увидела, что он не понимает, и сказала быстро:

— Спрячь меня!

Но ему всё ещё было непонятно, и он в раздумье покачал головой. Можно спрятать золотые кольца, можно спрятать ред­кий корешок: но как спрятать девушку?.. и зачем?

Он опять глядел на её красивые волосы и тут заметил, что по плечам её трепалось длинное покрывало, на бегу соскольз­нувшее с головы и разорванное лесными кустами. Он вспомнил, что такие покрывала люди германского племени надевают в день брака на головы невест. Тогда он присмотрелся; и заме­тил, что на девушке нарядная голубая одежда; серебряные змеевидные запястья обвивали её обнаженные белые руки, ожерелье из дутых золотых трубочек блестело на шее. Колдун снова покачал головой.

— Я отдам тебе мои запястья, — торопливо заговорила де­вушка, по-своему истолковав его взгляд, — я отдам тебе мои ожерелья… только спаси, спрячь меня!

Колдун начал догадываться и испугался.

— Кто хочет взять тебя, девушка?

— Они, они… — испуганно ответила она, — мои родичи… братья, дядя… они хотят отдать меня рыжему Эйнару. Я боюсь его! я пришла к тебе, колдун… укрой меня…

— Девушка, девушка… — сказал он робко.

— Я останусь у тебя, — продолжала она торопливо и умоля­юще, — я буду работать в твоем доме… я буду прясть и шить для тебя, как служанка… только защити меня от них.

— Девушка, девушка… — повторял он растерянно, покачивая из стороны в сторону своей безобразной головой.

Она говорила ещё, говорила много слов, но он не слышал их. Из всего, что она сказала, у него ясно прозвучало в голове только несколько слов: «Я боюсь его… я пришла к тебе… я оста­нусь у тебя». Эти слова он продолжал слышать и тогда, когда она стала говорить уже совсем другое: и дивился, и не мог надивить­ся их смыслу. Так странно было, что девушка из селения боялась кого-то больше, чем колдуна; что к колдуну пришла она просить защиты — точно считала его человеком; добрым, сильным чело­веком, который мог помочь ей — против других людей!.. Разве он в силах был что-нибудь сделать? Он мог спасти от змеиного зуба, от звериных когтей, от ядовитого сока лесных растений… Но от людей? Он не знал таких чар, которые предохранили бы от людской жестокости и своевластия…

Колдун думал обо всём этом и смотрел на девушку. Заря по­меркла, и её волосы больше не сияли над головкой огнистым зо­лотом; но теперь ему казалось, что сияют её глаза, большие кроткие глаза молодой лани. Его удивляло: откуда блеск в её глазах, когда кругом уже становилось темно?..

Колдун хотел сказать: «Я не могу тебе помочь, я не смею принять тебя в свое жилище… Твои родичи узнают, что ты здесь, они приведут сюда всех своих соседей. Сильные люди отнимут тебя, и убьют колдуна за то, что он осмелился тебя защищать… и сожгут его хижину… Может быть, убьют и тебя из мести, в на­казание… Уходи отсюда, уходи скорее!»

Он хотел сказать это, но молчал. И смотрел на девушку, ко­торая стояла перед ним, нежная и бледная, как белый весенний цветок, и говорила жалобные молящие слова звонким и певучим голосом, похожим на ласковый плач ручья… Он не разбирал смысла её слов, а только вслушивался в мягкий певучий голос, и ему становилось мучительно жаль беглянки, которую приходи­лось прогнать, отказав ей в желанной помощи… Это было ново для колдуна; до сих пор он всегда исполнял то, о чем его проси­ли, — по крайней мере, пробовал это делать. Не то что бы ему всегда жаль было тех, кто прибегал к его помощи; по большей части они были ему безразличны. Иногда опасны и противны. Но он привык всегда браться за то, чего от него требовали, он не умел поступать иначе…

Когда девушка замолчала, он вздрогнул. И опять хотел ска­зать: «Уходи скорее, я не могу помочь тебе!»… Но он встретил испуганный взгляд больших печальных глаз — и сказал совсем другие слова, такие, которых не ожидал от себя:

— Войди в хижину! Я попробую сохранить тебя от них.

И, говоря это, он сам дрожал от страха, и его раскосые глаза жалко мигали сморщенными веками…



Колдун натаскал в хижину кучу мягкого камыша с берега лесной речонки, протекавшей в нескольких шагах; он устроил у очага мягкую постель. На очаг он поставил деревянную чашку с молоком, которое только что перед тем выдоил от своей козы, глиняную плошку с лесным мёдом, недавно вынутым из дупла; положил краюху ячменного хлеба… Его огорчало, что он не мо­жет больше ничего дать на ужин своей гостье; но больше ника­кой снеди не оказалось у него в хижине. Потом он достал лучший свой нож, ещё отцовский, с детства сохраненный им, — с бронзовым лезвием, с каменною, украшенною янтарём рукоят­кою — и тоже положил его на край очага.

У очага, на дубовой узкой лавке сидела девушка; догорав­ший огонь освещал её, неровно полыхая красными лучами. Опять сияли её волосы и глаза; и колдун дивился тому, как стало светло в темной закоптелой хижине с тех пор, как она сиде­ла тут.

Он сказал, указывая на очаг:

— Поешь. После ляг отдохнуть сюда: камыш мягкий. Я каж­дый день буду приносить свежего для твоей постели.

— Благодарю тебя, колдун… пусть тебя сохранят боги!

Он подумал: «Сохранят ли меня боги от твоих родичей?.. Бо­ги вашего племени, пожалуй, не захотят помогать финну… А на­ши боги?.. они так далеко, они в нашей земле Суоми… услы­шат ли они, когда я буду звать их?..»

Ему опять стало страшно, но он старался не показать этого и спокойно вымолвил:

— Я лягу у порога и буду стеречь тебя.

Ему хотелось сказать ещё что-то, прежде чем уйти, но он снова залюбовался на сияющие волосы девушки и молчал, стоя на месте и медленно, по привычке покачивая безобразною го­ловою.

Потом негромко спросил:

— Как тебя зовут, девушка?

— Ирса.

Колдун вышел из хижины, взяв с собою старую истёртую медвежью шкуру, служившую ему постелью, и разостлал её на земле, у порога притворенной двери. Тут он и улёгся, чтобы провести ночь.

Он не засыпал и дрожал от страха, вслушиваясь в знакомый шум леса. Он ожидал, что вот-вот раздадутся угрожающие чело­веческие голоса и звон оружия, покажутся факелы — и явятся люди, которые убьют его…

Но никто не приближался в эту ночь к жилищу колдуна.

Тихие туманы в серебряных одеждах выступили из чащи де­ревьев навстречу восходившему месяцу и сошлись на прогалине в лёгкий плывучий хоровод. Зеленовато-серебристый свет меся­ца озарил туманы и углубил чёрные тени в густых зарослях. Ночные бабочки стали кружить над сонными кустами, трепыхая своими большими мохнатыми крыльями. Беззвучно залетали чуткие ночные птицы.

Маленькие подземные человечки вылезли из своих норок и засновали бесшумно по узловатым корням вековых дубов и ясеней, зашныряли между высокими пышными травами — лёг­кие и проворные, как земляные пауки. Водяная дева показалась у берега речки, почти скрытая высокими камышами, и медленно расчесывала янтарным гребнем свои длинные волосы, тёмно­-зелёные, как подводные травы. Где-то очень далеко пронёсся по лесу вой волка-оборотня, печальный, полуволчий, получеловечий голос, и замер среди равномерного, певучего ропота ле­са… Из глубокой трущобы, из непроходимых зарослей глухо от­ветило ему сонное ворчание старого дракона, жившего в тёмной бездонной пещере, в глубине которой хранились веками накопленные золотые сокровища…

Люди не показывались.

Тихо проходила прекрасная летняя ночь — таинственная, почти тёмная, какою она бывает в конце месяца жатв, медленно скользила она по лесу, шелестя своими длинными одеждами, принося своим прикосновением благоухающую свежесть земле.

Проходила и прошла ночь — и никто не явился к колдуну.

В час предрассветной мглы он поднялся, отряхнул ночную росу с своей одежды из чёрных овечьих шкур и уселся на кор­точках у двери. Он не смел отворить её и войти.

И когда мгла рассеялась и все ночные существа скрылись в свои тайные, неведомые людям обиталища, когда в солнечной колеснице понеслась по небу светлая богиня Сунна, красавица со сверкающим щитом, и первый луч, тонкий и острый, словно огненное копьё, пронизал лесную чащу — тогда вдруг распахну­лась низкая дверь хижины, так быстро и легко, как не умели от­ворять её руки колдуна, и на пороге показалась Ирса, в венце своих золотистых волос, молодая и чудесная, как лесное утро…

II


Ни в тот день, ни в ближайшие дни никто не пришёл к колду­ну за Ирсой. И это было на счастье ему и девушке. Если б её убе­жище открыли тотчас же после бегства — после того несчастного брачного торжества, когда невесте, уже наряженной и украшен­ной для обряда, удалось тайно ускользнуть из селения, — тогда, наверное, рассерженные родичи и жених, самовластный, крутой нравом вождь, беспощадно убили бы не только колдуна, а и бег­лянку. Но на её след напали не сразу. С богатого двора дяди, где Ирса, рано лишившаяся отца и матери, выросла вместе с братья­ми, девушке посчастливилось добраться до реки; там она второ­пях отвязала от берега чёлн брата, вскочила в него и дала нести себя по течению, очень быстрому в этом месте. Она не знала, ку­да ей направиться, она не обдумала ничего, в ней была только одна мысль: бежать, куда угодно, — лишь бы спастись от угрожав­шего ей брака. Она решила, что бросится в воду, если увидит по­гоню за собою. Погони не было: в доме думали, что невеста ещё наряжается в женских покоях. У опушки леса, на повороте реки, челн прибило к берегу. Тогда Ирса при виде леса вспомни­ла про колдуна. Она никогда не видала его и дорогу к нему знала только понаслышке. Но она помнила, что найти эту дорогу очень легко: стоило только всё время идти вверх по течению маленькой лесной речонки, которая как раз неподалёку впадала в реку, — и в конце концов нельзя было не прийти к той прогалинке, где стояла хижина колдуна… Правда, это было далеко — очень дале­ко, и колдуна Ирса боялась по рассказам. Но своего рыжеборо­дого жениха она боялась ещё больше; и в селении никто, никто не согласился бы укрыть её против воли родичей… это она зна­ла… И она решилась искать прибежища у колдуна. Она выскочи­ла на берег и изо всей силы оттолкнула чёлн, который снова по­плыл по течению. Долго, до самого вечера пробиралась она по лесу; стараясь ни на шаг не удаляться от путеводной речки — то бегом, то едва передвигаясь, когда силы изменяли ей, то снова принимаясь бежать… К закату солнца она добралась до жилища финна…

Миновало много дней, пока родичи Ирсы узнали, где она находится. Увидев пропажу челна, стали искать её по течению реки; искали долго, потом начали думать, что она утонула.

Уже близилась новая смена месяца, когда старая женщина, пришедшая к колдуну за целебной травой, увидела на пороге хижины Ирсу. Девушка хотела спрятаться, но было поздно. Вер­нувшись в селение, старуха тотчас же, задыхаясь от удивления и ужаса, рассказала всем, кого только встречала, — и прежде все­го родичам Ирсы — о неслыханном деле: пропавшая невеста на­ходилась у колдуна!..

Случилось так, как колдун ожидал. Родичи собрали соседей и отправились все вместе в лес, за сбежавшей девушкой.

Колдун услышал их приближение и вошёл в хижину, где си­дела Ирса, занятая починкой своей одежды: край голубого по­дола оборвался, и она пришивала его толстою иглою из рыбьей кости, нашедшейся у финна.

— Ирса, они идут, — произнёс он чуть слышно. Его сморщен­ное лицо побледнело, стало ещё более землистым. При его сло­вах Ирса вздрогнула и выронила иглу. Расширившимися от ужа­са глазами она уставилась на дверь.

— Я выйду к ним, — сказал он дрожащим голосом, — ты по­годи.

— Нет, нет! — вскрикнула Ирса, — не ходи! останься у очага, очаг святое место… тут они не убьют тебя, а там — за поро­гом…

Он тяжело перевёл дух:

— Тут будет так же, девушка… мой очаг не святой для них — очаг финна!.. Нет… лучше их встретить.

Он дрожал всем телом, говоря это; но всё-таки, не медля ни мгновения, повернулся и вышел.

Пришедшие уже окружали его хижину.

Он увидел то, что ожидал, — блестящие топоры, копья, рога­тины, на некоторых даже чешуйчатые брони; русые бороды, светлые кудри на обнажённых или покрытых шлемами головах, могучие руки, готовые для ударов, и грозные, разгневанные ли­ца… Многие из этих лиц были ему знакомы — но теперь, от рас­терянности и страха, он не узнавал ни одного.

Съёжившись, сжавшись более обыкновенного, он остановил­ся у порога, силясь не дрожать, ожидая первого удара…

Но удара не последовало. За истекшее время гнев успел по­остыть у жителей селения. Если бы дело было тотчас после бег­ства Ирсы — они, без сомнения, с места накинулись бы на кол­дуна и убили его.

Теперь им стало уже не так к спеху отомстить.

Они начали с угроз и криков.

— Вот он, лесной чародей!

— Вор!

— Хитрый сыч!

— Погоди-ка, оборотень!

— Финн проклятый!

Колдун стоял, опустив голову, потупив глаза, и ждал, что они станут делать с ним.

Вперёд выступил дядя Ирсы, Торвин: коренастый седобородый старик в серой шерстяной одежде, с медвежьим мехом на плечах, в железном шлеме, украшенном воловьими рогами. Остальные замолчали, чтобы дать ему говорить.

— Финн, — вымолвил он густым, раскатистым голосом, уста­вив на колдуна большие сердитые голубые глаза, — ты спрятал у себя девушку из моего дома, Ирсу, дочь Альфра, невесту во­ждя Эйнара?

— Да, — ответил колдун внятно. Его голос звучал глухо, но не дрожал.

Пришедшие ответили общим взрывом гневных криков. До сих пор многие из них ещё сомневались, что узнали правду от старой Оддни. Мало ли что иной раз померещится в лесу вы­жившей из ума старухе!.. Но тут оказывалось, что ничего не померещилось: преступная невеста, сбежавшая в день брака, дерз­ко противясь воле своих родичей и самих богов, освящающих брачные договоры, — действительно ушла сюда, в лес, к инопле­меннику, безобразному колдуну!.. Угрозы и брань возобнови­лись, руки сжались вокруг древков и топорищ, многие подняли оружие…

— Тише, соседи! — остановил своих спутников Торвин, — сперва узнаем всё, как было. Говори, колдун, как попала к тебе девушка?

Финн заговорил, и его глухой тонкий голос звучал, по-види­мому, спокойно:

— Девушка прибежала ко мне вечером, меньше двух девятидневий тому назад… она сказала, что её хотят насильно отдать в жёны одному из вас… я не знаю, кому… Она просила, чтобы я пустил её жить в моё жилище. С того времени она живёт здесь.

На мгновение наступило молчание. Потом старик спросил угрожающим голосом:

— И ты взял у неё её запястья и ожерелье?

— Нет. Все её украшения остались при ней. Я дал ей бере­стяной коробок, куда она положила ожерелье, а запястья всегда надеты на ней.

— Ты давал ей волшебные напитки, чтобы заставить её остаться у тебя?

— Нет. Она сама просила, чтобы я пустил её.

— И ты не творил над нею заклинаний?

— Нет.

— Не окурил её зельями, не очертил волшебными знаками?

— Нет.

— Так я и поверю!.. Как же она могла решиться поселиться с тобою, с уродом, с чародеем?!.

Колдун ответил тихо и кротко:

— Она хотела спастись от человека, которого она боялась… Ей больше некуда было прийти. Только в реку, к подводным ду­хам, или ко мне. Она боялась смерти и боялась того, кому вы от­давали её, и она пришла в моё жилище.

В сущности, пришедшие не имели основания сомневаться в словах колдуна. Ни для кого не было тайной, что Ирсу насиль­но выдавали за буйного, прожившего уже пять десятков зим бо­гача Эйнара, который в эту пору стоял тут же и слушал с багровым от гнева лицом слова колдуна. Лучше, чем кто-либо, её дядя и братья знали, как страстно желала девушка спастись от этого брака. Но отправиться к финну!..

— Что ж, — закричал один из братьев Ирсы, возбуждённо подступая к колдуну, продолжавшему неподвижно стоять у по­рога, — ты, пожалуй, без всякой ворожбы заставил светловоло­сую красавицу разделить ложе такого урода, как ты, и гладить твои грязные пальцы?..

Прежде чем финн успел что-нибудь ответить, дверь хижины распахнулась, и Ирса переступила через порог. Она была блед­на, как мёртвая, и большие глаза её блестели. Всё время, пока перед хижиною вёлся разговор с колдуном, она стояла за две­рью и подслушивала; и, когда до её слуха донеслось позорное обвинение из уст брата, она, позабыв свой страх, вышла к пре­следователям.

— Ты лжёшь! — закричала она брату, и её певучий голос зве­нел от негодования. — Колдун не касался меня! Он меня чтил, как если бы я была дочерью его матери. Его глаза даже не виде­ли меня на ложе: все эти ночи он спал либо у порога хижины, либо в боковой клетушке, где стоит его коза… Именем Фригги, высокой хранительницы брака и очага, я клянусь вам: я чиста.

— Мы тебе верим, славная девушка! — закричал из толпы воинов звучный молодой голос.

— Верим, верим, — повторили многие, хотя и не так друже­любно, как тот, кто кричал первым.

Действительно, достаточно было увидеть рядом колдуна и Ирсу, чтобы возможность близости между ними представилась дикой, чудовищной, совершенно отказывающейся войти в со­знание.

— Я бы и без клятвы не поверил тому, что Асвин выдумал, — вмешался другой брат Ирсы, похожий на неё, светловолосый с тёмными глазами, — красавица сестра так же подходит в по­дружки этому уроду, как белая лебедь кроту…

— Ну, да! — со смехом подхватил тот же звучный голос, ко­торый давеча первый крикнул. — А Эйнару она под стать… как лебедь быку.

Некоторые из воинов засмеялись, а Эйнар схватился за меч, обернувшись в ту сторону, где стоял шутник. Это был молодой витязь Сигурд, могучий красавец с телом исполина и детскими глазами, голова которого, в густых золотистых кудрях, оказывалась выше всех шлемов, видневшихся поблизости от него.

Широкоплечий рыжеволосый Эйнар был рассержен насмеш­кой — но так как Сигурд умел одной рукой согнуть толстую же­лезную полосу и мог нести на своих плечах молодого коня, что было всем известно в селении, то Эйнар предпочёл пока не за­тевать ссоры с ним и сдержался.

Между тем дядя девушки обратился к ней:

— Как ты смеешь, дерзкая девчонка, призывать имя Фригги! Богиня брака отвернулась от тебя, она накажет негодницу, кото­рая убежала от родичей, выбравших ей мужа и принявших за неё выкуп звонким серебром!..

— Я не провинилась перед нею, — смело ответила Ирса, — я ещё не дала обета Эйнару, и обряды брака не соединили нас.

— И ты сбежала к финну!

— Я живу под его кровом, как жила бы его сестра. Богиня не может гневаться за это.

Ирса заметила, что многие глаза становились менее враж­дебными, глядя на неё; особенно у молодых.

— Всё равно, — круто оборвал Торквин. — Теперь конец тво­ему прятанью и бабьим причудам. Ты пойдёшь с нами… а этого кудесника мы навсегда отучим прятать в своей берлоге наших девушек.

Ирса задрожала. И как ни был силён её страх за себя, но ужас охватил её, когда она подумала об участи, ожидавшей колдуна. Ей стала нестерпима мысль, что этот человек погибнет из-за неё. И, повинуясь внезапному самоотверженному порыву, она хотела кинуться вперёд, упасть на колени перед этими лю­дьми и умолять их пощадить колдуна — несчастного, ни в чём не повинного, — а её взять… с нею сделать всё, что угодно!..

Но финн заметил её движение и остановил её.

— Стой, девушка, — сказал он тихо.

Он, по-видимому, успел вполне справиться со своим стра­хом. По крайней мере, этот страх уже ничем не проявлялся на­ружу. После того, как появилась Ирса, он успел украдкою огля­деть пришедших людей. Он увидел, что на лицах их не было той нерассуждающей ярости, которая делает вооруженную толпу способною на любое злодеяние. Многие лица выражали больше любопытства, чем злобы. Иные были сурово равнодушны. Иные — как молодой Сигурд — даже с участием смотрели на Ирсу. Мало того: в некоторых он замечал беспокойство, почти бо­язнь. Он заметил, что многие держали зажатые в кулак пучки ко­лосьев и ветки черёмухи — очевидно, чтобы предохранить себя от чар… И сам дядя Ирсы всё время не отнимал левой руки от священного знака, висевшего на ремешке у него на шее: ма­ленького костяного изображения громового молота бога Тора. Очевидно, и этот человек втайне опасался чар финна.

И в то мгновение, как Асвин и другие с угрожающим видом двинулись к нему, он быстро попятился к двери — но вместо то­го, чтобы скользнуть в хижину, вдруг мгновенно присел на кор­точки, подняв обе руки над головою.

Подошедшие поняли — словно под действием невидимой силы, они отпрянули назад.

— Не колдуй, проклятый! — закричал Асвин, поднимая то­пор. Но голос его звучал неуверенно, и он тоже остался стоять на месте.

— Я не колдую, — сказал финн протяжным, тонким голосом, более звонким и слышным, чем тот, каким он говорил обыкно­венно, — я ещё не колдую… я не хочу вам зла, люди! Но нехоро­шо будет, если вы убьёте колдуна…

Не меняя положения, не поднимая глаз, он продолжал на­распев, слегка качая головою:

— Нехорошо бывает в доме у тех, кто причинит зло колду­ну… Тёмные птицы с костяными крыльями летают ночью и гасят огонь в очагах!.. Бойтесь болезни, бойтесь озноба, бойтесь хо­лодной силы земли!.. Есть такое, что тихо войдёт к вам — если вы убьёте колдуна, — войдёт без двери, войдёт без окон… и об­грызёт то, что не зарастёт; и ранит то, что не заживёт. Придёт, и поселится, и будет жить у вас, и вам не даст жить… У тех, кто убьёт колдуна, заведётся в доме тайное и тёмное; и будет осу­шать мёд из ваших рогов, и сдует румянец с ваших лиц…

Никто не перебивал говорившего.

Им стало жутко от его слов. Они видели, что слабый, безза­щитный человек не боится их — совершенно спокойно угрожает им в зловещих, наполовину непонятных словах… значит, он в самом деле был в силах навлечь на них после смерти те таинственные напасти, о которых говорил?

Всем было не по себе. Только один Сигурд по-прежнему без­заботно, без малейшей тревоги смотрел своими ясными глаза­ми. Но он с самого начала и не собирался нападать на колдуна и пришёл без всякого оружия, просто из ребяческого любопыт­ства…

Колдун говорил:

— Я не хотел бы, чтобы холодные бледные Мары стали хо­дить по вашим дворам… кровь колдуна покажет им дорогу. От последнего вздоха колдуна народится ядовитый дым. Рогами вверх взойдёт над вами месяц, грозный месяц, месяц умерших!.. Так будет, если вы убьёте колдуна…

Он украдкою окинул взглядом лица, чтобы убедиться в дей­ствии своих слов, потом снова потупился и продолжал тише, жа­лобным голосом:

— И кто поможет вам, когда не будет колдуна? Кто даст тра­вы от больного озноба, кто даст курения, помогающие матери родить младенца? кто заговорит кровь, когда принесут раненных железом людей и зубами зверей?.. Ой, горе, ой, горе будет вам без колдуна!.. Раз, только один раз умрёт колдун; а много умрёт после него… и некому будет помочь… А Безымянное станет хо­дить из дома в дом, кругами ходить будет около вас, кругами обводить долю вашу!.. Ой, горе, горе!..

Колдун замолчал. Долго молчали и те, кто слушал его.

У одного мелькала мысль: «Моей жене придётся рожать че­рез две смены месяца… как быть без колдуна?» Другой думал: «Моя ломота в суставах вернётся по осени… Что делать без трав колдуна?..» «У меня захворал племенной бык, — соображал третий, — только финн умеет заговаривать скотину»…

И у большинства преобладало в сознании одно: «Не след накликать на себя всякое лихо из-за проклятого чародея»…

Когда все ещё стояли молча, раздался весёлый голос Сигурда, громкий и решительный:

— Колдун прав, оставьте его в покое!.. В селе будет плохо без него… а за что его убивать? Что он спрятал у себя девушку? велика беда!.. И он молодец, не боится смерти. Не троньте его!

— Пожалуй… — раздались нерешительные голоса.

— Сигурд верно говорит…

— Не стоит убивать колдуна…

— Добро же, — сказал, тряхнув головой, дядя Ирсы, — пусть живёт финский урод… А девчонку, которая убежала от нас, не хочу больше видеть у себя во дворе. Пусть сидит в лесу с волками и с этим чёрным зверем! Если только Эйнар…

— За кого ты считаешь меня? — запальчиво перебил тот. — Я тебя не хотел оскорблять отказом, но, раз ты сам от неё отрека­ешься, пусть остаётся здесь. Мне не надо девчонки, которая предпочла моему дому логово кудесника!

— Слышишь, Ирса? — крикнул дядя. — Оставайся у финна, раз тебе так полюбилось у него! А в селение не смей возвра­щаться, не то тебя побьют камнями!.. Счастлива моя сестра, что умерла, не дожив до этого сраму.

Ирса, которая всё это время стояла неподвижно, прижав­шись к косяку двери, повернулась, с сильно бьющимся сердцем, и медленно ушла в хижину… Там она опустилась, закрыв глаза, на лавку.

Она услышала, словно во сне, как снаружи затихали голоса, как удалялся по лесу шум оружия.

Через несколько мгновений вошёл колдун. Лицо его было покрыто потом, колени тряслись.

— Они ушли, Ирса, — прошептал он едва слышно.

И без чувств повалился на глиняный пол.

III


Никогда ещё с тех пор, как он существовал на свете, колду­ну не жилось так хорошо, как в это лето. Ему казалось, что чу­десная золотопёрая заморская птичка залетела в его хижину и поселилась в ней. И все его помыслы отныне были направле­ны на то, чтобы украсить жизнь этой светлой гостьи; и, хотя он изо всех сил старался достигнуть этого — он тем не менее, как чуду, дивился тому, что гостья была весела и довольна в его лесу, в его хижине…

А это действительно было так. Избавившись от гнетущего страха, тяжело лежавшего на её душе в первое время её житья у колдуна, когда каждый день ожидала смертной опасности для себя и для него, — Ирса словно сразу расцвела, стала довольной и радостной. Она в последнее время слишком много вынесла горького в доме дяди, чтобы её могло тянуть обратно. Убожество лесного существования колдуна — чувствительное для девушки, выросшей в богатом доме, — не было, однако, тяжело ей, моло­дой и беззаботной… И со стороны своего странного хозяина она видела такое попечение о себе, к какому совсем не привыкла. С раннего утра, до восхода солнца, он уходил в лес, с луком и стрелами на охоту. Первое время обоим приходилось питаться только молоком и сыром, да ещё рыбою, пойманною тут же в речке. Но с тех пор, как стало безопасно удаляться от жилища, колдун принялся добывать дичь — больше для Ирсы, чем для себя: ему было всё равно, что есть. И не одну дичь. Он где-то отыскивал и приносил ей всякие ягоды, какие ещё можно было найти в эту пору в лесу. Он выкапывал какие-то сладкие коренья и варил из них превкусную похлёбку, до которой сам почти не дотрагивался, радуясь тому, с какою охотою её ела девушка. И дичь он сам жарил для неё. Каждый вечер, с самого её прихо­да, он устраивал для неё свежую постель из мягкого камыша и душистой травы. Он заметил, что Ирса любит цветы — и стал приносить ей и цветы из лесу; искал особенно красивых и умуд­рялся часто находить такие, каких девушка даже не знала во­все… Постоянно приходилось ей говорить — то по одному, то по другому поводу:

— Спасибо тебе, колдун!..

Она продолжала называть его так; и на первых порах ни ему, ни ей не приходило в голову, что можно иначе обращаться к нему. Так звали его все — давно, очень давно…

Но однажды — после того, как он опять доставил какую-то маленькую радость Ирсе и сам, как всегда, удивился её радости и её благодарности, — ему пришло в голову нечто, что он не сразу решился сказать:

— Девушка Ирса… — начал он робко.

— Что, колдун?

— Видишь ли… я хотел… я думал…

Он помолчал немного, потом продолжал, запинаясь:

— Я думал… меня все зовут колдуном, правда… А когда я был невольником, хозяин называл меня просто «финн»… Но у меня прежде было имя. В земле Суоми моя мать меня на­зывала: Тута… Тута Пеллервойнен.

Он опять помолчал и через несколько мгновений нереши­тельно повторил:

— Тута Пеллервойнен… Может быть, ты могла бы — хоть не всегда — изредка… звать меня так?

Девушка широко раскрыла свои кроткие тёмные глаза. Финское имя показалось ей странным и забавным, а главное — таким мудрёным, что она даже не решалась попробовать про­изнести его. С детства она слышала только германские име­на — звучные, как рокот арфы или всплеск волны, иногда резкие, как удар меча, — но все до такой степени не похожие на то, что произнёс колдун, что Ирса с трудом представляла се­бе, как и выговорить такое имя…

— Это очень трудно… — смущённо сказала она.

— Ну, не надо, не надо! — торопливо заговорил финн, — зо­ви меня как прежде, зови как хочешь…

И в душе у него звучало то, чего он не умел высказать: «Мне так хорошо от одного того, что ты смотришь на меня и говоришь со мной, — мне будет хорошо близ тебя, как бы ты ни называла меня!»

— Ты не сердись на меня, — вымолвила Ирса с ласковой улыбкой, — я уж так привыкла звать тебя колдуном… ведь ты не сердишься?

— Что ты, что ты! — почти испуганно возразил он. — Как я могу на тебя сердиться?.. Я сам знаю, что это трудно — Тута Пеллервойнен…

И он улыбнулся, тихо покачивая головой. Улыбался он редко, и от улыбки его лицо словно ещё больше сморщивалось и пере­кашивалось; но, странное дело, — при этом всё-таки хорошело… Ирсе нравилась его улыбка. А она ещё не знала, как он улыбался иногда, когда она не могла этого видеть. Часто, возвращаясь из лесу, он не сразу подходил к хижине, если замечал издали Ирсу на пороге, а подолгу оставался, притаившись, в густой за­росли, смотрел на девушку — и улыбался; долго, задумчиво, как человек, чьи глаза видят то, что недоступно другим.

Он видел, как травы склонялись перед нею, когда она про­ходила перед хижиною, направляясь за водою к речке, с глиня­ным кувшином в руке. Он видел, как цветы целовали её обувь нежными лепестками; как лёгкие лесные стрекозы с благоговей­ным приветом кружились над её золотистой головой — не смея садиться на неё и не решаясь отлететь прочь, так прекрасна бы­ла эта голова. Он видел, как вековые деревья ниже опускали свои ветви, когда проходила мимо них Ирса, как старые корни простирались под её ногами, довольные тем, что она наступила на них…

«Лесная королева! лесная королева!» — шептал колдун, по­качивая головой.

И странно было ему, что королева Ирса живёт в его хижине и печёт хлебы на его очаге, моет и убирает тёмное жилище, ко­торое под её руками становилось опрятным и приветливым…

Часто по вечерам они сидели вдвоём у очага и беседовали. Робкий, неискусный в речах колдун становился разговорчивым. Ирса просила его рассказывать про старое; и он говорил снача­ла путаясь и запинаясь, потом всё складнее и глаже — говорил древние были земли Суоми, чудные повести далёкой старины. Рассказывал о молодом исполине Куллерво, как он вырывал с корнями толстые сосны, чтобы построить из них изгородь, и о вещем певце, старом Вейнимейнене, который так чудесно играл на своей многострунной кантелэ, что сам царь морской и все подводные чуда выплывали из глубины слушать его…

— Теперь ты говори, Ирса, — просил он, кончив рассказ.

— Я не умею…

— И я ведь не умею… Расскажи, девушка! Расскажи мне про старину вашего племени…

И Ирса рассказывала ему о германских богах и о славных древних бойцах. Рассказывала то, что певали захожие скальды в зимние вечера у очага в доме Торвина. О великом боге Одине, Властителе побед и вещем хранителе мудрости; о сыне его, могучем Громовнике Торе, как он истреблял исполинов; о древнем светлом витязе Сигурде, победившем дракона…

— Колдун, а это правда, что в здешнем лесу тоже есть дра­кон?

— Правда. Он живёт далеко, на полночь отсюда…

Ирса робко ёжилась и подвигалась на лавке к собеседнику.

— Ты видел его?

— Нет. Но я по ночам часто слышу его голос.

И девушка сама начинала боязливо вслушиваться в глубо­кую лесную тишь… Потом думала вслух:

— Может быть, наш Сигурд тоже убьёт его. Он сильнее всех людей.

— Его не нужно убивать… — тихо возражал колдун, — он не злой, он людей не трогает… Это лесной дракон; он ест только листья и коренья.

— Откуда ты знаешь?

— Уж знаю…

Помолчав, финн прибавил:

— А Сигурд никого не убьёт понапрасну. Он добрый: он за меня заступился…

Колдун улыбался, качая головой:

— И Ирса осталась у меня… у колдуна! У Туты Пеллервойнена.

— Да, — ласково отвечала Ирса.

Она не обращала внимание на то, что он иногда повторял нарочно своё имя; ей не приходило в голову, что он втайне всё-таки ещё надеялся: не назовёт ли она его когда-нибудь так?.. Если бы девушка подозревала, как сильно ему этого хотелось, она, конечно, постаралась бы выговорить мудрёные иноземные слова. Но она не догадывалась об этом. А он больше не осмели­вался просить её.

Только оставшись один, он иногда в раздумье бормотал:

— Разве уж так трудно?.. Пеллервойнен — это трудно, да. Но Тута?.. Тута — это ведь легко! Она может когда-нибудь ска­зать: Тута…

В дурную погоду колдун ночевал в пристройке, где стояла коза; когда же ночь была тепла и ясна, как большинство ночей в это лето, он спал на медвежьей шкуре у порога…

И тихие ночные существа появлялись из таинственной глу­бины леса, и с любопытством окружали хижину, и подходили к колдуну. А он улыбался им в темноте и шептал, указывая на дверь своей лачуги:

— Там спит королева. Королева Ирса!

IV


Время проходило. Вечные Норны, девы судьбы, неустанно свивали над жизнью людей свои незримые нити…

Пришел день, когда к жилищу колдуна принесли человека, раненного клыками вепря: чужеземца, путешествовавшего через этот лес, направляясь к морю, к большому торговому селению. Там он собирался сесть на корабль, чтобы отправиться в далёкое странствие с местными торговцами, среди которых у него были знакомцы…

Охотники случайно нашли раненого в лесу — бесчувствен­ного, истекающего кровью — и из сострадания принесли его к финну. Колдун объявил, что он умрёт, если его ещё переносить, и раненый остался в его жилище. Колдун и Ирса вдвоём ходили за ним, день и ночь. Он поправлялся; его раны зажили от умело­го лечения, его силы вернулись…

Это был стройный, красивый человек лет тридцати, с кашта­новыми кудрями и умными, смеющимися серыми глазами. Его звали Галли. Выздоравливая, он стал общителен и весел и от ду­ши привязался к двум своим спасителям, как он называл их, — к финну и к Ирсе. Особенно к Ирсе…

Как случилось то, что произошло потом?

Лес это знал — чуткий древний лес, ласково шептавший тихие пророчества над хижиной колдуна своими зелёными листа­ми, своими смолистыми тёмными хвоями. Речка знала это, напе­вавшая в камышах лукавые нежные песни, так что водяная дева смеялась, подслушав их, хрустальным русалочьим смехом. Лес­ные цветы это знали — которые всё расцветали и расцветали на укромной прогалине, хотя давно миновала им пора цвести, и всё задумчиво кивали своими голубыми и алыми головками, точно говоря про себя: «Мы знаем что-то, мы знаем что-то!..»

Это знала и Фрейа, ласковая богиня любви, которая в тихие, озарённые месяцем ночи неслышно проезжала по лесной про­галине на своей лёгкой колеснице, запряжённой двенадцатью большими серебристыми кошками…

Знал это, должно быть, и колдун, потому что чаще обыкно­венного кивал головой, и улыбался, и, когда оставался один, го­ворил тихонько: «Так, так… да, да!»

Не знали ничего, по-видимому, только Ирса и Галли; и сами удивились, как это могло выйти, что в один тихий, прохладный, уже осенний вечер они взялись за руки и долго смотрели в гла­за друг другу. И Галли спросил:

— Маленькая Ирса, ты убежала бы, если бы тебя хотели от­дать не тому Эйнару, а мне?..

А Ирса чуть слышно ответила:

— Нет, Галли…

И прибавила ещё тише:

— Я пошла бы с тобой.

— Так и иди со мной, моя невеста! — сказал он и поцело­вал её.



Было утро, когда они собрались в путь. Лес сверкал росою и пестрел разнообразными красками умиравшей листвы. Воздух был ясен, свеж и мягок: чудный, яркий осенний день готовился после холодной ночи…

Колдун провожал своих гостей. Он дал им большую сумку припасов на дорогу: там была и копчёная рыба, и сыры, и су­шёные грибы, и медовые соты в плотно закрывавшейся глиня­ной посудине… Он навязал им и мешочек с волшебными тра­вами и корешками; Галли со смехом хотел отказаться от этого подарка — но Ирса приняла его, чтобы доставить удоволь­ствие колдуну.

Теперь, когда предстояло покинуть его, она сознавала, какая тёплая благодарная привязанность к нему выросла в её душе.

Он не был больше для неё уродом, страшным лесным чаро­деем, к которому она прибежала за помощью с отчаянья… он стал добрым, милым человеком, спасшим её с опасностью для собственной жизни и заботившимся о ней так, как не заботи­лась об Ирсе ни одна душа — со смерти её матери…

И, прощаясь с ним, она искала и не находила слов, каки­ми бы отблагодарить его.

— Пусть тебе хорошо живётся… пусть боги хранят тебя!.. пусть тебе будет всё, что ты хочешь!..

Колдун кивал ей в ответ, тихо улыбаясь. «Чего я хочу? — ду­мал он. — Да ведь я ничего не хочу. Я хочу только, чтобы ты была счастливее всех на свете!» — но он не говорил этого: он-то уж совсем не умел передавать словами того, что чувствовал. А Ирса всё не решалась уйти — всё ей казалось, что недостаточно доб­рых сердечных слов она ему сказала: хотелось найти что-нибудь особенное, такое хорошее, чтобы ему стало радостно и тепло, чтоб он в самом деле почувствовал, как ласково и задушевно прощается с ним Ирса…

Вдруг неожиданная мысль мелькнула у неё в голове. Как же это было — то, что он несколько раз говорил ей? о чём когда-то просил её?.. Она ведь помнила всё-таки эти слова, хотя и не произносила их, — наверное, помнила… Как они звучали? Ах, да! Кажется, что так… да, да, конечно!..

И, близко подойдя к колдуну, Ирса провела своей маленькой нежной рукой по его жёстким чёрным волосам и проговорила тихо, с доверчивою лаской:

— Тута Пеллервойнен!.. добрый, добрый — Тута Пеллервойнен!

Всё безобразное, перекошенное лицо колдуна просияло, точно яркое солнце озарило его — не осеннее солнце, а такое, ка­кое бывает в месяце посевов: тёплое, радостное, приносящее жизнь и счастье земле. И светлые мелкие капельки заблестели на его сморщенных веках — такие, как те, что выступают весною на серых камнях, когда тепло начнёт их отогревать после зим­ней стужи…



И долгое, долгое время после того, как светлокудрая Ирса ушла со своим счастьем, колдун сидел неподвижно на пороге лачуги с улыбающимся лицом, с маленькими светлыми капель­ками на редких ресницах и повторял вполголоса, нараспев, мурлыкая на разные лады, точно чудесную песню:

— Тута Пеллервойнен! Тута Пеллервойнен! добрый, добрый Тута Пеллервойнен!..


1 Печатается с сокращениями по авторизованной машинописи из ар­хива редакции журнала «Нива», хранящейся ныне в РГАЛИ (ф. 335, оп. 1, ед. хр. №296). (Примеч. Григория Ганзбурга.)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s