Ирвин Ш. Кобб. Рыбоголовый



Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 9(35), 2022.



Более нетипичный для творчества Ирвина Шрусбери Кобба (1876—1944) рассказ, чем «Рыбоголовый», трудно себе представить. Впрочем, это как посмотреть: на своем почти сорокалетнем литературном пути Кобб обращался к жанру хоррора всего дважды — зато… оба этих рассказа, «Рыбоголовый» (1911) и «Неразрываемая цепь» (1923), оказали огромное влияние на Лавкрафта (который на похвалы коллегам по жанру был отнюдь не щедр) и, к большому удивлению самого автора, вошли в золотой фонд американской литературы ужасов.

А вообще-то Кобб — преуспевающий журналист, киноактер, сценарист, автор свыше 300 рассказов и как минимум 60 произведений крупной формы, наиболее характерная особенность его рассказов — добродушный юмор (!), так что даже детективы — а он мастер и детективного жанра тоже, создатель судьи Приста: сквозного персонажа многих историй, действие которых происходит в американской глубинке, — обычно обходятся без убийств. Его личные и общественные взгляды тоже не слишком-то типичны для Америки первой половины ХХ века: Кобб с презрением относился к расизму и антисемитизму, практически в той же степени не терпел модное увлечение мистикой, а его религиозное свободомыслие доходило до атеизма.

Во всем этом он с Лавкрафтом точно не сошелся бы. Однако почетное место рассказов Кобба в жанре хоррора подтверждено не только мнением Лавкрафта и вот уже около ста лет никем не оспаривается.

Как видно, бывает и так.



Невозможно словами описать озеро Рилфут так, чтобы вы, прочитав это, мысленно представили такую же картину, какую представляю я. Ведь озеро Рилфут не похоже ни на одно другое из известных мне озер. Оно появилось много позже сотворения мира.

Остальная часть континента была создана и высушена солнцем за тысячи, миллионы лет до возникновения Рилфута. Это, вероятно, новейшее создание природы в нашем полушарии сформировалось в результате Великого землетрясения 1811 года, немногим более ста лет тому назад. Землетрясение 1811 года, несомненно, изменило внешний вид тогдашних дальних границ этой страны. Оно изменило течение рек, обратило холмы в то, что теперь стало низинами трех штатов, превратило твердую почву в желе и заставило ее накатываться волнами, будто море. И среди разрывов земли и воды оно опустило на изменчивые глубины участок земной коры протяженностью в шестьдесят миль, забрав все ее деревья, холмы, лощины и прочее; трещина прорвалась к реке Миссисипи, и три дня река текла вверх по течению, заполняя расщелины.

В результате этого образовалось крупнейшее озеро юга Огайо, большей частью расположенное в Теннесси и простирающееся дальше нынешней границы Кентукки. Оно получило свое название из-за схожести контура с тем неровным, скошенным отпечатком, который оставляет ступня работающего в поле негра. Болото Ниггервул, что не очень далеко отсюда, было названо тем же человеком, который окрестил Рилфут1; по крайней мере, так казалось.

Рилфут всегда слыл озером загадок. На некоторых участках он бездонен. В других местах все еще ровно стоят скелеты кипарисов, которые ушли вниз, когда землю затопило. И если солнце светит с нужной стороны, а вода менее грязная, чем обычно, то человек, всматривающийся в глубину, видит — или думает, что видит, — внизу под собой словно бы скелетированные руки, тянущиеся из глубины к поверхности, как пальцы утопленников: покрытые многолетней грязью, держащие знамена зеленой озерной тины… Кое-где слишком мелко для ныряний — не глубже, чем человеку по грудь, но даже там спутанные сети водорослей представляют опасность для неосторожного пловца. Берега большей частью грязные, как и вода, обретающая весной цвет насыщенного кофе, а летом — медно-желтый. После весенних паводков деревья вдоль берега окрашиваются грязью вплоть до нижних веток, и тонкий слой высыхающего на них ила придает древесным стволам болезненный вид.

Вокруг озера простирается девственный лес, обрываясь там, где громоздится частокол бесчисленных воздушных корней кипарисов, еще живых и уже высохших, будто надгробные камни мертвых коряг, гниющих в мягком иле. Безжизненно выглядят на болотистых берегах и посадки кукурузы, даже когда та поднимается в полный рост; столь же безжизненны возносящиеся над ней заросли древесного сухостоя — обесцвеченные, почерневшие, окольцованные паводковым илом, лишенные листьев и ветвей. На длинной мрачной отмели по весне комки лягушачьей икры липнут между стеблями водорослей, как пятна белой слизи, а по ночам на берег выползают черепахи, чтобы отложить в песок идеально круглые белые яйца в крепкой кожистой скорлупе. Заросший проток берет начало словно бы из ниоткуда, скрытый прибрежными зарослями, — и, бесцельно извиваясь по трясине огромным слепым червем, наконец присоединяется к большой реке, несущей свои полужидкие потоки в нескольких милях к западу.

Так и лежит Рилфут среди равнин, слегка застывая зимой, испаряясь знойным летом, раздуваясь весной, когда деревья обретают яркую зелень и мошкара миллионами и миллиардами наполняет лощину своим отвратительным жужжанием, — а осенью вокруг озера распускается то многоцветье, которое приносят первые заморозки: золотой цвет гикори, желто-коричневый явора, красный кизила и фиолетово-черный ликвидамбара.

Но и деревня Рилфут имеет свои преимущества. Это лучшее место для охоты и рыбалки из всех, природных и искусственных, оставшихся на юге по сей день. В установленные сезоны сюда слетаются утки и гуси. И даже полутропические птицы, вроде бурого пеликана и флоридской змеешейки, как известно, прилетают гнездиться в Рилфут. Одичавшие свиньи располагаются в грядах холмов, и во главе каждого стада стоит изможденный, дикий, жилистый старый боров. По ночам на отмелях громко вопят немыслимых размеров лягушки-быки.

Это чудесное место для рыбы — окуневых, краппи, большеротой рыбы буффало. И то, что этим съедобным видам удается жить и метать икру, а их потомству — уцелев, плодиться снова, является чудом, учитывая, сколько хищников обитает в Рилфуте. Здесь можно встретить сарганов более крупных, чем где-либо еще, с прочной, словно рог, чешуей и мордами аллигаторов; как говорят натуралисты, они сохранили теснейшую связь между нынешним животным миром и эрой динозавров. Уродливая разновидность пресноводного осетра, с ковшеобразным носом и крупными бляхами веерообразной чешуи, выступающей на носу, как бушприт, целыми днями выпрыгивает из воды в тихих местах, звучно хлюпая, словно упавшая в озеро лошадь. На прибитых к берегу бревнах огромные каймановые черепахи в солнечные дни лежат группами по четыре — шесть особей, дочерна обжигая свои панцири, настороженно подняв маленькие змеиные головы, готовые бесшумно ускользнуть при первом звуке весла, скрипнувшего в уключине.

Но самые крупные из озерных хищников — это сомы. Эти чудовищные создания, сомы Рилфута — бесчешуйные, скользкие твари с мертвецкими глазами, ядовитыми плавниками, похожими на копья, и усами, свисающими по бокам их ячеистых голов. Они вырастают до шести — семи футов в длину и могут весить более двухсот фунтов, их рты достаточно широки, чтобы вместить человеческую ступню или кулак, они достаточно сильны, чтобы сломать любой крюк, даже самый прочный, и достаточно прожорливы, чтобы поедать все, будь то живое, мертвое или сгнившее, с чем смогут справиться их могучие челюсти. О, это страшные твари, и местные рассказывают о них страшные истории. Они называют сомов людоедами и сравнивают с акулами — разумеется, из-за их повадок, а не внешности.

Рыбоголовый принадлежал к этому миру. Он приходился ему таким своим, какой желудю приходится его шляпка. Всю свою жизнь Рыбоголовый прожил в Рилфуте, в одном и том же месте, в устье густой трясины. Там он и родился: отец его был негром, а мать — индейской полукровкой, и они оба уже умерли. Говорят, перед его рождением мать испугалась одной из крупных рыбин, поэтому ребенок, появившийся на свет, оказался помечен ужасной печатью. В общем, Рыбоголовый представлял собой человекоподобное чудовище, истинное воплощение кошмара. У него было человеческое тело — невысокое, приземистое, жилистое, — но лицо настолько походило на морду огромной рыбы, насколько это возможно при хоть каком-то сохранении человеческих признаков. Его череп обладал таким резким уклоном назад, что едва ли можно было сказать, что у него вообще имелся лоб; подбородок был скошен буквально в никуда. Посаженные далеко друг от друга глаза, небольшие и круглые, с мелкими, тусклыми, бледно-желтыми зрачками, смотрели пристально, не мигая, будто рыбьи. Нос имел вид не более чем пары крошечных щелей посреди желтой маски. Но хуже всего был рот: отвратительный рот озерного сома, безгубый и немыслимо широкий, перечеркивающий все лицо. Когда Рыбоголовый повзрослел, то стал еще больше походить на рыбу, так как над губой у него выросли две тесно сплетенные волосяные подвески, свисавшие с обеих сторон рта, словно рыбьи усы.

Если у него и имелось другое имя, то никому, включая его самого, оно не было известно. Все звали его Рыбоголовым, и на Рыбоголового он отзывался. Так как он знал воды и леса Рилфута лучше, чем кто угодно еще, люди, каждый год приезжавшие на охоту или рыбалку, ценили его как проводника. А других профессий, которыми он мог бы тут заняться, было не так уж много. Бо́льшую часть времени Рыбоголовый проводил в одиночестве, ухаживая за своей кукурузой, расставляя сети в озере в сезонной погоне за призами городских рынков. Его соседи — и белые, страдающие от разносимой малярийными комарами лихорадки, и не поддающиеся малярии негры — старались держаться от него подальше. Большинство из них на самом деле испытывали перед ним суеверный страх. Так он и жил один, ни знакомых, ни родных, ни друзей, избегая других так же, как и они его.

Его домик стоял близ границы штата, где Мад-Слау впадала в озеро. Эта лачуга из бревен была единственным человеческим жилищем в радиусе четырех миль. Густой лес, что рос за ней, доходил до самого края маленького участка Рыбоголового, скрывая его в густой тени, за исключением тех часов, когда солнце стояло почти в зените. Он готовил простую еду на открытом воздухе, над ямой в сырой земле или на ржавых развалинах старой печи, пил шафранового цвета озерную воду, зачерпывая ее ковшом, сделанным из тыквы, — и заботился лишь о себе. Мастер по части лодок и сетей, Рыбоголовый умел обращаться и с охотничьим дробовиком, и с рыбачьей острогой, но все же оставался несчастным одиноким созданием, полудикарем, почти амфибией, разлученной со своими молчаливыми и недоверчивыми собратьями.

Длинный ствол упавшего тополя перед самым домиком, словно пристань, лежал наполовину в воде; верхняя его часть была опалена солнцем и стерта босыми ногами Рыбоголового так, что виднелся древесный узор, а нижнюю часть, черную и прогнившую, беспрерывно покачивали слабые волны, будто вылизывая маленькими язычками. Дальний конец этого бревна нависал над глубокой водой. И Рыбоголовый независимо от того, как далеко он рыбачил и охотился днем, к закату всегда возвращался, оставлял лодку на берегу и сидел там, на дальнем конце древесного ствола. Люди не раз видели его издали: иногда неподвижного и прильнувшего к дереву, подобно одной из тех больших черепах, которые в его отсутствие заползали на погруженный в воду конец бревна, иногда — выпрямленного и бдительно посматривающего по сторонам, точно журавль. И все вокруг желтело при закатном солнце — вода, берег, очертания уродливой фигуры Рыбоголового…

Если днем жители Рилфута просто избегали Рыбоголового, то ночью они страшились его, как чумы, впадая в ужас от возможности даже случайной встречи. Причиной тому служили мерзкие рассказы об этом человеке — истории, в которые верили все негры и некоторые из белых. В них говорилось о крике, что слышался перед закатом или сразу после захода солнца, — крике, что проносился над темнеющей водой. Это был клич, взывающий к огромным сомам. По зову Рыбоголового они приплывали целой стаей, и вместе с ними он плавал по озеру в лунном свете, играя, ныряя, — а порой даже разделял с сомами их отвратительную трапезу. Крик этот слышали неоднократно, многие были в этом совершенно уверены — как и в том, что видели крупную рыбу в устье Мад-Слау, возле «топи Рыбоголового». Ни один житель Рилфута, будь то белый или черный, по своей воле не коснулся бы там воды даже пальцем.

Здесь Рыбоголовый жил, и здесь ему предстояло умереть.

Этот день середины лета должен был стать днем его смерти. Так решили Бакстеры, двое братьев — Джейк и Джоэл, — которые специально для этого приплыли сюда на своем челне. Они долго планировали убийство. А прежде чем перейти к действиям, варили свою ненависть на медленном огне. Это были белые бедняки, нищие во всех смыслах — в репутации, обеспеченности, положении в обществе; пара терзаемых лихорадкой поселенцев, живших на виски и табаке, когда им удавалось его достать, и на рыбе и кукурузном хлебе, когда не удавалось.

Их вражда тянулась уже месяц. Однажды весной, встретив Рыбоголового возле своей лодки, вытащенной на берег у трактира «Ореховое бревно», двое братьев, перебравшие спиртного, тщеславные, с той поддельной храбростью, которую приносит алкоголь, обвинили его, бесцельно и безосновательно, в краже их рыбачьей снасти: непростительное обвинение среди южан, особенно если оно касалось бедных лодочников и вообще прибрежных жителей. Видя, что Рыбоголовый молча терпит обвинения, лишь пристально глядя на них, Бакстеры расхрабрились настолько, что дали ему пощечину — после чего он весь переменился и задал им лучшую взбучку в их жизни. С носами, разбитыми в кровь, посиневшими и вздувшимися у передних зубов губами они остались валяться в грязи. Более того, для очевидцев чувство извечной справедливости восторжествовало над предрассудками, так что никто не помешал негру избить двух свободных, полноправных белых граждан.

И за это они собирались отомстить негру. Все было спланировано до мелочей. Бакстеры планировали убить Рыбоголового на его же бревне в час заката. Чтобы не было ни свидетелей, ни последующего наказания. Простота дела даже заставила их забыть о врожденном страхе перед местом обитания Рыбоголового.

Более часа они добирались из своей лачуги, располагавшейся по ту сторону озера, на берегу вытянутого залива. Их челн, сделанный из эвкалиптового ствола при помощи огня, тесла и рубанка, скользил по спокойной воде бесшумно, как плывущая дикая утка, оставляя позади длинный волнистый след. Джейк, лучший гребец из них двоих, неподвижно сидел на скамье, быстро и без всплесков погружая в воду весла. Джоэл, лучший стрелок, примостился на корточках впереди. Между колен он держал тяжелое и ржавое ружье, обычно служившее для охоты на уток.

Несмотря на то, что Бакстеры, давно следившие за своей жертвой, знали, что она не объявится на берегу еще несколько часов, удвоенное чувство осторожности заставляло их держаться ближе к камышовым зарослям. Лодка скользила вдоль побережья, словно тень, двигаясь столь быстро и тихо, что бдительные черепахи в иле едва успевали поворачивать вслед ей свои змеиные головы. Так братья прибыли на час раньше, проскользнув в речное устье трясины и миновав несложную преграду в виде положенного на мелководье валуна (конечно, эта примитивная ловушка была делом рук Рыбоголового).

Там, где трясина переходила в более глубокие воды, нашлось хорошее место для засады — в кроне наполовину упавшего дерева. Наклоненное с берега, оно все еще держалось за него корнями; ствол был крепок, свесившиеся в озеро ветви сохраняли зеленую листву, и все это было обвито изобильными лозами лисьего винограда. А под деревом собралась куча плавника, в которой смешались стебли прошлогодней кукурузы, расползшиеся полосы коры, обрывки сгнивших сорняков…

Прямо в эту зеленую груду и скользнул челн, покачнулся и неподвижно встал, ткнувшись бортом в ствол дерева. Теперь убийц не было видно за живым зеленым занавесом. Бакстеры так и предполагали скрыться здесь, когда несколько дней назад, разведывая, приметили это место для маскировки и ожидания.

Никаких помех и затруднений не предвиделось. Вечером здесь не было никого, кто бы мог заметить их передвижения, а значит, через некоторое время Рыбоголовый должен был умереть. Опытным браконьерским взглядом Джейк оценил высоту солнца над горизонтом. Тени, падающие на берег, удлинились и скользили мелкой рябью. Звуки дня совсем затихли, зато возникли звуки надвигающейся ночи. Зеленые мухи улетели, сменившись крупными серо-рябыми москитами. Сонное озеро с негромким чавканьем всасывало ил с берегов, будто находило сырую грязь приятной на вкус. Речной рак, чудовищно уродливый и огромный, как омар, покрытый засохшей грязью, выполз к дымоходу и взгромоздился на нем, словно страж в доспехах на сторожевой башне. Над верхушками деревьев проносились козодои. Пушистая ондатра, заметив мокасиновую змею, стремительно рванулась прочь, держась на поверхности, — но гадюка, по летнему времени смертельно ядовитая, уже столь разбухла от удачной охоты, что продолжала почти неподвижно лежать на глади озера, не обращая ни малейшего внимания на ускользающую добычу. Прямо над головами затаившихся убийц небольшим воздушным змеем висел рой мошкары.

Прошло еще несколько минут — и из леса показался Рыбоголовый. Он шел быстрым шагом, перекинув мешок через плечо. Его уродливая фигура отчетливо показалась лишь на мгновение, после чего скрылась внутри домика, будто проглоченная тьмой. К тому времени солнце почти зашло, лишь самый край его алел над линией деревьев по ту сторону озера. Все вокруг отбрасывало длинные тени. В озере пробудились большие сомы, и громкие шлепающие звуки их извивающихся тел, выпрыгивающих и падающих обратно в воду, эхом отражались от берега.

Но два брата в зеленом убежище не внимали ничему, кроме того главного, на что сейчас были устремлены все их желания и воля. Джоэл осторожно примостил ружье поперек древесного ствола, прижав приклад к плечу, и нежно погладил пальцами оба спусковых крючка двустволки. Джейк удерживал в равновесии узкую лодку, схватившись за усики лисьего винограда.

Еще немного ожидания, и вот Рыбоголовый появился в дверях хижины, двинулся к озеру по узкой дорожке, затем по бревну над водой. Он был бос и с непокрытой головой, его хлопковая рубаха распахнулась спереди, открывая желтую шею и грудь, брюки-дангери удерживались на талии не поясом, а обрывком разлохмаченной веревки. Его широкие плоские ступни с растопыренными цепкими пальцами легко удерживались на наклоненной, до гладкости отполированной поверхности, хотя тополевое бревно подрагивало при каждом шаге. Наконец Рыбоголовый достиг дальнего конца и выпрямился там, сделав глубокий вдох и подняв к небу лицо, лишенное подбородка; в этой позе было что-то царственное, повелевающее. Затем он уловил взглядом то, что другой наверняка бы упустил, — нацеленное на него из узора зелени дуло двустволки и над ним сверкающие глаза Джоэла.

В это быстрое мгновение, слишком быстрое, чтобы измерить секундами, в Рыбоголовом вспыхнуло осознание происходящего. Он задрал голову еще выше и, широко раскрыв бесформенный рот, бросил через все озеро свой клич, понесшийся над водой. Этот крик был неописуем: хохочущий голос гагары слился в нем с глухим воплем лягушки-быка, с собачьим лаем — и все это соединилось со звуками, порождаемыми вечерним озером. В нем отразились и прощание, и вызов, и мольба.

А потом раздался тяжелый грохот охотничьего ружья.

Двойной заряд утиной дроби с двадцати ярдов разорвал горло Рыбоголового. Он упал лицом вниз, уцепившись за бревно, его тело неестественно выгнулось, ноги дернулись, как у лягушки, насаженной на острогу, плечи сгорбились и судорожно приподнялись, будто жизнь вышла из него одним быстрым потоком. Затем голова склонилась между отяжелевшими плечами, пристальный взгляд устремился в лицо убийцы, а изо рта Рыбоголового потоком хлынула кровь. В мертвенном безмолвии, одновременно рыбьем и человеческом, он соскользнул с края бревна головой вперед и, не переворачиваясь, пошел ко дну: медленно, с вытянутыми конечностями. Одна за другой вереницы крупных пузырей поднимались и лопались в расширяющемся красноватом пятне на кофейного цвета воде.

Братья наблюдали за этим, на миг ужаснувшись содеянному. От отдачи их утлая лодка покачнулась, через борт хлынула вода. В этот момент на накренившееся дно снизу обрушился внезапный удар, челн перевернулся, и Бакстеры оказались в воде. До берега было целых двадцать футов, а до наклоненного ствола дерева — всего пять. Джоэл, все еще сжимая ружье, устремился к дереву и достиг его одним рывком. Он забросил на него свободную руку и уцепился, дрожа от непонятного страха. И тут что-то схватило Джоэла из-под воды — что-то большое, сильное. Невидимая тварь впилась ему в бедро, обдирая плоть до кости.

Глаза Джоэла выскочили из орбит, рот исказился в агонии, но не издал ни звука. Пальцы уцепились за кору, как клещи, однако убийцу затягивало под воду, все глубже и глубже, уверенными рывками, не быстро, но неумолимо — и вот его пальцы сорвались, пробороздив ногтями четыре глубокие полосы в древесной коре. Сперва под водой скрылся судорожно искривленный рот, затем вытаращенные глаза, вставшие дыбом волосы, и последней — безнадежно цепляющаяся за пустоту рука. Таков был конец Джоэла.

Судьба Джейка была еще печальнее: он прожил дольше — достаточно долго, чтобы увидеть кончину брата. Стряхнув с лица мутную влагу, заливавшую глаза, он рванулся к тому же бревну и с невероятной силой, подняв большую волну, буквально выпрыгнул из озера, перебросив тело через бревно, тут же вздернул ноги высоко в воздух, чтобы спасти их от того, что угрожало ему из-под воды… И тут оказалось, что его тело перевесилось через полузатопленный ствол слишком сильно: лицо и грудь Джейка оказались у самой озерной глади по ту сторону бревна. Над поверхностью возвысилась голова огромной рыбины — плоская, черная, покрытая многолетней тиной. Усы ее торчали в стороны, мертвенные глаза светились. А потом зубастая пасть сомкнулась, не затронув тело Джейка, но намертво прихватив ворот его фланелевой рубашки. Бакстер неистово отпихнулся рукой — однако ее тут же пронзило нестерпимой болью: ладонь напоролась на острые лучи плавника. В отличие от брата, Джейк скрылся из виду с громким воплем. Поверхность завихрилась и вспенилась — а потом остался только небольшой водоворот, медленно круживший жухлые кукурузные стебли и полосы коры.

Вскоре на воде не было ничего, кроме колец ряби. Затем разгладились и они. Лишь множащийся шум проснувшихся к ночи обитателей озера звучал вокруг…

* * *

Не прошло и суток, как все три тела вынесло на берег неподалеку. На трупе Рыбоголового не было никаких повреждений, кроме зияющего огнестрельного ранения между шеей и грудью. Но тела обоих Бакстеров оказались настолько истерзаны, что жители Рилфута похоронили их прямо там, на берегу, даже не сумев опознать, какое из них принадлежало Джейку, а какое Джоэлу.

Перевод Артема Агеева


1 Рилфут (англ. Reelfoot) — «шаткая ступня»; Ниггервул (англ. Niggerwool) — «негритянская шерсть» в значении «волосы негра». (Примеч. перев.)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s