Александр Либин. Гитлер vs Сталин: между двумя «пророчествами»


(Продолжение.)



Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 9(35), 2022.



Сталин обыгрывает Гитлера

11 августа 1939 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о приоритете в переговорах с Берлином по сравнению с переговорами с «западными демократиями»1. Но Сталин был осторожен, подгадывая самый выигрышный момент, а Гитлер, планировавший начать боевые действия против Польши 26 августа, очень спешил, стремясь обеспечить нейтралитет Советского Союза, для чего необходимо было предотвратить успех начавшихся в Москве, в атмосфере таинственности, англо-франко-советских военных переговоров. 15 августа Шуленбург вручил Молотову меморандум, в котором, в частности, утверждалось: «Германское правительство стоит на той точке зрения, что между Балтийским и Чёрным морями не существует ни одного вопроса, который не мог бы быть разрешён к полному удовлетворению обеих стран. Сюда относятся вопросы Балтийского моря, прибалтийских государств, Польши, Юго-Востока и т. п.»2 Только через два дня, наполненных обменом истерическими телеграммами между Шуленбургом и находившимся вместе с Гитлером в Оберзальцберге Риббентропом, в 8 часов вечера 17 августа Молотов принял Шуленбурга и вручил ему письменный ответ советского правительства, начинавшийся с отповеди: «До последнего времени советское правительство… исходило из того, что германское правительство ищет повода для столкновений с СССР, готовится к таким столкновениям и обосновывает нередко необходимость роста своих вооружений неизбежностью таких столкновений. Мы уже не говорим о том, что, используя так называемый антикоминтерновский пакт, стремилось создавать и создавало единый фронт ряда государств против СССР, с особой настойчивостью привлекая к этому Японию…» Завершая нотацию, Молотов указал, что улучшение отношений можно начать с подписания кредитно-торгового соглашения, а затем, через короткий срок, заключить договор о ненападении. В ответ Шуленбург конкретизировал дипломатическую программу, заявив, что «Германия готова заключить пакт о ненападении…, гарантировать прибалтийские государства вместе с Советским Союзом», а также «изъявляет готовность употребить своё влияние для улучшения и консолидации советско-японских отношений». Кроме того, по мнению фюрера, ввиду грядущих событий, связанных с неготовностью Германии «терпеть польские провокации, … желательно принципиальное и скорое выяснение германо-советских отношений», для чего Риббентроп начиная с 18 августа «готов прибыть в Москву на аэроплане с полномочиями фюрера… подписать соответствующие договоры»3.

Но Сталин продолжал упорствовать и потребовал для начала подписания торгово-кредитного соглашения с Германией, предусматривавшего предоставление огромных кредитов СССР для закупок немецкого оборудования, включая военное всех видов.

Финансовое положение Германии было сложным, и безрезультатные переговоры на данную тему шли с перерывами в Берлине уже длительное время. Теперь этот договор был подписан незамедлительно, в 2 часа ночи по берлинскому времени 20 августа 1939 года и датирован предыдущим днём — 19 августа. Удовлетворенный этим событием, в ночь на 20 августа Молотов в Москве вручил Шуленбургу советский проект пакта о ненападении, в значительной степени повторявший текст Советско-германского договора о ненападении и нейтралитете 1926 года, предусматривавший нейтралитет одного подписанта в случае агрессии третьей стороны против другого подписанта.

29 марта 1935 года, принимая в Кремле Лорда-хранителя Малой печати британского правительства Антони Идена, Сталин категорически отверг идею подписания подобного договора с нацистской Германией: «…Какая гарантия, что германское правительство, которое так легко рвёт свои международные обязательства, станет соблюдать пакт о ненападении? Никакой гарантии нет. Поэтому мы не можем удовлетвориться лишь пактом о ненападении с Германией. Нам для обеспечения мира нужна более реальная гарантия, и такой реальной гарантией является лишь Восточный пакт взаимной помощи»4.

Теперь, в августе 1939 года, роль «реальной гарантии» выполнял замаячивший призрак войны Германии с Англией и Францией, а вместо «Восточного пакта» возникал раздел Восточной Европы на «сферы интересов» Советского Союза и Германии.

Предложенный в ночь на 20 августа советский проект пакта о ненападении не содержал имевшегося в Договора 1926 года пункта о его аннулировании в случае агрессии одного из подписантов против третьей стороны. Одновременно В. М. Молотов туманно высказал заинтересованность в дополнительном протоколе, фиксирующем политические договорённости. Молотов сам твёрдо не знал, как этот документ должен был выглядеть. Для этого нужны были прямые переговоры с непосредственным участием Сталина. Советский вождь за границу не ездил, и переговоры должны были проходить в Москве. Ставший лишним в прямых переговорах главных действующих лиц посредник Астахов был 19 августа вызван Молотовым в Москву «на один день, ввиду неясности некоторых вопросов», отстранён от работы, уволен из НКИД в начале декабря 1939 года, затем арестован, подвергнут пыткам и осуждён на 15 лет лагерей. Г. А. Астахов скончался 14 февраля 1942 года в Усть-Вымлаге (Коми АССР).

В тот же день, 17 августа, когда Молотов «читал нотации» Шуленбургу, переговоры с Англией и Францией были прерваны по инициативе Ворошилова, потребовавшего прямого ответа на кардинальный, по мнению Советского Союза, вопрос о пропуске Красной армии на территорию Польши для её же защиты от Германии. Послы Англии и Франции в Варшаве бросились за ответом к польскому правительству.

Вечером 19 августа польский министр иностранных дел заявил французскому послу Леону Ноэлю, что «запрет каким-либо иностранным войскам» использовать территорию Польши «является непреложным принципом политики» его страны5.

Доктор Карл Шнурре, подписавший торгово-кредитное соглашение с немецкой стороны, утверждал впоследствии, что Сталин использовал данный документ «в качестве тормоза, выжидая, не сможет ли он ещё заключить соглашение с англичанами и французами». «19 августа, — констатировал Шнурре, — последовал отказ поляков. Лишь после этого Сталин убрал барьер. В ночь с 19-го на 20-е он дал указание подписывать [торгово-кредитное соглашение — А. Л.]»6. Тем самым все предварительные условия были выполнены, и советский лидер согласился принять Риббентропа 26 августа.

Однако Гитлер, уже отдавший приказ о начале наступления на Польшу 26 августа, очень спешил. Он страстно хотел начать войну против поляков, но это было чересчур рискованно. Во-первых, новый, созданный им, фюрером, как он верил, вермахт ещё не участвовал в боевых действиях. Гитлер был уверен в военном успехе в боевых действиях против чехов или поляков, но неясным оставалось будущее поведение Англии, Франции и Советского Союза. Неопределённость была чрезмерной и невыносимой для фюрера. Во-вторых, он имел убеждение, что нейтрализация СССР заведомо «укротит» Англию и Францию, но должен был услышать о согласии на это из уст самого Сталина, а тот, хотя и был дружелюбен и общителен, тем не менее оставался недоступным и тянул время. Нервы Гитлера не выдерживали, и во второй половине воскресенья 20 августа он направил телеграмму советскому лидеру7. Так началось восхождение Сталина на Олимп мировой политики. Впервые руководитель крупной европейской страны обращался лично к нему, скромному генсеку, не имевшему никаких официальных титулов в советской государственной иерархии, как к руководителю великой державы.

Психологический расчёт Гитлера был безошибочен, но он ему дорого стоил. Послание фюрера выглядело коротким и ясным: война с Польшей — дело ближайших дней8.

Для подписания желаемого советской стороне конфиденциального протокола Риббентроп должен был приехать в Москву не позднее 23 августа. Ему предоставлялись «всеобъемлющие и неограниченные полномочия для составления и подписания как пакта о ненападении, так и дополнительного протокола».

Шуленбург сумел встретиться с Молотовым и передать телеграмму Гитлера только в три часа дня 21 августа, когда переговоры с английской и французской военными делегациями, возобновленные в этот день, продолжались уже в течение 4 часов.

Утром этого же дня глава английской миссии военно-морской адъютант королевы Великобритании адмирал сэр Реджинальд Дракс предъявил полученные из Лондона официальные полномочия для ведения переговоров, а вечером дивизионный генерал Жозеф Думенк, возглавлявший французскую миссию, получил письменные полномочия подписать военную конвенцию.

Ключевым по внутреннему смыслу в коротком послании Гитлера был второй пункт. В нем фюрер в ответ на филиппики, содержавшиеся в заявлении Молотова от 17 августа, провозглашал некое сдержанное «Mea culpa». Он писал: «Заключение пакта о ненападении означает для меня закрепление германской политики на долгий срок. Германия, таким образом, возвращается к политической линии, которая в течение столетий была полезна обоим государствам. Поэтому германское правительство в таком случае исполнено решимости сделать все выводы из такой коренной перемены».

Программа внешнеполитической нацистской революции была изложена в XIV главе («Восточная ориентация и восточная политика») гитлеровской книги «Mein Kampf». Упоминание в послании Сталину о возвращении «к политической линии, которая в течение столетий была полезна обоим государствам» текстуально отсылало читателя к этой главе. Она начиналась словами: «Отношение Германии к России (курсив Гитлера — А. Л.) я считаю необходимым подвергнуть особому разбору… Эта проблема имеет решающее значение для всей вообще иностранной политики Германии в целом». Далее фюрер разъясняет сердцевину своего мировоззрения, состоящего в том, что Германия должна обладать такой территорией, которая обеспечивала бы все её материальные потребности и, прежде всего, потребность в продовольствии. Гитлер называет эту недостающую, но жизненно необходимую территорию «жизненным пространством» — «Lebensraum». И находится она в России. Больше — негде. Посмотрите на карту. «Мы, национал-социалисты, совершенно сознательно ставим крест на всей немецкой иностранной политике довоенного времени (то есть до 1914 года — А. Л.). Мы хотим вернуться к тому пункту, на котором прервалось наше старое развитие 600 лет тому назад. Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и на запад Европы и определённо указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на востоке. Мы окончательно рвём с колониальной и торговой политикой довоенного времени и сознательно переходим к политике завоевания новых земель в Европе. Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, имеем в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены (курсив мой — А. Л.9.

Теперь, в послании к Сталину Гитлер неявно осуществлял как бы «отрицание отрицания», говоря о возвращении к традиционной немецкой внешней политике дружбы с Россией. Он как бы слегка раскаивался в сказанном и содеянном и обязывался быть приверженным новому курсу.

Д. А. Волкогонов утверждал, что в переведённом на русский язык варианте книги «Майн кампф» И. В. Сталин подчеркнул именно эти абзацы10.

Важно то, что в своём послании Гитлер посчитал нужным объяснить Сталину, что он определенным образом сожалеет о сказанном и содеянном и осуществляет очередную «коренную перемену» во внешней политике. И если в «Mein Kampf» он повествовал об отказе от традиционной политики сотрудничества с Россией и «указывал пальцем» в сторону русских территорий, то теперь в своём письме от 20 августа 1939 года фюрер пытался опровергнуть то, утверждению чего посвящалась упомянутая книга. Он настолько нуждался в договорённости со Сталиным, что счел необходимым ответить на вынесенный ему в заявлении советского правительства от 15 августа 1939 года «выговор» политическим реверансом и обещанием хорошего поведения.

Неизвестно, как поняли этот пассаж Гитлера Сталин и Молотов, связали ли они прямо на ходу текст телеграммы фюрера с текстом «Mein Kampf», но тон этой телеграммы фюрера, несомненно, произвёл на них очень сильное впечатление. Они сочли, что «поймали» Гитлера на его «слабости». Выжидательная тактика Сталина полностью оправдалась. Советскому вождю удалось то, что не удавалось никому из имевших дело с Гитлером. В заочной дуэли Сталин выиграл: Гитлер капитулировал, и счёт был 1:0 в пользу Сталина. Сколько бы ни «надувался» Гитлер в будущем, Сталин и Молотов неизменно считали, что они способны «переиграть» фюрера. И главное — впредь Сталин сохранял уверенность в том, что он понимает Гитлера.

Положительный сталинский ответ на пожелание Гитлера немедленно принять Риббентропа был получен. Молотов передал его Шуленбургу в тот же день, 21 августа, в 17:0011. Инструктируя Риббентропа на следующий день, 22 августа, Гитлер уполномочил его пойти навстречу любым пожеланиям Сталина касательно «сферы интересов» Советского Союза как применительно к Польше и Прибалтике, так и в отношении юго-востока Европы, вплоть до проливов Босфор и Дарданеллы12. Риббентроп вылетел из Берлина 22 августа в сопровождении многочисленной делегации, в состав которой входил среди других начальник правового отдела германского МИД Фридрих Гаус. Они ночевали в гостинице в Кенигсберге, где Гаус составил текст секретного дополнительного протокола к проекту Договора о ненападении между Германией и Советским Союзом. Обмен версиями этого Договора начался 20 августа. Позднее Сталин принял активное участие в процессе внесения исправлений в текст основного Договора.

Гитлер и Риббентроп действовали в характерной для них стремительной манере ведения переговоров, ошеломлявшей другую сторону, в особенности Сталина и Молотова, не имевших практически никакого опыта в качестве переговорщиков с ведущими западными политическими деятелями (Литвинов, накопивший более чем десятилетний опыт подобного общения, был отправлен в отставку за три месяца до этого). Риббентроп заранее сообщил русским, что сможет пробыть в Москве менее суток, так что составление документов шло «в большой спешке», как через несколько дней признавался Молотов Шуленбургу.

Переговоры в Кремле начались в 16:00 23 августа, прерывались для ужина и закончились под утро 24 августа подписанием отредактированного Риббентропом советского проекта пакта о ненападении, а также секретного дополнительного протокола о разделе «сфер интересов» в Восточной Европе. Сталин и Молотов были буквально изнурены бесплодными переговорами с военными делегациями Англии и Франции о праве прохода Красной армии по тем территориям Польши, что теперь включались в «сферу интересов» Советского Союза вместе с Латвией, Эстонией и Финляндией (о которой ранее не упоминалось). Всё произошедшее оказалось для них неожиданным и поразительным. Поэтому они беспрекословно внесли продиктованные Риббентропом изменения в свой проект пакта, так что теперь каждая сторона оставалась нейтральной в случае, если другая сторона оказывалась в состоянии военных действий с третьей стороной, и не нужно было выяснять, кто прав, а кто виноват.

За 4 года до этого, 14 сентября 1935 года, выступая в Женеве на заседании Ассамблеи Лиги Наций, М. М. Литвинов заявил: «Не всякий пакт о ненападении имеет целью укрепление всеобщего мира. В то время как пакты о ненападении, заключенные Советским Союзом со своими соседями, имеют особую оговорку о недействительности пактов в случае совершения агрессии одной из его сторон против любого третьего государства, мы знаем и другие пакты, отнюдь не случайно такой оговорки лишённые. Это значит, что государства, обеспечивающие себе тыл или фланг подобным пактом о ненападении, резервируют себе возможность безнаказанного нападения на третьи государства»13. Видимо, не зря Литвинов был уволен Сталиным с поста главы внешнеполитического ведомства в мае 1939 года…

В соглашении от 23 августа 1939 года не было обычно присутствовавшего в дипломатических документах такого рода условия о соблюдении всех ранее подписанных договоров с третьими странами, так что советско-польский пакт о ненападении 1932 года и франко-советское соглашение 1935 года как бы «повисали в воздухе». В статье 3 Договора о ненападении между СССР и Польшей от 25 июля 1932, продлённого 5 мая 1934 года до конца 1945 года, говорилось, что «каждая из договаривающихся сторон обязуется не принимать участия ни в каких соглашениях, с агрессивной точки зрения явно враждебных другой стороне» (выделено мной А. Л.). Это было несовместимо с текстом первого пункта секретного дополнительного протокола к пакту Риббентропа — Молотова, говорившего о линии раздела Польского государства на «сферы интересов» Германии и СССР. Под «сферами интересов», в отличие от «сфер влияния», имелись в виду территории, отторгнутые от России после Первой мировой войны.

Кроме того, Риббентроп продиктовал пункт об обязательных взаимных консультациях и статью о неучастии в коалициях с третьими странами, направленными против второй стороны. Этим пунктом немцы предотвращали коалицию СССР с Англией и Францией, а советская сторона — союз Германии с Японией.

Готовность Риббентропа содействовать урегулированию конфликта Советского Союза с Японией была в глазах Сталина и Молотова очень существенным аргументом в пользу подписания пакта с Германией.

Советский лидер лишь отказался от цветастой преамбулы к пакту, предложенной Риббентропом, повторявшей пассажи из послания упомянутой телеграммы Гитлера. По предложению Риббентропа, пакт вступал в силу с момента его подписания.

Поскольку при обсуждении территориальных вопросов всё время ушло на выяснение спорных деталей по начертанию польско-литовской границы (позднее вся пограничная линия ещё дважды корректировалась), то, когда дело дошло до ситуации с Юго-Восточной Европой, оставшегося времени хватило только для заявления об «интересе СССР к Бессарабии» и ответной декларации Германии о её «полной политической незаинтересованности в этих областях» (так это сформулировано в русском тексте секретного дополнительного протокола). На большие территориальные амбиции у Сталина и Молотова в августе 1939 года просто не хватило фантазии. Это оказалось просчётом, который привёл впоследствии к конфронтации с Гитлером и, в конечном счёте, — к войне между Германией и Советским Союзом.

Гитлер осознал важность Юго-Восточной Европы только в 1940 году, победив в европейской войне благодаря бесперебойным поставкам румынской нефти. Риббентроп скромно умолчал о наличии у него мандата от Гитлера для включения Румынии и Болгарии, с проливами в придачу, в советскую «сферу интересов». Риббентроп напомнил об этом Гитлеру в специальном меморандуме летом 1940 года: «…Фюрер уполномочил меня выразить отсутствие немецких интересов к территориям Южной Европы, даже в случае необходимости, вплоть до Константинополя и проливов. Но эти последние не обсуждались»14.

Декада неопределённости (24.83.9.1939)

Вполне возможно, что если бы переговоры 23—24 августа 1939 года затянулись ещё на день — два (как и предполагали все, включая Шуленбурга), то Сталин и Молотов, поразмыслив, выставили бы какие-нибудь дополнительные требования, но за 8—10 часов решающих переговоров через переводчиков на совершенно новые, не «обкатанные» в разговорах и во внутренней переписке между собой темы они достигли максимума своих возможностей. Риббентроповская тактика «Sturm und Drang» (или, если угодно, «Blitzkrieg») в переговорах в сочетании с его общей подавляющей помпезностью — с имперским министром иностранных дел приехало 37 человек, из которых лишь 4—5 непосредственно участвовали в обслуживании переговоров, — принесла ему полный успех.

Следует отметить, что цели обеих сторон, подписавших пакт, были противоположны. Гитлер хотел припугнуть этим договором Англию, объяснив ей, что рассчитывать на Сталина не стоит, и таким образом предотвратить создание англо-франко-советской военной коалиции. Он был уверен, что в этих условиях Англия воздержится от исполнения своих угроз и война с Польшей останется «локальной». Гитлер пренебрёг следующим предупреждением Чемберлена, содержавшимся в послании от 22 августа 1939 года: «Он хочет избежать повторения ошибки Англии в 1914 году, когда бедствие можно было предупредить, разъяснив свою позицию, и поэтому теперь он повторяет, что Англия вступит в войну на стороне Польши, желая избежать чреватого бедствием недопонимания»15.

Сталин же воспользовался пактом не только для предотвращения участия Советского Союза в военном конфликте, но и для создания огромной советской «сферы интересов», что меняло стратегический баланс в Восточной Европе. Однако никто ещё не думал о прямой аннексии территорий, входящих в «сферу интересов». Даже касательно Польши речь шла лишь о границе продвижения вермахта на восток. Никто не имел ни малейшего представления и том, как пойдут дела и что будет с Польшей. Сталин придавал огромное значение неожиданно достигнутому советско-германскому согласию по этому вопросу. Гитлер же был куда более беспечен. То, о чём Сталин никак не мог договориться с Англией и Францией и о чём предстояло составлять и подписывать сложные международно-правовые документы, было решено и согласовано в нескольких строчках секретного протокола. Немцы пообещали не вмешиваться в советскую сферу интересов, и Сталин им поверил.

Десять дней, прошедших между подписанием пакта Риббентропа — Молотова и объявлением Англией войны Германии, были, наверное, самыми томительными в политической жизни Сталина. Ибо он своё сделал, и теперь оставалось только ждать результатов. Но теперь многое зависело от фюрера, а он свои решения свои менял буквально каждую минуту. Он мог выставить какие-либо условия, поляки — невнятно ответить, и это исключило бы военное столкновение, по крайней мере в текущий момент. Так почти и произошло 31 августа, когда Риббентроп выдвинул мирный план из 16 пунктов и тщетно пытался получить от поляков хотя бы несколько слов о готовности к переговорам на данной основе. Да и решимость Чемберлена защищать Польшу выглядела, по меньшей мере, странной. Дело в том, что Чемберлен и Галифакс были глубоко религиозными людьми, решившими, что дальнейшие уступки Гитлеру ведут к разрушению миропорядка, вне которого жизнь, по их понятиям, была невозможна. Подобные соображения даже не приходили в голову прагматикам, считавшим, что Польшу защитить невозможно, да и незачем. Гитлер же, реализовывавший собственные фантазии, в остальном был абсолютным прагматиком, называвшим Чемберлена и Даладье, с которыми он много общался в сентябре 1938 года, «червями»16.

Все, включая Риббентропа и Шуленбурга, считали, что в решающую минуту «мюнхенцы» Чемберлен и Даладье «выкрутят руки» Беку, как за год до этого они сделали в отношении Бенеша, и заставят его уступить Гитлеру Данциг, быть может с «коридором» в придачу.

Но Чемберлен, находившийся под давлением английского общественного мнения, поспешил немедленно после опубликования советско-германского пакта подписать 25 августа договор о взаимопомощи с Польшей, в котором содержалось обязательство каждой из сторон «предоставить Договаривающейся Стороне, оказавшейся в состоянии военных действий, всё посильное (курсив мой — А. Л.) содействие и помощь» (с секретным протоколом в придачу, в котором единственным агрессором, в содействии сопротивления которому Англия обязывалась воевать, была названа Германия, а реакция на действия иных государств заключалась бы в англо-польских «консультациях»). Этот договор сорвал попытки посредников привести Германию к какому-либо соглашению с Англией, и Гитлер, отменив тайный визит Геринга в Англию, перенёс дату нападения на Польшу с 26 августа на 1 сентября, будучи уверенным, что, устрашённый советско-германским пактом, Чемберлен войны не объявит.

В 4 часа дня 31 августа Гитлер отдал приказ о наступлении, сказав при этом Гальдеру, что «Франция и Британия не сдвинутся в марше»17, и заверив Браухича, что война будет «локальной»18.

В Польше запоздалый приказ о мобилизации последовал лишь вечером в четверг, 31 августа. В момент начала войны почти половина польских дивизий в численном отношении была укомплектована по штатам мирного времени.

В тот же день, 31 августа 1939 года, В. М. Молотов на внеочередной четвертой сессии Верховного Совета СССР 1-го созыва, которая ратифицировала пакт о ненападении с Германией, еще до начала военных действий в Европе объявил о нейтралитете Советского Союза в надвигающемся столкновении Англии и Германии. Молотов отметил при этом: «Заключение советско-германского договора о ненападении свидетельствует о том, что историческое предвидение т. Сталина (на ХVIII съезде ВКП(б) — А. Л.) блестяще оправдалось»19.

На следующий день, в пятницу, 1 сентября 1939 года, началась война. Выступая с заявлением об этом событии на заседании Рейхстага в «Кролль-опере», Гитлер отметил, что германо-советский пакт был ратифицирован и в Берлине, и в Москве в четверг, и подчеркнул, что он «может присоединиться к каждому слову, которое сказал в связи с этим народный комиссар по иностранным делам Молотов…»20.

Сталину предстояло подождать ещё четыре томительно долгих дня, пока Чемберлен зачитал заявление об объявлении войны Германии, связав это напрямую с личностью Гитлера: «…Его действия убедительно подтверждают, что не стоит ожидать ситуации, в которой он отказался бы от применения силы для достижения его устремлений. Наша совесть чиста, мы сделали всё, что сделала бы какая-либо страна для установления мира, но положение, при котором ни на единое слово, данное правителем Германии, нельзя положиться и ни один народ и ни одна страна не могут чувствовать себя в безопасности, стало невыносимым». Чемберлену было чего бояться. Сухопутной армии у англичан практически не было. Всеобщая воинская обязанность была введена в Англии лишь 27 апреля 1939 года. Гарантии Польше оказались чистой дипломатической фикцией. Никогда ещё слово английского джентльмена не стоило столь дорого Англии и всему остальному миру…

Так настал, как тогда казалось, день величайшего личного интеллектуального триумфа Сталина. Разменяв советский нейтралитет на невероятные территориальные приобретения, он сумел предугадать и направить ход мировой истории. Сталин продемонстрировал всему миру свой дар предвидения и по существу столкнул двух главных врагов Советского Союза, сам оставшись в стороне от схватки. Между тем ещё за 14 лет до этого, 27 января 1925 года, выступая на XIII губернской конференции московской организации РКП(б), он сказал: «Борьба, конфликты и войны между нашими врагами — это наш величайший союзник»21.

Ни у кого на свете не было сомнений, что война Англии и Франции против Германии окажется затяжной, лет на 5—10.Даже боевые действия между Германией и Польшей, по мнению Сталина, Чемберлена, Ворошилова, начальника французского Генштаба Гамелена и многих других, должны были затянуться на несколько месяцев. В августе 1939 года советский лидер счёл бахвальством утверждения Риббентропа о том, что с поляками будет покончено в течение несколько недель.

Сталин на вершине успеха

Лучшей ситуации нельзя было и придумать, а создал ее Сталин. Более того, он считал, что весь мир погрязнет в войне, а Советский Союз благодаря Договору о ненападении с Германией будет легко и бескровно осуществлять очередные территориальные приобретения. В обмен на нейтралитет СССР получил в свою «сферу интересов» обширные территории, принадлежавшие до революции царской России, и приобрел нового соседа в виде Германии, целиком занятой войной с Англией и с Францией, которая имела самую большую в Европе и технически прекрасно оснащённую армию, признанную победительницу в Первой мировой войне.

Сталин доказал, что Гитлер действует рационально, исходя из государственных интересов Германии, а не из его предвзятых мнений по «еврейскому вопросу». М. М. Литвинов с Я. З. Сурицем, осторожно утверждавшие обратное, были посрамлены в глазах Сталина. Государственные интересы Германии предписывают ей быть в дружбе, а лучше — в союзе с Россией, как это завещал немцам Бисмарк. Евреи никому не были нужны и не важны в больших политических вопросах, и Сталин не сокрушался по поводу судьбы еврейских беженцев, которых он категорически отказывался принимать, кто бы к нему ни обращался по этому поводу, начиная с 1934 года.

После начала военных действий в Европе всё шло благополучно для Москвы. 17 сентября Красная армия выступила в «освободительный поход» на территорию Западной Украины и западной Белоруссии. 24 сентября Дэвид Ллойд-Джордж писал, что советские действия «на самом деле не представляют собой четвёртого раздела Польши, ибо взяты Украина и Белая Русь, аннексированные Польшей в 1920 году против воли Высшего Союзного Совета Антанты»22.

Сталин был опьянён успехами в деле быстрого раздела Польши на его условиях: включением в советскую «сферу интересов» Литвы в обмен на передачу немцам территорий Люблинского и части Варшавского воеводств вплоть до линии Керзона, населённых этническими поляками, а главное — предотвращением создания остаточного польского государства, что делало бы продолжительным вооруженное противоборство на Западе. В связи с тем, что Англия и Франция отвергли германское предложение о мире, Молотов и Риббентроп объявили, что «в случае продолжения войны Правительства Германии и СССР будут консультироваться друг с другом о необходимых мерах»23.

28 сентября 1939 года Риббентроп и Молотов подписали в Москве дипломатическое соглашение, которое «Правда» опубликовала на следующий день под заголовком «Договор о дружбе и границе между СССР и Германией», Риббентроп, покидая Москву после своего второго визита, заявил корреспонденту ТАСС, что если в западных «странах возьмут верх поджигатели войны, то Германия и СССР будут знать, как ответить на это»24. Подобное заявление уже напоминало готовность к некоему альянсу.

В свою очередь, Молотов осудил 31 октября в докладе на сессии Верховного Совета СССР английское правительство за то, что «для него целью войны против Германии является ни больше и ни меньше как „уничтожение гитлеризма“… Идеологию гитлеризма, — утверждал глава советского правительства, — как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это дело политических взглядов. Но любой человек поймёт, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за „уничтожение гитлеризма“, прикрываемую фальшивым флагом борьбы за „демократию“»25.

Согласно секретному протоколу к пакту Риббентропа — Молотова, Финляндия относилась к советской «сфере интересов», однако практическая реализация этой договоренности в виде требования перекройки границ привела к непродолжительной, но изнурительной советско-финляндской («зимней») войне 1939—1940 годов. Гитлер вёл себя в это время безупречно по отношению к Сталину, хотя Германия и считалась «другом» Финляндии. Так что пакт о ненападении от 23 августа 1939 года действовал и в неприятной для Советского Союза ситуации, что подтверждало правоту советского вождя.

Эйфория советско-германского сближения достигла своего апогея во второй половине декабря 1939 года, когда пышно отмечалось 60-летие Сталина. Гитлер и Риббентроп прислали тёплые поздравления в адрес юбиляра. В ответ на слова Риббентропа о начавшейся «длительной дружбе» между «великими народами» Сталин отвечал, что «дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной»26.

Вечером 21 декабря 1939 года в Екатерининском зале Кремля состоялся ужин по случаю 60-летнего юбилея Сталина. Молотов выступил на нем в качестве тамады: «Многие из нас долгие годы работали с товарищем Лениным, а теперь работают с товарищем Сталиным. Большего гиганта мысли, более великого вождя, чем Ленин, я не знаю. Но должен сказать, что товарищ Сталин имеет преимущество перед Лениным. Ленин долгие годы был оторван от своего народа, от своей страны и жил в эмиграции, а товарищ Сталин всё время живёт и жил в народе, в нашей стране. Это, конечно, позволило товарищу Сталину лучше знать народ, быть ближе к нему. Вот почему товарища Сталина можно по праву назвать народным вождём»27. Так Ленин был отнесен к категории «далёких от народа» эмигрантов, типа ненавидимого Молотовым Литвинова.

Кровопролитная «зимняя война» 1939—1940 годов против Финляндии была представлена Сталиным как тяжелая, но успешная. Своё выступление на совещании начальствующего состава Красной армии 17 апреля 1940 года он завершил словами: «Главное в нашей победе состоит в том, что мы разбили технику, тактику и стратегию передовых государств Европы, представители которых являлись учителями финнов»28.

Идиллическое соответствие происходившего в мире сталинской конструкции — нейтрального Советского Союза и Германии, завязшей в войне против Англии и Франции, — стало рушиться в мае — июне 1940 года, когда англо-французские войска были неожиданно для всего мира разгромлены, а Франция сдалась на милость победителя. Не только Сталин, но и все остальные видные государственные деятели, включая Чемберлена, Черчилля и Рузвельта, были потрясены неожиданным разгромом Франции.

Покорив Францию, Гитлер собирался удовлетвориться и заключить великодушный, по его мнению, мир с Англией. В ожидании этого при подписании капитуляции в Компьене за Вишистской Францией были оставлены её колонии и даже её средиземноморский военно-морской флот.

18 июня 1940 года Муссолини и Чиано прибыли в Мюнхен, где их ждали Гитлер и Риббентроп. «Я напрямую спросил фон Риббентропа, — записал в этот день в своем дневнике Чиано, — предпочитаете ли вы продолжение войны или мир? Он не колебался ни секунды: „Мир“… Он сказал только, что существует немецкий проект — выловить евреев и отправить их на Мадагаскар… теперь Гитлер — игрок, который сорвал большой куш и хотел бы встать из-за стола, ничем более не рискуя»29.

В те дни, когда триумфатор Гитлер принимал капитуляцию Франции, Сталин начал присоединение к СССР трех прибалтийских государств (Литвы, Латвии и Эстонии). Фюрер промолчал, ведь советский вождь действовал в рамках оговоренной своей «сферы интересов». Дабы зафиксировать происходящее на концептуальном уровне, в день капитуляции Франции по линии ТАСС было распространено опровержение слухов о трениях между Германией и СССР относительно Прибалтики, только что занятой советскими войсками. В заявлении ТАСС утверждалось, что «добрососедские отношения, сложившиеся между Советским Союзом и Германией в результате заключения пакта о ненападении, нельзя поколебать какими-то слухами и мелкотравчатой пропагандой, ибо эти отношения основаны не на преходящих мотивах конъюнктурного характера, а на коренных государственных интересах СССР и Германии»30.

26 июня Сталин предъявил территориальные претензии к Румынии, ведь в секретном протоколе к пакту Риббентропа — Молотова была декларирована «незаинтересованность» Германии в Бессарабии, которая являлась незаконно аннексированной Румынией в 1918 году бывшей российской территорией. Но румыны стали основным поставщиком нефти воюющей Германии, так что Сталин опасно приблизился к болевой точке Гитлера. Советский вождь решил с этим не считаться. Он полагал себя ровней фюреру, а СССР — великой державой, не уступающей по весу и важности даже находящейся на пике военного триумфа Германии.

Сталин не видел причин не настоять на важнейших для интересов России решениях, непосредственно связанных с её безопасностью, в эти неспокойные времена. По мнению Сталина, конечная цель состояла в расширении «сферы интересов» России в направлении Балкан и Проливов. 24 июня 1940 года Советский Союз установил дипломатические отношения с Югославией, а через три дня была занята Бессарабия. Однако, кроме обещанной ему Бессарабии, советский вождь потребовал у Румынии Буковину, но тогда встревожился Гитлер, утверждавший, что Буковина тут ни при чём. О ней в секретном протоколе нет ни слова. Буковина никогда не входила в состав Российской империи, и такое требование воспринималось фюрером как заявка Сталина на право бескровно получать европейские территории наравне с воюющей Германией. К тому же Буковина раньше являлась составной частью Австро-Венгерской империи и рассматривалась австрийцем Гитлером как часть его Родины («Heimat»). Утверждения советской стороны о преимущественно украинском населении Буковины подвергались сомнению на основе переписи 1925 года.

В 1940 году Сталин объявил Советский Союз «придунайской державой» и начал требовать включения Болгарии в советскую «сферу интересов», но Гитлер уже был совсем другим, нежели зажатый в августе 1939 года между Россией и Англией амбициозный вождь. В немецкой интерпретации «незаинтересованность» Германии в 1939 году относилась только к Бессарабии. Теперь Гитлер не был готов ни на какие уступки Сталину в Европе, и в дипломатической битве за Балканы в начале 1941 года советский вождь проиграл ему подчистую.

Позднее Гитлер рассказывал Маннергейму о боязни, что советская авиация разбомбит близлежащие нефтяные поля. В этом случае, по словам фюрера, «мы не могли бы продолжать войну»31. Сошлись на том, что Сталин удовлетворился Северной Буковиной с Черновцами, а Южная Буковина осталась за Румынией.

1 июля 1940 года, через 20 дней после прибытия в Москву нового английского посла Стаффорда Криппса, его принял Сталин. Криппс передал ему письменное послание Черчилля. Встреча была продолжительной — она длилась почти 3 часа и привлекла всеобщее внимание. Советский отчёт о ней писался две недели. Записи беседы В. М. Молотов передал Ф. Шуленбургу и полпреду СССР в Англии И. М. Майскому. Молотов даже извинился перед Майским за слишком долгую задержку столь необходимой ему информации: «Посылаю эту запись только сейчас, так как текст её сильно задержался на просмотре у Сталина». В тексте шифротелеграммы Молотова на имя Майского подчеркивалось, что отношения между СССР и Германией строятся на учёте «коренных государственных интересов обеих стран». Однако в советской записи беседы Сталина с Криппсом ничего подобного нет. Сталин сам вставил эту формулу в официальные отчёты32. Это была не просто дипломатическая фигура речи, а внутреннее убеждение советского вождя, которое он пронёс до 22 июня 1941 года, а потом до самой смерти мучился вопросом, что же в ней оказалось неверным.

(Продолжение следует.)


1 Правда. 1989. 23 декабря.

2 Документы внешней политики (ДВП) СССР. Т. XXII. 1939. В 2 кн. Кн. 2. Сентябрь — декабрь. М., 1992. С. 582, прим. 167.

3 Там же. С. 583, прим. 168.

4 ДВП СССР. Т. XVIII. 1 января — 31 декабря 1935 г. М., 1973. С. 247.

5 Bonnet G. Fin d’ une Europe. De Munich à la guerre. Genève, 1948.P. 282.

6 Фляйшхауэр И. Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938—1939.М., 1990. С. 268.

7 ДВП СССР. Т. XXII. Кн. 2. С. 585, прим. 172.

8 Там же.

9 Гитлер А. Указ. соч. С. 556.

10 Волкогонов Д. А. Указ. соч. С. 24.

11 Год кризиса.1938—1939... Т.  2. C. 303.

12 Фляйшхауэр И. Указ. соч. С. 307—308.

13 Известия. 1935. 15 сентября.

14 Akten zur Deutschen Auswartigen Politik (ADAP). Serie D. Bd. X. Dok. № 10. S. 10.

15 Documents concerning German-Polish Relations and the Outbreak of Hostilities between Great Britain and Germany on September 3, 1939. L., 1939. P. 97.

16 Von Below N. Als Hitlers Adjutant 1937—1945, Mainz, 1980. S. 181.

17 Hartman C. Halder, Generalstabschef Hitlers 1938—1943. Paderborn, 1992. S. 139.

18 Die Weizsacker-Papiere 1933—1950. S. 164.

19 Правда. 1939. 1 сентября.

20 Правда. 1939. 2 сентября.

21 Сталин И. В. Сочинения. Т. 7. М., 1947. C. 27.

22 Sunday Express, 24 September 1939.

23 Правда. 1939. 29 сентября.

24 Правда. 1939. 30 сентября.

25 Правда. 1939. 1 ноября.

26 Правда. 1939. 25 декабря.

27 Малышев В. А. Дневниковые записи // Источник. 1997. № 5. С. 103—147.

28 Зимняя война 1939—1940. В 2 кн. Кн. 2. И. В. Сталин и финская кампания. Стенограмма совещания при ЦК ВКП(б). М., 1999. С. 282.

29 Чиано Г. Дневник фашиста. 1939—1943. М., 2010. С. 303—304.

30 Правда. 1940. 23 июня.

31 Mannerheim K. The Memoirs of marshal Mannerheim. N.-Y., 1954. P. 254.

32 Дипломатический вестник. М., 1993. С. 73—77.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s