Ника Батхен. Сказка о Златовласке

(Из цикла «Сказки Белой Росомахи»)


Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 10(24), 2021.


Когда появилась на свет Мэнгунари-Златовласка, удивилась бабушка-повитуха, и роженица Игэликте-Смородинка ахнула: не видали еще в становище таких детей. Что родилась в рубашке — не диво, диво другое. Кожа у ней снега белей, кудрявые волосы, как солнечный свет, золотые, глаза синевой ручья отливают. Обычно младенец на свет является страшней зимнего духа, а девчонка красотой так и блещет. На груди пятно родимое — знак удачи. Откуда что взялось?

Первые-то сыновья у Смородинки, близнецы Алдай да Улгэр, оба крепкие, черноголовые, за оленями уже бегают. Говорят, что двойня несчастье приносит, да мало ли что болтают старухи зимою у очага. Дочка Юлтэк тоже удалась на славу — глазки узкие, щечки красные, вся в мать. А Мэнгунари, видать, в отцову родню выдалась. Сам Иван сказывал: мол, дочка на прабабку похожа, а прабабка-то не простая, к белому царю в чум ходила. Ну, и радовался, конечно.

Как Гарпани-то запропал, жили они со Смородинкой хорошо, грех жаловаться. Иван торговлю наладил, шкуры в городе продавал, ровдугу-замшу да кафтаны расшитые. Охотник из него вышел плохонький, зверя больно жалел. А вот считать русский умел ой как ловко и в делах толк знал. Сам водку не пил, родне отсоветовал и купцам наказал: кто с хмельным заявится, ни поросячьего хвостика в наших краях не купит. Купцы побранились да стали вместо водки чай с табаком возить, а обманывать охотников зареклись надолго.

Другой бы разбогател, соболью шубу завел, вторую жену взял, да больно щедро Иван хозяйничал, и Смородинка ему вторила. Соседям помогали, сирот подкармливали, старикам чай да муку заказывали из города. Но и себя не обижали. Еды в достатке, сани новые, ножи стальные, котлы чугунные. А на забаву жене меднобокий красавец самовар, медный таз ребятишек купать и серебряное зеркальце с узорчатой ручкой. С зеркальца-то беда и пошла.

Что Мэнгунари красавица, только немой не говорил. Сперва чурались, мол, непохожа на наших, а потом разглядели. Хорошела девчонка с каждым годом, распускалась, словно душистый маральник. И наглядеться на себя не могла — выпрашивала у матери зеркальце и часами смотрелась. А нет, так к озерцу пойдет или к луже наклонится и любуется, до чего ж светлолика.

Детишки из становища за ней хвостиком бегали, каждый дружить хотел, каждый одаривал — кто ягодами, кто орехами, кто резными бусами или пушистой шкуркой. А она перебирала — у кого взять, у кого не взять, а чей подарок на землю бросить да ножками в белых торбасах потоптаться. Другую бы поколотили за такие забавы, а Мэнгунари только смеялась звонко и выбирала, над кем еще подшутить.

Отец с матерью ее баловали: больше у Смородинки детей не рождалось, а младшим всегда и кусок слаще, и постель мягче. К работе девчонку долго не приставляли. Другие в ее годы и хворост собирали для очага, и ягоды-грибы искали, и за малышней следили. Шустрая Юлтэк уже воду носила да рыбу чистила, что братья с реки носили. А Мэнгунари все из травы кукол вертела.

С годами, правда, выявилось, что не только волосы, но и руки у красавицы золотые. Смородинка одни пояса расшивала, Мэнгунари за любое рукоделье бралась. Кафтаны отделывала, головные повязки, торбаса да кисеты, ножны к ножам охотничьим. Да не просто так — с выдумкой, с хитрецой. Ни у кого таких узоров не встречалось. Спрашивали у нее девушки-подруги: кто, мол, тебя учит? Мэнгунари отшучивалась: звери лесные подсказывают, духи речные жемчужинки подбирают.

Может, и так: раньше, бывало, толковала девчонка, что слышит, как замшелые валуны между собой беседуют, видит, как лисий шаман хвостом следы заметает. Но подросла и все сказки в узоры перевела.

И вот сидит она подле чума на медвежьих шкурах, разодетая, словно ханская дочь, вышивает узоры, напевает о белом олене и белых цветах-подснежниках. Голосок у ней небольшой, да звонкий, как синичкин пересвист. Парни мимо ходят, шеи сворачивают, глаза мозолят. Подружки рядом толкутся, узоры перенимают, подольститься к красавице норовят. А мать с сестрой пластаются: шкуры мездрить надо, еду варить надо, одежду чинить, о мужчинах-добытчиках позаботиться. Некогда песни-то петь.

Другая сестра бы поедом Мэнгунари ела, белоручкой славила. Юлтэк же незлобивой уродилась и Златовласку жалела. Девичий век короток, пускай нежится, пока из гнезда не вылетела. Заботилась старшая о младшей — то первой земляники ей в туеске принесет, то совиных перьев. Златовласка морщила нос, но брала и благодарила. Однажды она и сестрин подарок оземь швырнула, мать увидала и выбранила бессовестную прилюдно — ой, как стыдно-то вышло.

Годы быстро летят, а обратно, как птицы, не возвращаются… Сперва братья женились, разлучились в первый раз в жизни, в разные чумы расселились. Затем Иван в Петров Бор уехал: разыскала его родня, попросила прибыть, наследство по совести поделить. Затянулись дела — зиму отец дома не жил и по весне не вернулся. И Смородинка погрустнела, ссутулилась: жена без мужа что хорей без саней.

Краснощекая Юлтэк между тем второй год как невестилась. Неказиста уродилась, а туда же, носом крутила. Полюбился ей молодой охотник Гетчан-Ястреб. Рослый, ясноглазый, сильный да ловкий, на медведя в одиночку ходил, росомах бил, лосей на солонцах брал. Любая бы за такого пошла.

Прямым путем к завидной добыче не подъехать, умный окольную тропку сыщет. Повадилась Юлтэк к матери Ястреба подлаживаться, да хитро, с умыслом. То котел поднести поможет, то строптивую оленуху придержит, то совета у ней просит, как, мол, матушка, глухаря приготовить, чтобы мясо хвоей не отдавало? Та и рада рассказать. Дочки у ней нет, сыновья старшие переженились, а одной в чуме невесело.

И повелось — вернется Гетчан с охоты, глядь, в чуме девчонка хлопочет, еду подает, песни поет, а матушка на шкурах посиживает да улыбается. Долго ли, коротко ли, сладилось дело. Явились сваты к Смородинке, стукнули оземь резными посохами — Ястреб, мол, пять оленей сулит за твою старшую. А та и рада дочь замуж выдать за хорошего парня.

Мэнгунари-то пришлось ручки испачкать, за труд взяться. Счастливой Юлтэк до сестры дела нет, мать нет-нет да и прикрикнет — полог выбей, собак покорми, сига выпотроши. У девчонки в голове птица с хвостом о семи шелках, а ей потроха рыбьи мацать да в яму бросать. Озлилась Златовласка на сестру, позавидовала ей. Ну и высмотрела на лесной тропе Гетчана-охотника, улыбнулась ему ласково. Знала, что никто не устоит против ее красы.

Луны не минуло, как Гетчан сам к Смородинке явился. Поклонился в пояс, посулил пятьдесят оленей, барсову шкуру да золотой корень, что в самом сердце тайги растет. Отдай за меня Златовласку, матушка, и прости, что другую твою дочку обидел.

Мать в слезы, сестра в крик, охотник на коленях стоит, унижается, словно волк перед волчицей во время гона. А Мэнгунари молчит да на Гетчана поглядывает: проси пуще, твоя буду. И волосами потряхивает — от их сияния последний разум у парня пропал. Ляпнул, что жизни себя лишит, если Златовласку в свой чум не приведет. Что поделаешь? Согласилась Смородинка и старшую дочку утихомирила. Если в сердце любви нет, а в душе верности — зачем такой муж?

Начали к свадьбе готовиться, наряды шить, приданое собирать. Вот только подружки от Мэнгунари отвернулись: кто Юлтэк любил, кто на Гетчана заглядывался, кто за своих женихов боялся. И старухи лица кривили: недоброе дело у сестры парня уводить. Хорошо, таньга хватало, что Мэнгунари шитьем добыла, — привезли братья сестре из города и торбаса чудные, и платье, как у купчихи, и самовар медный, да побольше материнского. А там и Иван из Петрова Бора вернулся несолоно хлебавши. Побранился на младшую дочь, пожалел старшую, а что поделаешь?

Как зазолотилась листва в тайге, собрали приданое, разложили, показали старухам — мол, щедро выдаем дочь, без обиды и без обмана. Девушки становища собрались одевать невесту, песни петь да сказки рассказывать. Не хотели идти, да пришлось, Смородинка за дочь просила, и Юлтэк, скрепя сердце, вторила. Нарядилась Мэнгунари, засияла полуденным солнцем, глянула на себя в зеркальце и рассмеялась от счастья. Не видывали в становище такой богатой невесты.

Усадили красавицу в сани, повезли шумным поездом вокруг становища. Приплясывают девушки, свистят парни, шутят, кто как умеет. Развеселились люди, свадьба все-таки, не похороны. Воздух нюхают, причмокивают — пир готов, рыбы наловили, молока надоили. Гетчан медведя добыл, старухи мясо сварили с ягодами и жиром, на всех хватит. Парень медвежатины отведает, сильный станет, крепко жену полюбит, а у бабы здоровые сыновья родятся.

Вот и чум жениха разукрашенный, в три слоя дощатый пол покрыт шкурами. Мать Гетчана стоит у входа, делает вид, будто рада невесте. Братья выхваляют красавицу, славят ее золотые руки да золотые кудри, жены их сгружают с саней приданое, пересчитывают котлы да кафтаны. Жених сияет, как медный самовар, на месте ему не стоится. Невеста улыбается, кудрями потряхивает, городским платьем землю метет.

Шаман костер разводит священный — пять поленьев подобрал загодя, пучки волоса с семи шкур срезал, десять трав насушил. Угостят жених с невестой медвежьим салом огонь, трижды обойдут посолонь, и пировать можно, а там и почивать молодых проводят.

Взял Гетчан угощение, кинул в пламя — зашипело, засмердело, мало-мало не потухло. Покачал шаман головой: дурной знак. Взяла Мэнгунари сало, бросила — засиял костер жарко-прежарко. Брызнули искры во все стороны, отшатнулись гости, отпрыгнул шаман, и жених отскочил. А Златовласка не успела. Охватило пламя тканый наряд, огладило золотые волосы, коснулось белой кожи.

На минуту сделалась Мэнгунари красивее всех женщин земли — словно дух с верхнего неба спустился в становище, озарил светом кроны высоких сосен. Закружилась невеста по поляне, раскинула руки-крылья, запела о белом олене и белых подснежниках…

Если бы не Юлтэк, сгорела бы красавица насмерть. Но спасла старшая сестра младшую, сбила наземь, накрыла оленьей кожей, забросала землей пламя. Сбежались женщины, раздели Мэнгунари, обмыли. Бабушка-знахарка смазала ожоги барсучьим жиром и руками развела — будет жить или нет, одним духам известно. Иван в город помчался, русского врача привез, тоже без толку. Нет у врачей таких лекарств.

Ястреб-то сразу от невесты отступился. Как увидел ее, обожженную, без волос, без ресниц, так и сдал на попятную. Не успели, мол, огонь обойти, значит, и свадьбы не было. Дальней дорогой обходил он теперь чум Смородинки, а потом и вовсе убрался из стойбища — нанялся проводником к русским, запропал в глушь. Туда ему и дорога.

Пролежала Мэнгунари долгую зиму, между жизнью и смертью висела. Мать за ней ходила, как за младенцем, с пальца молоком выпаивала, струпья смазывала, на солнышко выносила. Зеркальце подальше в сундук спрятала от греха. И Юлтэк наказала отвлекать сестру, занимать разговорами. Та и старалась — пока сама замуж не выскочила. Не замахивалась больше на дивных птах, взяла простого парня себе вровень, села с ним на сани, съездила до попа Ивана и зажила душа в душу.

Как Мэнгунари по весне из чума показалась, дети с плачем от нее разбегались. Худа, как смерть, бледна, как луна, рубцами покрыта — глянешь, и не поймешь сразу, человек или злой дух. Отворачивались люди, в лицо не глядели, за спиной шептались. Сама, мол, виновата, покарала девушку Бабушка Огонь за то, что горда была не по чину да у сестры жениха увела. Теперь и Хозяин не возьмет ее замуж. Ай, пропали золотые кудри, пропала девичья краса!

День проходила Мэнгунари по становищу, второй проходила, а на третий исчезла как не бывало. Собрала мало-мало вещичек и в лес ушла, куда глаза глядят, подальше от своей вины. Думала найти балаган и поселиться на отшибе, а то и дикому зверю на зуб попасться. Себя-то жизни лишать дурно, а за зверье никто не в ответе. Мать всплакнула, но перечить дочке не стала. В становище Златовласке теперь только маяться, пока на помост не снесут.

Как назло, дни стояли ясные да теплые — не замерзнешь, не потонешь в грязи. Баловала тайга Мэнгунари, то орехов прошлогодних из бурундучьей кладовой подбросит, то папоротниковых проростков, то птичье гнездо со свежими яйцами, то лужу с рыбешкой. Ночевала девушка то под елью разлапистой, то в щели каменной, то в землянке охотничьей. Думы горькие уже не думала: опротивело за зиму. Жить с нелюбимым несладко, признаваться, что со зла сестре безвинной жизнь поломать решила, — и того горче. Не по-людски поступила… а как по-людски — отродясь не знала.

А сказки стучались в усталое сердце да сочинялись сами. Как лосиный хан на оленьего хана войной пошел, а каменная свинья разняла задир. Как поймали нойоны белого царя матушку луну, потащили во дворец, а бурундук с землеройкой ее вызволили. Почему у рябины ягоды только после первого заморозка наливаются сладостью. Для чего журавли по болотам танцуют, и кто их плясать учил.

Словно в детстве, снились Мэнгунари цветные сны, слушала она птичьи разговоры, песни ручьев да шепот камней. Звери ее не боялись, лисята к ногам ластились, оленята подставляли лобастые головенки, каменная свинья внучат вывела да хрюкнула сторожко: мол, не считай, чтоб не сглазить моих поросят. Гордый ворон садился на плечо и перебирал клювом волосы, смешливые синички приносили спелые ягоды, и лишь ястребы облетали мимо. Но пуще всего манило девушку звездное небо — как там, наверху, тропки плетутся, как по ним духи скачут, где на краю заката прячется пещера верхнего мира.

Танцевала Мэнгунари подле костров бесстрашно, в ладони вместо бубна стучала, дорогу выпрашивала. Учиться ей не у кого было. И все же — словно нашептывали ей слова мудрые, словно подсказывали, куда кланяться, кого звать. Все сильней становилось обожженное тело, все ловчей двигались ноги, все острее глядели глаза, видя видимое и неведомое. Раскрывались секреты запахов — где багульник распустился, где шиповник расцвел, где капризница кабарга пробежала, где хитрый хорь.

Забывала девушка, как жила в чуме с матерью и отцом, сном казалась ей прежняя жизнь. Настоящим был мягкий лесной мох, тягучая смола лиственницы, небесный лось с развесистыми рогами и охотник, что гнался за ним от края до края. Настоящими были пчелы и сладкий мед, барабанная дробь дятла, ликующая волчья песнь и свирепый рык дерущихся медведей. Все реже хотелось зажигать костер, все тесней становилось телу изношенное платье…

Утром первого дня осени вместо девушки под кедровою кровлей проснулась белая росомаха.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s