Иоганн Георг Теодор Грэссе. Заутреня в Ландсберге



Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 5(19), 2021.


Профессор Грэссе (1814—1885) — видный немецкий ученый, латинист (некоторые из составленных им словарей, а также его переводы раннесредневековых хроник до сих пор остаются классическими!), библиограф, историк, фольклорист и литератор. В каком-то смысле его можно назвать одним из отцов «фольклорной фантастики», причем не только немецкой: Грэссе едва ли не первым в мире решил не ограничиваться научной записью фольклора (в том числе «волшебного», «демонического» и выдержанного в стиле «городских легенд»), а, отдельно от академической деятельности, использовать обнаруженные сюжеты как основу для литературно-фантастических произведений, напоминающих современную фэнтези. Предлагаем читателям одну из таких его работ. Доселе ни она, ни какие-либо другие произведения этого немецкого исследователя и писателя (а только фольклорных текстов, в научной и литературной обработке, он за свою жизнь подготовил 3206!) на русский язык не переводились.



Это история о том, до чего трудно иногда бывает различить яркий свет полной луны и неяркий свет зимнего солнца. А также о шубке на беличьем меху, крытом дамаскетовой тканью. И об одиночестве. О да, о нем — прежде всего.

Дело происходило много лет назад, в Ландсберге. Собственно, ничего бы и не случилось, не будь старая женщина, о которой мы сейчас говорим… назовем ее Марта, хотя вообще-то она носила совершенно иное имя… так вот, ничего бы не случилось, не будь она так одинока. Фрау Марта прожила долгую жизнь, которую все считали счастливой, она была образцовая дочь и сестра, потом — образцовая жена, образцовая мать, образцовая прихожанка. Но муж ее умер несколько лет назад, братья и сестры еще раньше, а уж родителей и вовсе давно не было на свете. Дети же, все теперь люди среднего возраста и старше, жили отдельно, своими семьями. В большом доме фрау Марты сейчас обретались, кроме нее, еще какие-то дальние родственники, они были вежливы и почтительны, но все же это — родня лишь по названию, не согревающая душу…

Старая женщина сидела у окна и смотрела на рыночную площадь. Там все было как в прошлые годы, когда ее дети были маленькими и даже когда она сама была маленькой: Ландсберг — из числа тех довольно многочисленных в Германии городков, где время словно бы замирает. Именно сейчас на площади кипело веселье: добрые бюргеры готовились к грядущему Рождеству.

Фрау Марта вздохнула. Ей не с кем было отмечать Рождество — во всяком случае, в семейном кругу. Впрочем, она действительно оставалась образцовой прихожанкой, и, значит, на завтрашней утренней службе ей надлежало оказаться раньше всех. И выглядеть там соответственно.

За окном ночной сторож торжественно прокричал «Десять часов!» — и почти сразу вслед за этим шум уличного веселья дисциплинированно затих: горожане начали расходиться по домам. Старая Марта снова тяжело вздохнула, потихоньку, чтобы не услышал никто из ютившихся в соседних комнатах родственников, напела сама себе рождественскую песенку — и занялась подготовкой к завтрашнему.

Прежде всего она достала из сундука свою изящно пошитую шубку. Это была одна из немногих ее по-настоящему нарядных вещей — зато какая! Беличий подбой, а верх из дамаскета. Каждая женщина знает, что это за ткань, для сильного же пола поясним: плотный шелк, прошитый серебряными нитями. Впрочем, сильный пол все равно ничего не поймет. Зато понимали все остальные прихожанки, тоже образцовые и знающие, что зависть — грех, но не в их власти было с этим грехом совладать. Теперь можно признаться: именно с учетом этих вот чувств фрау Марта и намеревалась прийти к заутрене самой первой. Для чего (она знала свои старые ноги, расстояние же тем более было за десятки лет выверено с точностью до шага) ей надлежало выйти из дома не позже пяти утра.

Старая женщина аккуратно разложила шубку на кровати, сама же опустилась в кресло. Ей еще многое предстояло сделать, но сперва, она это чувствовала, надо было слегка вздремнуть: немного, всего часок…

* * *

Возможно, примерно на столько она и вздремнула, но узнать об этом ей довелось гораздо позже. Потому что, открыв глаза, с ужасом увидела, что улица залита ярким светом.

Рождество пришлось на полнолуние, однако об этом фрау Марта не подумала. В тот миг для нее стало очевидным одно: на дворе уже утро, причем, кажется, даже не очень раннее. Она самым непростительным образом проспала.

Не медля более ни мгновенья, женщина накинула шубку, подхватила сборник псалмов, взяла из ящика стола толстую восковую свечу, специально припасенную для рождественской службы, и поспешила прочь из дома.

Уже спустившись ко входу, старая Марта заметила, конечно, что дверь не только заперта, но вдобавок закрыта изнутри на щеколду, как то делалось с вечера. Не укрылось от нее и то, насколько в доме тихо: так, словно обычная утренняя жизнь еще не началась. «Вот лентяи! — с неодобрением подумала она о дальних родственниках. — Разве можно так долго спать, даже в праздник? Особенно в праздник!» Впрочем, настоящего удивления это не вызвало: ее домашние никогда не числились по-настоящему образцовыми прихожанами.

Фрау Марта открыла входную дверь и оказалась в переулке, тоже безлюдном и беззвучном. Если бы она не так спешила, то, конечно, даже ее ослабевшее зрение смогло бы отличить лунный свет от солнечного. Но спешка была нешуточная: женщина всерьез опасалась, успеет ли попасть в церковь хотя бы к окончанию утренней службы! И оттого она почти бежала по безлюдным улицам, хотя этого, разумеется, в ее возрасте делать не подобает, да и вообще опасно.

Фрау Марта пересекла площадь, и тут ей наконец стало казаться странным, насколько пусто и тихо кругом. Но именно в этот момент она заметила впереди человеческую фигуру. Некто стоял на мостовой перед входом в ратушу.

Проходя мимо, женщина, как ни спешила, сочла своим долгом учтиво поздороваться. Человек кивнул головой — и тут сердце Марты замерло: голову он держал под мышкой.

Но почти сразу же она устыдилась своего страха. Безусловно, так во всем Ландсберге мог выглядеть только один человек: член городского магистрата советник Филиппсборн. За что именно он лишился головы, все горожане, разумеется, знали, но к нашему повествованию эта история не имеет ровным счетом никакого отношения, да и вообще она весьма давняя, с тех пор уже более двухсот лет миновало. Было известно, что призрак обезглавленного советника довольно часто появляется в окрестностях ратуши. Женщина встречала его первый раз, но это, конечно же, потому, что не в ее привычках было разгуливать по улицам после захода солнца, а в дневное время Филиппсборн никогда не показывался. Так или иначе, вреда от этого призрака никому еще не было, и это тоже хорошо знали все.

— Доброе утро, господин советник, — фрау Марта на всякий случай поздоровалась с ним снова. — Право же, странно, что сегодня вы задержались так допоздна.

Призрак ничего не ответил. Несколько секунд они постояли друг против друга.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь, герр Филиппсборн?

Покойный советник по-прежнему молчал. Фрау Марта, прежде чем поспешить дальше, из чистой вежливости повторила вопрос еще раз — и вдруг губы головы, которую Филиппсборн по-прежнему держал под мышкой, зашевелились:

— Можешь или нет — зависит от того, куда ты идешь, — чуть слышно произнесла голова.

— Разумеется, в церковь, — ответила женщина, удивленная самим вопросом и слегка задетая обращением на «ты». Впрочем, на последнее, подумав, решила не обижаться: она, бесспорно, стара, но герр Филиппсборн, с учетом его посмертного существования, еще старше.

— Тогда прочитай там за меня «Отче наш», — прошептал призрак.

Фрау Марта сочла эту просьбу вполне уместной: действительно, ведь не может же господин советник в своем нынешнем виде явиться в церковь сам. И, исполненная сочувствия к несчастному призраку, а отчасти и страха (ибо мало ли что он может натворить, если не выполнишь его просьбу, — пускай даже ранее вел себя прилично!), она продолжила свой путь. Страха в ней, к ее чести, было гораздо меньше, чем сочувствия. Вообще же сейчас преобладал совсем другой страх: опоздать к завершению утренней службы.

Почти бегом старая женщина одолела Кирхенштрассе; экономя драгоценные минуты, свернула на тропинку, ведущую через кладбище, — и вот она уже стоит перед церковью, белой в лунном свете и подсвеченной струящимся изнутри, сквозь стекла высоких витражных окон, пламенем множества свечей.

Впрочем, даже сейчас фрау Марта еще не осознала, что свет, заливающий церковь снаружи, — лунный. Поэтому, уже войдя в притвор, удивилась: там все еще мерцал масляный фонарь. Да, ночью так и положено, но уж во время заутрени-то его давно полагалось потушить! Как видно, старый звонарь (следить за ночным фонарем входило в его обязанности) совсем уже одряхлел и сделался забывчивым.

Все-таки, не вполне осознавая, зачем она это делает, женщина заглянула в замочную скважину внутренних дверей. Ничего толком не рассмотрела, в глубине нефа царил полумрак — но свечное пламя теплилось у алтаря и в высоких канделябрах: несомненно, служба давно идет. Так что фрау Марта хотя и опоздала, но не окончательно.

Она осторожно приоткрыла окованную железом старинную дверь и вошла.

* * *

В церкви было полно народа, и женщина как-то растерялась: ее не зря считали образцовой прихожанкой — всю свою жизнь она являлась на службы одной из первых и в такие ситуации прежде не попадала. Свободно ли ее место, на котором она привыкла сидеть уже многие десятилетия — вон там, прямо напротив кафедры? К счастью, да: именно эта часть церковной скамьи до сих пор не занята, хотя справа и слева сидят люди.

Потупив взор, фрау Марта осторожно пробралась на привычное место и лишь тогда с облегчением перевела дух. Вслед за чем немедленно выполнила обещание, данное покойному (вернее, получается, неупокоенному) советнику Филиппсборну: прочла «Отче наш», мысленно отметив, что делает это за него. И только после этого раскрыла сборник псалмов, поставила рядом с ним свечу и огляделась по сторонам.

В церкви все было как положено. Священник стоял у алтаря, органист тоже располагался на своем месте, за «шпильтишем», вот он как раз сейчас он положил руки на клавиатуру — и воздух наполнился звуками торжественного гимна. Стройные ряды мальчиков-певчих на хорах звонкими голосами подхватили мелодию. Но…

В чем именно заключалось это «но», женщина поняла, лишь когда отвела взгляд от хорошо освещенной алтарной части. На церковных скамьях, едва различимые в полумраке, сидели мертвецы. Там, на свету, тоже: мертвец за органным пультом, мертвец перед алтарем, обтянутые высохшей кожей детские скелетики на хорах… Но страшнее было смотреть на тех, кто вблизи. Потому что некоторых из них, несмотря на полутьму, она узнавала.

Вот ее родная сестра — скелет, обтянутый кожей, но еще можно различить черты лица; сидит вплотную справа, на своем месте, том же самом, которое занимала десятки лет — она тоже была примерной прихожанкой. Чуть дальше сидит брат — и даже сейчас видно, что он молод: умер совсем давно, еще в юности. На соседней скамье расположились матушка с отцом. Дальше — какие-то смутные фигуры, о которых воспоминаний осталось не больше, чем плоти на их костях: кажется, этих людей старая Марта видела еще в своем детстве. И еще, еще — хорошо знакомые, едва знакомые, не знакомые вовсе… неузнаваемые… в старинных, обветшавших одеждах…

Несколько секунд она сидела, замерев, вне себя от ужаса. Затем беззвучно поднялась с места и начала пробираться к выходу. Сборник псалмов она держала перед собой и даже заглядывала в него, будто ища подобающую случаю молитву, но на это ей уже сил не хватало. Остатки самообладания подсказывали, что броситься к дверям бегом сейчас никак нельзя, а вот если идти медленно, не привлекая к себе внимания, какой-то шанс еще остается. Но прежде, чем добраться до выхода, надлежало пройти мимо доброй сотни человек — доброй ли? человек ли? — и фрау Марта почти не питала надежды, что ей это удастся.

Так и получилось. Сперва мертвецы начали недовольно оглядываться на нее, потом зашевелились… протянули костлявые руки… а затем двое или трое, поднявшись, загородили дорогу.

Марта остановилась. В ее душе больше не оставалось места даже для страха: на смену ему пришла цепенящая покорность.

Вдруг какой-то человек, шагая широко и решительно, протиснулся между рядами и с силой отшвырнул тех мертвецов, что преграждали женщине путь. Он и сам был мертвец, но плоти на нем осталось достаточно, чтобы фрау Марта узнала его. Это был ее покойный муж.

— Господи, что ты делаешь здесь в такой час?! — торопливо прошептал он. — Это время нашей молитвы! Скорей беги отсюда — иначе навсегда останешься с нами!

Уже многие мертвецы поднялись со своих мест и двинулись к ним. Муж старой Марты отпихнул еще одного, другого — но было ясно, что долго ему не продержаться.

Однако его слов и вмешательства оказалось достаточно, чтобы к старой женщине вернулась воля к жизни. Уже больше не таясь, она бросилась в сторону церковных дверей. Бежала, точно сбросив груз многих лет; как молодая, уворачивалась от пытавшихся схватить ее рук…

Успела проскользнуть в притвор (фонарь еще горел), однако там, между внутренней и внешней дверями, ее все-таки настигли. Сразу множество костлявых пальцев одновременно вцепились в ее верхнюю одежду: в роскошную дамаскетовую ткань, в мягкий беличий мех.

Трудно поверить — хотя, наверно, женщины сумеют, — но фрау Марта какой-то миг колебалась, прежде чем скинуть шубку с плеч. Однако это и в самом деле был миг, не более того.

В следующее мгновение она высвободилась из шубы и, распахнув наружную дверь, бросилась бежать через кладбище. Женщина знала: все могилы сейчас пусты, их не следует бояться. А вот от обитателей этих могил, которые, высыпав из церковных дверей, продолжали гнаться за ней по кладбищу, пощады не жди.

И еще она откуда-то знала, что по ту сторону кладбища окажется в безопасности. Тем, которые встали из могил, есть ход в храм Божий, во всяком случае в ночь на Рождество; но вот в город, место обитания живых, им нет хода даже тогда.

И ее не настигли, хотя пару раз старая Марта уклонялась от своих преследователей буквально чудом.

Миновав кладбищенскую ограду, женщина не остановилась, хоть и чувствовала, что силы ее старого тела уже на исходе. Она как раз пробегала мимо ратуши, когда услышала, что на ратушной башне бьют часы. Они отмерили двенадцать ударов. А поскольку это явно был не полдень, то значит — полночь.

Фрау Марта подняла взгляд к небу: впервые с того момента, как шагнула за порог своего дома. И увидела луну. И все поняла.

Медленно-медленно, оступающимся стариковским шагом побрела она домой. Поднялась к себе в комнату. Опустилась в кресло.

Все было как прежде — только сейчас поверх кровати не лежала ее шубка, последняя нарядная одежда старой Марты, подарок ее покойного мужа…

* * *

Ее домашние поднялись рано утром: даже не будучи такими уж усердными прихожанами, на Рождество они, конечно, посетить церковь собирались. Единственное, что их удивляло, — куда делась «старая хозяйка». Всем было хорошо известно, что фрау Марта обязательно намеревается выйти к заутрене первой, а уж по причине особой набожности, потому, что так положено, или чтобы вызвать у ландсбергских прихожанок зависть при виде дамаскетовой шубки — это другой вопрос. Но Марта, судя по всему, так до сих пор и не покидала своей комнаты на верхнем этаже.

Родственники деликатно постучались к ней. Не получив ответа, постучали сильней и решительней. Затем, немного посовещавшись, решились взломать дверь.

Они застали старую Марту живой и в полном сознании, хотя и страшно ослабевшей. Она еще успела рассказать им эту историю, целиком и во всех подробностях. А потом смежила веки — и… воссоединилась с теми, кого видела во время церковной службы незадолго до полуночи.

Сперва все сочли ее рассказ предсмертным бредом. В него не поверили даже после того, как убедились, что прекрасной дамаскетовой шубки на беличьем подбое нигде в комнате нет — а ведь было отлично известно, как бережно относится фрау Марта к этому последнему из своих сокровищ. Но потом эту шубку все-таки нашли. И отнюдь не в комнате, даже не в доме.

Ее, а точнее то, что от нее осталось, обнаружили на церковном кладбище. Плотный дамаскет был буквально истерзан, разорван на множество клочков вместе с мехом — и каждый такой клочок лежал перед какой-нибудь из могил. Словно эти обрывки побросали в досаде, уходя.

Вот, собственно, и вся история. О лунном свете, нарядной шубке и одиночестве.

Да: еще о сдержанном обещании тоже. И о милосердии.

Потому что муниципального советника Филиппсборна с тех пор больше не встречал никто и никогда.

Перевод с немецкого Григория Панченко

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s