Ника Батхен. Старик и небо

(Из цикла «Сказки старого зоопарка»)


Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 12(14), 2020.


— Р-расстегайчиков! Р-р-рыбки! Р-р-рюмочку! — хриплый голос запойного пьяницы разносился в утреннем воздухе. Для приличного кабака, где обедает подгулявший купчина, — самое то. Для зверинца — несколько неуместно. Сторож Дрюня воровато оглянулся — не увидит ли господин директор — и грохнул метлой по прутьям клетки.

— Уймись, нелюдь!

Собеседник сторожа не смутился, лишь взъерошил роскошный чуб:

— Петр-р-ра Кир-р-рилыча запр-р-равляешь! Р-р-р-ракалья! Смир-р-рно!

От неожиданности Дрюня вытянулся во фрунт: как и все отставные солдаты, он сперва выполнял команды, а потом вслушивался. Но, конечно же, никаких офицеров поблизости не оказалось.

— Сучий потрох! — взъярился сторож. — Отквартирую тебя в третью роту к капитану Назаретскому, ужо попомнишь!

— Что же вы делаете, молодой человек! Как не стыдно мучить беззащитную божью тварь?

Озверелый Дрюня недобро посмотрел на защитника — ранний посетитель выглядел безобидным. Старенькое пенсне, аккуратная седая бородка, черный мундир с двумя рядами гербовых пуговиц, на груди тускнеет медаль, брюки пообтрепались, и штиблеты уже не новые. И кудрявый малец рядом с ним непохож на холеного барчука.

— Шли бы вы, ваше благородие, тигеря посмотреть или обезьяна. И сами потешитесь, и мальчонка вашего побалуете.

Старик насупился, встопорщил жидкие бакенбарды. Должно быть, лет двадцать назад его гнев приводил гимназистов в ужас, но сторож и ухом не повел: после зуботычин господина унтер-офицера он мало кого боялся.

— Хочу птичку смотреть! Дедушка, можно я ее покормлю? — вмешался в спор мальчик.

— Вы позволите?

Взор старика смягчился, и Дрюня решил не искать ссоры. Он протянул грязноватую ладонь, ухватил гривенник и небрежно кивнул: кормите.

Сладкая булочка пришлась серой птице по вкусу. Попугай жако переступил на жердочке, качнул клювастой головой и нежно произнес:

— Р-р-ромочка хор-р-роший! Хор-р-роший!

— Дедушка, видишь, какой попугай умный! Он знает, как меня зовут!

Дедушка погладил внука по белесым кудрям и ничего не ответил.

…Красавец жако родился в джунглях, но вольной жизни почти не помнил. Чернокожие охотники изловили его трехмесячным, едва вылетевшим из гнезда, и продали за бутылку рома боцману с «Петра Великого». Сойдя на берег в Одессе, боцман заложил дорогую птицу в питейном, а выкупить не сумел. Владелец питейного отправил попугая в Москву, в подарок на свадьбу тетушке. Новый муж немолодой дамы обзавелся трактиром, и Ромочка без малого десять лет прожил в «чистом» зале, в отдельной комфортабельной клетке. Пьяные купцы и бранчливые половые обучили способного попугая первым словам, дальше жако занялся самообразованием. Хриплым голосом напевал: «Мар-р-руся отр-р-равилась», безбожно коверкал мотив «Белой акации» и орал: «Встать, мер-р-рзавцы!», заслышав «Боже царя храни». Приветствовал любимую хозяйку ласковым «мама, сахар-р-рок». И проговорился однажды, выдав голосом хозяйкина мужа «стар-р-рая кар-р-рга».

От греха подальше ругатель в тот же день снес попугая на толкучий рынок к Сухаревой башне — проще было бы свернуть шею болтливой птице, но жадность победила. Там жако приглянулся Отто Лампрехту, владельцу передвижного зверинца. Пару лет попугай поколесил по империи, зачах от сквозняков и неподходящей пищи и уже было собрался отправиться в птичий рай, но жадный немец наконец-то накопил достаточно денег, чтобы осесть на одном месте. Городской зверинец приносил немного меньше дохода, однако избавлял от хлопот с разъездами. И животные меньше мерли.

Жако получил небольшой вольер, персональное бревнышко и качели. Он мечтал о музыкальной машине, но такой роскоши ему никто, конечно же, не предоставил. Приходилось учиться тому, что есть — рычать тигром, пугая сторожей до медвежьей болезни, вопить павлином, гнусаво выкрикивать: «Кор-р-рмим зверушек, дамы и господа».

Подражать выстрелам и взрывам у попугая не получилось, да он и не особо стремился. Сторожа разбежались, звери выли, рычали и пытались сломать решетки. Старого оранга хватил удар, волки вырвались и удрали. Жако лишь хохлился, жалобно взывая к пустым дорожкам: «мама», «сахар-р-рок»! Но даже в голодном городе отыскались небезразличные. Тощий, как жердь, гражданин в очках и шляпе, бывший профессор зоологии, метался по свежеоткрывшимся комитетам и организациям, выпрашивая для брошенного зверья хоть что-то: мерзлую палую лошадь, ящик яблок, мешок червивой муки — нам, извините, даже лучше, что с червячками, у нас птички! Его сын, кудрявый мальчик в гимназической форме, обихаживал и кормил зверей. Завершив дневные труды, он непременно останавливался у клетки с попугаем, угощал птицу вкусненьким — хоть морковкой или корочкой хлеба, выслушивал нежное «Р-р-ромочка хор-р-роший» и уговаривал: скажи «Интернационал», «Красная Армия», «революция»! «Р-р-революция», — соглашался жако и получал лишний кусочек хлеба.

Тощие годы затянулись надолго. Мало кто из зверей пережил разруху — одни умерли, других выпустили или разобрали по домам. Лишь ослик Кайзер послушно таскал тележку, лиса Красотка дремала у себя в клетке, медвежья семья просила подаяния у редких посетителей, да филин Бука тяжело летал у себя по клетке. Снежные зимы казались особенно холодными, летние дни чересчур жаркими, осень — невыносимо унылой. От скуки жако болтался вниз головой на решетке, клевал поилку и понемногу выщипывал у себя перья.

Перемены произошли в одночасье. Привезли пару блохастых львят, павиана с гаремом, орла с перебитым крылом и целый вольер мелких птах. Подремонтировали клетки, заново отсыпали дорожки, высадили сорок розовых кустов и десяток молодых елочек. Посетителей стало больше, выглядели они наряднее и уже не смотрели на зверей с голодным интересом. Когда в жаркий апрельский день по дорожкам парка прогрохотала тележка и продавец прокричал свое «сахарно морожено», попугай понял: жизнь налаживается.

В зоопарке — так теперь назывался зверинец — закипела бурная деятельность. Новых жильцов прибавлялось с каждым месяцем. Питон, олени, зайчата, красавец павлин, парочка горностаев. И пернатый змееныш, сын дракона с горы. Этот прожил недолго. Залечил ободранные бока, отъелся, отрастил мощные когти, шипастый тяжелый хвост, а потом в одну прекрасную ночь выломал дверцу клетки и сбежал восвояси. Зато саблезубая тигрица Аксинья, выкормленная служителем из бутылочки, стала гордостью зоосада — она ласкалась к «папе», словно котенок, резвилась, играла и охотно зевала, показывая огромные клыки.

Взрослые и дети охотно посещали зоопарк, ученики из местной художественной школы по субботам рисовали этюды, студенты с биофака вели наблюдения, скрупулезно описывая каждый чих подопечных. Кудрявый Ромочка оказался в их числе — он здорово вырос, превратился в красивого статного юношу. Объектом наблюдений он избрал попугая жако и часами торчал у вольера с любимцем. Потом пропал на несколько лет и вернулся уже не один — милая смуглянка в красном пальто крепко держала за локоть молодого ученого, а за другую руку цеплялся темноголовый малыш. Смуглянка осторожно просунула сквозь прутья свежий бублик, попросила застенчиво: попочка, скажи что-нибудь. И жако послушно прокричал: «Р-р-ромочка хор-р-роший». Попугай никогда не был женат, но догадывался, что с женщинами лучше не спорить.

Новая перемена к худшему наметилась солнечным летним днем. Тревожные речи из репродуктора, рыдающие женщины и всеобщая паника — пришла война. Вскоре из зоопарка исчезли почти все мужчины и пара сторожевых овчарок, стало хуже с едой и обогревом. А зимой пришлось уплотняться: из Ленинграда привезли беженцев.

В вольер к жако подселили сразу пять попугаев — троицу крупных, пестрых и не слишком сообразительных ара, розового щеголя какаду и серую Жакетту. Она была чуть старше Ромочки, выросла в благородном семействе, кушала фрукты лапкой, умела говорить по-французски и напевать чувствительный романс «Где вы теперь, кто вам целует пальцы». При иных обстоятельствах важная птица и не посмотрела бы на провинциального недотепу, но в тревожное время легче коротать ночи, прижавшись к чьей-то теплой спине. Попугаи качались на веревочных петлях, оживленно болтали на всех языках разом, перебирали друг другу перышки и ворковали, как голубки. Из них вышла вполне неплохая пара — жаль, птенцов Жакетта так и не высидела. И страх, пережитый при обстрелах, так и не выветрился из памяти — по ночам птица нередко просыпалась с криком, пугая соседей. Ромочке едва удавалось утешить подругу.

Иногда зверей возили в госпиталь. Медвежата кувыркались и танцевали, мартышка «читала» книгу и показывала Гитлера под Сталинградом, попугаи просто тараторили что на душу ляжет. И раненым нравилась их веселая болтовня.

Веселый май принес победу. Начали возвращаться служители зоопарка, уцелела и одна из двух сторожевых овчарок. Из Германии привезли настоящего живого слона — бедняга с трудом осилил дорогу. А ленинградцев в одночасье рассадили по перевозкам и отправили домой, в северную столицу. Ромочка был бы рад последовать за Жакеттой, но его мнения никто не спрашивал.

Суета отвлекла его от тоски — в зоопарке грянули перемены, перестраивали и расширяли всю территорию. Идея совместного вольера понравилась руководству, и жако снова пришлось делить клетку с соседями. Пришлось поссориться с какаду, выдержать пару боев с наглым красным кореллой и поставить нахалов на место.

Единственной радостью попугая стал Ромочка-человек. Он вернулся страшно худым, тяжело опираясь на трость. Женщины и ребенка с ним не было, и веселые искры из глаз пропали. Попугай утешал его как умел, повторял: «Р-ромочка хор-р-роший, сахар-р-рок» — и нежно пощипывал пальцы друга. Видеться они стали чаще: в зоопарке не хватало знающих, опытных людей. Таскать опилки или варить кашу Ромочка, конечно, не мог, да и не собирался. Он засел в администрации и спустя несколько весен занял кресло директора. Со всеми входящими и исходящими, инструкциями и регламентами, мамонтами и люпус эстами, эпидемией у поросят и запоем у сторожа. «Роман Валерьевич, подпишите», — обращались к нему теперь. И директор подписывал, добывал, мирил, договаривался и передоговаривался. Он знал зверей по именам, участвовал в судьбе каждой малявки и болел за питомцев всей душой. Зоопарк двигался вперед медленно, но целеустремленно, словно неуклюжий большой пароход.

Появилась и новая женщина — ее глаза тоже припорошило пеплом, и держалась она неестественно прямо. Но мужа она любила насколько могла и вскочила в последний поезд, подарив ему пухлощекую и кудрявую девочку. Товарищ директор начал наконец улыбаться и неуклюже насвистывал песенки, если думал, что его никто не слышит.

К жако он заходил почти каждый вечер в конце рабочего дня — поделиться новостями, рассказать о проделках колобуса, хандре барса или любовной драме пары тигров, пожаловаться на проделки очередных чудиков, похвастаться удачным приобретением. Вместе с директором попугай переживал за новенького дракона, гордился умом медведицы и материнским инстинктом кошки, вникал во все перипетии судьбы принца Котландии. И успокаивал: «Все пр-р-р-ройдет, Р-р-ромочка, все пройдет». Иногда они ходили гулять — гордая птица сидела на плече у Роман Валерьича и орала на проходящих: «Интер-рнационал! Р-р-революция!» И поди возрази.

Однажды весной директор сделала попугаю нежданный подарок — дождался выходного и… выпустил полетать из вольера, подбросил высоко-высоко. С непривычки подставлять крылья потоку воздуха оказалось удивительно тяжко. Но жако запомнил пьянящее, головокружительное чувство свободы, огромный простор неба и вольный ветер, от которого гудят перья. Полет сделал попугая счастливым, таким счастливым, каким он не был никогда в жизни. Ночью ему приснились тропические леса, сладкий запах ярких цветов, вопли мартышек и веселая беззаботная стая в листьях огромных пальм. Будь попугай моложе, стоило бы рискнуть, прибиться к перелетной стае и вернуться в родную Африку — или хотя бы попробовать. Но годы уже давали о себе знать, да и друга оставлять не хотелось. А свободу он и так получил — в теплые ясные дни кружился над зоопарком сколько хотел, кувыркался в воздухе и пугал голубей воплями: «Р-р-ракалья! Р-р-равнясь! Смир-р-рно!»

Плечом к плечу они плыли от зимы к лету — товарищ директор и его верный попугай. Звери приходили и уходили, моды менялись, новые песни звучали из репродукторов, но эта пара казалась вечной. Попугай замечал, что кудри друга превратились в белесый пушок и на трость приходится опираться все тяжелее. Директор видел, что перья жако тускнеют, слух слабеет и отдыхать на жердочке приходится все чаще. Но оба молчали — пустяки, мелочи…

Пока директора в одночасье не выпроводили на пенсию: времена изменились, они требовали молодых эффективных менеджеров, высоких доходов и новых принципов. А товарищ директор, помимо прочего, был стар, как египетские пирамиды, и так же непоколебим. Он был слишком уважаемым человеком, чтобы просто вылететь на панель, — проводили по-человечески, дали пенсию, наградили уродливой вазой и даже устроили юбилейный банкет: сорок лет службы, не ежик прикопал. Перед тем, как сдать ключи и бумаги, директор навестил попугая:

— Может, забрать тебя, Ромочка? Поживешь с нами, жену повеселишь, внучку порадуешь. Нам, старикам, лучше держаться вместе.

Предложение выглядело заманчиво, но жако не поддался соблазну: от добра добра не ищут. Он лишь пробормотал: «Р-р-ромочка, сахар-р-рок» — и ущипнул друга за палец.

Первые месяцы после увольнения директор частенько навещал бывших подопечных. Грузно опираясь на трость, он ковылял по дорожкам, подсовывал в клетки вкусненького, чесал и гладил подставленные морды. О попугае тоже не забывал — заходил поболтать, вспомнить старые времена. Но затем, как водится у людей, стал появляться реже. Или попугай не замечал визитов — жако все чаще дремал на жердочке подле обогревателя, возвращаясь во снах в любимую жаркую Африку. Он видел изысканных жирафов, бредущих по желтой саванне, черных марабу, вышагивающих вдоль берега, сонных крокодилов в зеленой мутной воде, белую корону Килиманджаро. Разрисованные охотники прятались в зарослях, держа наизготовку острые копья, беспечные слонята кувыркались в пыли, пачкая бока и смешные хвостики, павианы, собравшись на холме, пели гимны восходящему солнцу и тянули к небу сморщенные ладошки. Попугаи пугали лесных зверушек, в шутку сбрасывая на них плоды, переругивались с обезьянами, воспитывали непослушных птенцов. И жаркое солнце проплывало над ними, словно бог в золотой ладье.

…Одышливый грузный старик с тяжелой тростью прогуливался по зоопарку. За рукав немодного пальто цеплялся кудрявый мальчик лет трех.

— Деда, деда, покажи льва!

— Сейчас, малыш, только зайдем к птицам.

В попугайском вольере, как водится, царил гвалт. Кореллы кувыркались на жердочках и качелях, важные ара вышагивали по бревнам. Молодой серый жако упоенно потрошил грушу, трудясь над ней и клювом и лапками. У директора дрогнуло сердце.

— Ромочка! — тихо позвал старик.

Молодой попугай закачался, закивал головой:

— Р-р-ромочка! Р-р-ромочка! Р-р-ромочка хор-роший!

— Деда, какой умный попугай! Он знает, как меня зовут, деда! Почему ты плачешь?

Бывший директор утер лицо клетчатым старым платком.

— Здесь жил мой друг, один попугай.

— Разве можно дружить с попугаем?

— Конечно, можно. Подрастешь и поймешь, — улыбнулся дед и погладил кудрявые волосы внука. Все проходит — и это пройдет.

— Р-р-революция! Пер-р-рестройка! Ромочка, сахар-рок! — раздался хриплый голос из-под потолка.

Большой серый жако неуклюже спланировал на пол, вскарабкался по решетке и осторожно ухватил друга за палец.

1 комментарий в “Ника Батхен. Старик и небо

  1. Интересно было читать. Правильно говорят, что животные иногда лучше людей. Имею ввиду повседневную жизнь.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s