Татьяна Юрина. Сусля



Вернуться к содержанию номера: «Горизонт», № 4(6), 2020.


Деревня Степная находилась на краю цивилизации. Сюда не подходила железная дорога, да и асфальтовую проложили совсем недавно, когда построили птицефабрику, тоже «Степную». К птицефабрике от домов вёл километровый отрезок бетонки — местный Бродвей. Взрослые ходили по нему на работу и с работы. Дети катались на великах. А ещё Бродвей стал местом прогулок влюблённых парочек. Брод, как его ещё называли, пересекал насаждение молоденьких сосенок — зелёный барьер для защиты населения от ароматов куриного производства. Будущий барьер пока был чахлым, и учеников младших классов частенько пригоняли на трудовой десант освобождать хлипкие деревца от могучих репейников и полыни. Рядом с деревней не было ни реки, ни озера.

Два года назад, когда они ещё только сюда переехали, Таня спрашивала у мамы, зачем. Как тут жить? Как можно было променять посёлок городского типа со звонкой речкой Малинкой на эту провонявшую птичьим помётом деревню в полтора десятка ветхих домишек, к которым притулились пять уродливых двухэтажек — для работников фабрики? Мама отвечала, что Степная — её родина, здесь живёт бабушка и есть работа. Мама обещала, что Степная скоро преобразится, здесь вырастут сосны и новые дома, а на площади около строящегося клуба, где сейчас ходят коровы и овцы, будут цвести клумбы.

Фабричным курицам постоянно угрожали какие-то страшные болезни, их регулярно нужно было прививать, вакцинировать и переселять из корпуса в корпус. На массовые пересадки собирали всех свободных работников, даже конторских. Начиная с пятого класса, привлекали школьников. Брали исключительно добровольцев, но только самых надёжных.

Пересадка обычно проходила ночью. Когда куры сонные, их легче ловить. Надо было схватить в темноте за ногу одну, другую — сколько сможешь утащить, потом, так же держа за ноги вниз головой, отнести к выходу из корпуса, на свет, и засунуть в ящики, которые перевозили маленькие смешные электрокары. В дверях стояла тётка с блокнотом и записывала, кто сколько штук принёс. За каждую курицу платили две копейки. Некоторые ребята из старших классов могли заработать за ночь рубля три — три с половиной.

Второй корпус, где работали сегодня, не был оснащён клетками, птицы ходили просто по полу. Таня и её подружка Томка бродили в темноте и никак не могли изловить этих голосящих на все лады квочек.

— Цыпа-цыпа-цыпа!

Ага, как же, спят они ночью. Голенастые дуры, важно вытягивая лапы, нарезали круги вокруг девчонок, настороженно глядели боком и вопили истошными голосами, стоило протянуть руку. Потом Томка отошла в сторону, изловчилась, кого-то поймала, побежала относить, и Таня осталась одна. Ну не могла она подойти к птичкам незаметно. Она боялась их, они боялись её. Они чуяли её издали, орали благим матом и удирали со всех ног.

— Держи, Танька! — Откуда-то из темноты выскочила Томка и сунула ей сразу четыре курицы — по две в каждую руку.

Ничего себе! Тяжело-то как! Таня даже присела. И тут же огромная белая цыпа из тех, что она держала за ноги, выгнула шею, подняла башку и больно клюнула в руку.

— Ах ты, поганка!

Таня выпрямилась, хорошенько встряхнула куриц, как учили. Три из них послушно прикрыли глаза полупрозрачными веками и безвольно свесили головы, бороздя гребешками по полу. Но та, наглючая, всё клевала и клевала. А потом как-то сумела высвободить ноги, вырвалась, захлопала крыльями, побежала, задрав хвост и сея панику среди товарок. Ух, как они все заорали! Кинулись в сторону, словно белая волна откатилась. От мощного гвалта пробудилась и поднялась во всю стену гигантская чёрная тварь. Она подпрыгивала, махала крыльями и росла в размерах. Таня замерла на месте и стояла, боясь пошевельнуться. Она чуть не напустила в штаны, так испугалась.

Внезапно в руках задёргались куриные лапы с грязными когтями. Девочка очнулась, увидела, что всё ещё крепко держит за ноги трёх куриц, и поплелась к электрокару. Она поняла, что чёрная тварь на стене — это всего лишь тень сбежавшей дурищи, которая оказалась между стеной и скудным светом из галереи. Больше никого ловить Таня даже не пыталась. Ей стало стыдно за свой детский испуг, но страх был сильнее стыда. К тому же саднила поклёванная рука. Таня послонялась немного по галерее, заглянула в корпус, куда перевозили птицу из второго, и выбралась на улицу. Было тихо. Луна завалилась спать, укрывшись с головой одеялами облаков.

На проходной дежурила Томкина мать, тётя Нина. Увидев Таню, она сильно удивилась.

— А что ты одна? Да так рано… Ваши ещё во втором корпусе. А где Тома?

— Тома осталась куриц ловить. Со всеми. А я не могу. Живот заболел, — соврала она и проскользнула через турникет.

По Бродвею Таня бежала бегом, от фонаря к фонарю. Казалось, что за ней летела, кралась, то уменьшаясь, то увеличиваясь в размерах, крылатая чёрная тень.



На лавочке около подъезда кто-то сидел. Таня замедлила шаги. Парень поднялся, она узнала Карпушкина. Сёгу не взяли на фабрику из-за неблагонадёжности. Он ведь вообще был какой-то неправильный, неудобный.

Мог быстрее всех решить контрольную по математике и балдеть до конца урока, мешая другим ребятам, но исхитрялся получить двойку и спровоцировать нудные нотации шепелявого математика, позабыв сдать тетрадку. Сёга доводил классную, ботаничку Веру Павловну, до белого каления. То стрельнет из рогатки в чучело вороны, то вставит окурок в пасть человеческому скелету. Разве можно такому хулигану доверить ответственные ночные работы на фабрике?

Все другие мальчишки в классе были ещё маленькие, играли в войнушку, и до девчонок им было, как от Степной до Берлина. А Сёга…

В школе он не давал Тане проходу. Дёргал за волосы. Подкладывал в портфель дохлых мышей и живых тараканов. Наянный мальчик, говорила бабушка. Да что с него взять, безотцовщина. У матери, кроме него, ещё четверо, сусликов едят… Как можно есть сусликов? Да вот так, у Карпушкиных дома их варят в большой кастрюле и едят.

Таня ненавидела Карпушкина. Что он тут делает среди ночи?

Сёга преградил путь.

— Ну что, испугалась?

— Тебя, что ли? Много чести! — храбро ответила Таня.

— Да не меня. А куриц на фабрике. Эх ты, Сусля! Такая большая девочка — куриц боится!

— А ты откуда знаешь?

— Я знаю про тебя всё, — сказал Сёга и протянул руку, дотронулся до косички. — Моя ты редкозубенькая!

Как же надоели его приставания!

С «редкозубенькой» Таня не спорила. Что есть, то есть. Вернее, нету. У Тани почему-то выросло всего два верхних резца вместо четырёх положенных. Они были широкие, как лопаты, а между ними щель такая, что пролезала спичка. По бокам от лопат — тоже на расстоянии — росли остренькие клычки. Таня ужасно стеснялась, поэтому отвечала у доски, прикрывая рот ладошкой, и почти никогда не смеялась.

Но вот с «Суслей» она мириться не собиралась, и местоимение «моя» ей решительно не подходило.

Таня отшатнулась, выдернула косичку и закричала:

— И вовсе я не твоя! И никакая не Сусля! Отстань от меня! И не бегай за мной. Слышишь, никогда, никогда я не буду твоей!

Сёга засмеялся и перестал ловить косу, но взял за руку.

— Сусленька ранена, — сказал он и подул на то место, куда клевала курица.

— Сам дурак, отпусти! — Таня вырвала руку и побежала к подъезду.

— Всё равно моей будешь! Не сейчас, так потом, — сказал Сёга.

Таня не слушала. Она юркнула в подъезд и побежала по лестнице. Бабушка перевязала руку и напоила чаем с душничкой — от мороку. Таня долго вертелась в кровати, а когда уснула, видела во сне то тёмную тень на стене, то большую белую курицу, клюющую её прямо в нос.

Через день мама сказала, что получила за дочку шесть копеек.

* * *

Птицефабрика «Степная» разрасталась. Танину маму повысили в должности, и теперь она работала главным зоотехником. Может, это было хорошо, но не для Тани, потому что она почти совсем перестала видеть маму. К столетию со дня рождения Ленина маме надо было запускать новые корпуса, она уходила на работу рано утром, а возвращалась поздно, когда Таня уже спала. К знаменательной дате в деревне построили ещё две двухэтажки со всеми удобствами, открыли клуб.

В двухэтажки переселялись жильцы из старых деревенских домишек и приезжали новенькие.

В конце зимы Таня и Томка наблюдали, как из грузовика выгружали вещи какие-то люди с непривычно тёмными лицами. Худая закутанная в чёрный платок тётка принимала узлы, которые ей скидывал из кузова дядька в сером пальто, и передавала чернявому пацану. А тот относил в дом.

— Привет, девчонки. Я Симайон. А вас как зовут?

— Эй, потом будешь базарить, работай давай! — прикрикнул дядька. — А вы, красавицы, проходите мимо, нечего тут глазеть!

Тётка в платке опустила голову и выронила узел, тот упал в снег. Мужик из кузова вприщурку смотрел на девчонок, от пронзительного взгляда чёрных глаз стало неуютно.

— Пойдём отсюда, — сказала Таня, и они побежали.

А когда оглянулись, женщина стояла на коленях, припав лицом к узлу на снегу. Как будто молилась или просила у дядьки прощение.

— Странные они какие-то, — сказала Таня.

— А этот Семён ничего так, симпотный!

— Ага. Наверное, в седьмом учится.

* * *

Весной, когда отгремел всесоюзный юбилей и отшумели майские праздники, сошёл снег. Воздух звенел предвкушением чего-то необыкновенного, хотелось бегать и взлягивать ногами, как телята на площади перед клубом.

Девчонки собрались ехать на великах за кандыками. Весело шуршали по бетонке шины. В сосенках чирикали птички. Около птицефабрики девочки свернули налево, проехали немного по шоссе и съехали на гравийку, которая мимо холмистых полей вела к берёзовой роще. Деревья были почти голые, из коричневых почек только ещё начинали проклёвываться крохотные сморщенные листики. Из влажной земли, раздвинув сухие стебли прошлогодней травы, вылезли тоненькие стебли с яркими сиреневыми венчиками вокруг мохнатых жёлтых тычинок. Кандыки убегали из рощи и покрывали лиловым ковром горбатую поляну.

Потянуло дымом. На соседнем холме горел костёр. Вокруг него суетились знакомые пацаны. Карпушкин, его дружок Чипа и Сёмка Харманов. Новенький был старше на два года, но учился в шестом и почему-то любил возиться с пятиклашками.

— Что они делают?

— Давай посмотрим.

Девочки спустились в лог. Внизу ещё лежал жухлый сугроб, истекал под лучами солнца тонкими ручьями, сбегающими в небольшое болотце. По щиколотку в воде девочки перебрались на другую сторону и поднялись на взгорок.

Грязный мокрый Сёга сидел на корточках около круглой дырки в земле.

— Чё, цветочки собираете? А мы сусликов выливаем, — сказал он.

— О! Вон ещё один побежал! — Чипа показал пальцем на бегущего по склону серого зверька.

— Запоминайте, пацаны, куда он нырнёт!

— Как это — выливаете? — спросила Таня, провожая глазами улепётывающего суслика.

Тот отбежал на безопасное расстояние, привстал столбиком, коротко свистнул и юркнул под землю. Как будто и не было.

— А вот так.

Сёга взял у Чипы ведро и начал лить воду прямо в норку. Харманов подтащил из лога ещё ведро мутной воды из ручья. Сёга отложил пустое ведро и, взяв палку, изготовился. Вскоре из норы выскочил мокрый худющий суслик. Сёга быстро стукнул его по голове палкой, тот дёрнулся и замер. На маленькой мордочке с торчащими зубками застыло выражение ужаса. Тане стало нехорошо. Только что зверёк бегал по полянке и радовался весне и жизни — и вот уже скалился острыми зубками, совершенно мёртвый.

— Зачем вы это делаете?! — вскрикнула Таня.

— Не видишь, шкурки сдираем?

Сёга быстро нанёс надрезы на шее и крошечных лапках и ловко, словно перчатку с руки, сдёрнул шкурку с розоватого тельца. Таня смотрела на процедуру со смешанным чувством любопытства, брезгливости, непонятного страха и обречённости.

— А зачем они вам? — деловито спросила Томка, поддев носком сапога кучку начавших уже подсыхать серых шкурок. — Ого, штук пятнадцать.

— Как зачем? Сдадим. За каждую платят четырнадцать копеек. Вот и считай!

— Кто платит? — Таня очнулась. — Кому нужны такие маленькие шкурки, кроме самих сусликов?

— Заготовителям. Да ты не волнуйся. Они же вредные.

— Заготовители?

— Балда! Суслики вредные. Колоски грызут, посевы уничтожают.

Это Таня знала и без сопливых. Но почему, почему так забилось её сердце?

— Ха! Сусля сусликов пожалела! — захохотал Сёга.

Пацаны подхватили:

— Сусле жалко суслю!

— Сусля суслю пожалела, даже кушать захотела!

— Может, покушаете с нами, шашлык-машлык к вашим услугам!

— Может, её саму поджарить на костре?!

Сёга подбежал, схватил Таню за руки и потащил. Харман бросился помогать, ухватился за ноги. Таня отчаянно извивалась и брыкалась. Семёну несколько раз прилетело грязным ботинком по хитренькой ухмыляющейся морде. Томка пыталась спасти подругу, но её тоже схватили. Пацаны завязали девчонкам глаза их же косынками, а самих прикрутили к стволам деревьев откуда-то взявшимися верёвками.

— Вот сейчас сделаем костёр побольше, насадим их на вертел и зажарим!

— Ух, у этих овец мяса-то побольше будет, чем у ваших сусликов! — сказал Харманов.

И если до этой фразы Таня ещё надеялась, что всё это шутка, сейчас пацаны поиграют в разбойников и отпустят, то после слов Хармана она испугалась по-настоящему. Что-то в его голосе было такое…

Пацаны хохотали. Пахло дымком и жареным мясом. А Таня рвалась из верёвок и кричала:

— Отпустите немедленно! Сволочи!

— А ещё одноклассники, — взывала к совести Томка.

— Харман, Сёмка, ну ты-то не будь сволочью, как Сёга. Ты же постарше, взрослый почти!

Последнее Танино обращение возымело прямо противоположное действие.

— А может, мы их того… вздрючим? — тихо-тихо спросил Харман, последнее слово Таня не расслышала. Бить, что ли собрались? А может, вообще — убить?

— В смысле? — в голосе Сёги, кажется, удивление.

— В прямом. Как все мужики баб дрючат.

— Ты чё, Харман, с дуба рухнул!

— Сношаться, что ли? — уточнил Чипа.

— Можно и так сказать, — подтвердил Семён. — А чё, сломаем им целки, а, пацаны?

— Нет, а чё, попробовать можно, — поддакнул Чипа, имеющий очень смутное представление о предмете разговора. — Давай, Сёг, попробуем, а?!

— Нет, ну не так же, не насильно… Мы же не фашисты… Они же наши… я с ними с первого класса.

— Вы чё, зассали? Сдристнули? У вас этого ни разу не было, да? Мальчики — сосунки сопливые!

Харманов подбежал к Тане и, не развязав ей глаза и руки, попытался стянуть с неё штаны. Таня закричала, заметалась в панике. Верёвка держала крепко. К страху прибавился стыд и сделал его ещё страшнее.

— А ну, отойди от неё! Слышь, придурок, тебе говорю, отойди от неё! — заорал Сёга.

Послышалась возня, пыхтение.

— Ой, мамочки! Что с нами будет? — завыла Томка.

— Нет, если она тебе самому нравится, ладно, пожалуйста! Мне и эта сойдёт! — примирительно сказал Семён.

Томка заверещала, словно резаная.

— Эту тоже не трожь! — крикнул Сёга, и в тот же миг с глаз Тани упала повязка.

Сёга врезал Харману так, что тот отлетел кубарем, покатился под горку. Освободив девчонок, Сёга виновато сказал:

— Ладно, девчата, забудем. Простите, хотели пошутить, но…

— Шутка зашла далеко, да, Серёг? — поддакнул Чипа.

— Сволочи вы! А ещё одноклассники! — крикнула Таня и заплакала.

— Да, — растерянно сказал Сёга. — Нехорошо получилось. Ну, сказал же, прости, Сусля! Дурак был. А где этот, герой-любовник? — Сёга оглянулся.

Мокрый, обрызганный грязью Харман сидел на корточках у костра и как ни в чём не бывало поворачивал к огню воткнутые в землю прутики с наколотыми на них маленькими тушками. Запах жареного мяса стал нестерпимым.

Таня так до конца и не поняла, что это было — такая глупая игра или Харманов на самом деле подбивал пацанов на что-то стыдное, взрослое?



Таня сунула букетик кандыков бабушке и прошла в ванную, долго стояла под душем. Потом легла на кровать.

— Что с тобой, деточка? — забеспокоилась бабушка. — Иди поешь, потом спать ложись.

— Не хочу, бабушка. Живот чего-то болит.

— Ты же не ела ничего, вот и болит.

— Ела. Пацаны сусликов жарили, дали попробовать.

— О господи! — Бабушка перекрестилась.

— Сёга сказал, если съешь сердце суслика, станешь храброй и сильной…

— Совсем девка от рук отбилась. Я ей пирожки пеку, а она всякую погань ест.

— Отстань, баушка, не до тебя. — Таня свернулась калачиком.

— А может, у тебя это… на белье? — подозрительно спросила бабушка. — Сколько тебе лет?

— Ты что, забыла — одиннадцать уже. На белье — что?

— Как что — кровь.

— Откуда кровь, баб? Я же не порезалась, и курицы больше не клевали.

— Оттуль, споднизу. У всех девочек, когда они становятся девушками, кровь течёт. Неужели тебе мама не говорила? — Бабушка расстроилась оттого, что ей, старой и глупой старухе, приходится вместо матери раскрывать Тане сокровенные женские тайны.

* * *

Девочки возвращались из школы. Таня никак не насмеливалась рассказать подруге то, что она узнала вчера от бабушки. Слишком уж это было невероятно. Она подбирала и всё никак не могла подобрать слова.

Дошли до Томкиного подъезда. И тут вышел отец Сёмки Харманова. Он стоял в сером длинном пальто и улыбался.

— Здравствуйте, девочки!

— Здравствуйте, дядя!

— Ух, какие вы вежливые и хорошие девочки! Симайон мне рассказал, что вы вчера сусликов ловили. А хотите, я вам настоящего суслика покажу?

Таня похолодела. Не нравился, ох не нравился ей этот дядька с такими чёрными, словно дырки, глазами.

— А где у вас суслик? — заинтересованно спросила Томка.

— Да вон там, в подвале.

— Разве суслики живут в подвале? Суслики живут в степи, на холмах. — Таня дёрнула Томку за рукав и вежливо добавила: — Нет, мы не пойдём с вами в подвал смотреть вашего суслика. Вот если бы у вас жил там бегемот…

— Ну… бегемот тоже… живёт, — сказал Харманов и шагнул ближе.

— Врать нехорошо, дяденька. А ещё взрослый!

— Ну, Таня не хочет смотреть, и ладно, а ты, Томочка, хочешь. Я же вижу по твоим глазам, что ты хочешь посмотреть суслика.

Полы его серого пальто как-то странно зашевелились, готовые распахнуться и превратиться в большие крылья, которые вот-вот закроют небо. На горбатом, похожем на клюв носу шевельнулась чёрная волосинка.

Танин испуг передался и Томке.

— Нет, одна, без Тани, я не пойду, — сказала она.

— Жаль, что тебе нужна нянька… а с виду большая девочка…

— Бежим! — сказала Таня, хватая подругу за руку.

И они убежали. Сначала оказались на площади перед клубом, обежали вокруг клумбы, вспугнув бело-рыжего телёнка, заскочили в магазин. Стояли там, выглядывая в окно, пока на них не прикрикнула продавщица. Выйдя из магазина, оглянулись. Улицы была пуста. Даже телёнка у клумбы не было.

— Представляешь, бабушка говорит, что у всех девочек, когда они вырастут, начинает идти кровь, — сказала Таня.

— Ну и что? — равнодушно пожала плечами Томка. — У меня давно идут.

— Кто идёт?

— Да не кто, а что. Месячные. Это называется — месячные, потому что идут раз в месяц.

— И ты мне ничего не говорила?

— А чего об этом трепаться? Мама сказала, что раз пошли, значит, у меня может родиться ребёнок.

— Какой ребёнок? — Таня никак не могла связать в голове эти сведения.

— Обыкновенный. Ты хочешь ребёнка?

— Я? — Таня даже остановилась.

— А я хочу, — неожиданно сказала Томка. — Маленького такого, пупсика. С толстенькими ручками и ножками, словно перевязанными нитками, как у нашей соседки Гали.

— Так она же взрослая, эта Галя.

— И что? Я тоже взрослая, — гордо сказала Томка и с превосходством взглянула на Таню.

* * *

Томкиной мечте о ребёнке сбыться было не суждено.

Через несколько дней поздно вечером постучала Томкина мать, тётя Нина.

— Тома не у вас? — спросила она как-то вяло, без надежды, словно предчувствовала самое страшное.

— Что случилось? — спросила бабушка. — На тебе лица нет.

— Не вернулась из школы, — сказала тётя Нина.

Бабушка разбудила Таню.

— Таня, вы же дружите с Томочкой. Ты не видела, куда она пошла после школы?

— Нет. Мы расстались у вашего дома, Томка зашла в подъезд, а я пошла дальше.

— Вот что мне теперь делать? — тётя Нина бессильно рухнула на стул, который ей придвинула бабушка.

— Звони в милицию! — решительно сказала она.

Томку нашли на другой день в подвале одной из двухэтажек. Какие-то звери несколько часов подряд насиловали и терзали пятиклассницу, привязанную к трубе. Соседи ничего не видели и не слышали. Милиция перетряхнула всю деревню, опросила и старых, и малых. Таня рассказала милиционерам о том, как накануне дядя Харманов приглашал подружек в подвал посмотреть суслика. Харманова забрали.

До летних каникул оставалась неделя. Пятиклашки притихли и почти не гуляли по улице, несмотря на умопомрачительные запахи весны. С Симайоном Хармановым не разговаривали и обходили стороной. Так он и бродил, нахохлившись, как выпавший из гнезда воронёнок.

На родительское собрание по случаю окончания учебного года были приглашены и дети. Классуха Вера Павловна нудно рассказывала об итогах года. Против обыкновения никто не галдел. Одноклассники сидели молча и жались к родителям. Таня почувствовала на себе чей-то взгляд, оглянулась. Чёрными дырками вместо глаз на неё в упор смотрела невзрачная серая тётка, укутанная до глаз платком. Тане стало нехорошо.

Через несколько дней отца Харманова выпустили за недоказанностью. Он быстро шёл с автобусной остановки, его тёмное лицо ничего не выражало, а полы серого пальто — это в жару-то! — трепыхались, взлетая и опадая.

* * *

Таня медленно тянула сквозь зубы тёплое молоко с содой и мёдом. Она умудрилась где-то подхватить простуду в конце мая.

— Пей, а то так и будешь кыхать. Ну что ты суслишь? — ворчала бабушка.

Таня вздрогнула, молоко выплеснулось из чашки и растеклось по зелёной клеёнке причудливой лужицей.

— Ну, ба…

— Ох ты, горе моё луковое!

Бабушка всегда говорила смешные деревенские словечки. Простые и вкусные, они Тане нравились, хотя и были пережитком древности. Но сейчас это «суслишь» встревожило, потому что напомнило о том, кто дал ей эту обидную кличку.



Зазвенело оконное стекло. Кто-то бросил камушек. Таня выглянула. Под окном стоял Карпушкин. Таня удивилась: только про него подумала, а он тут как тут. Она высунулась в форточку.

— Чего тебе?

— Выходи, Сусля. Прошвырнёмся по Броду.

— Вот ещё!

— Выходи, Тань, поговорить надо.

— Кофту надень! — крикнула вдогонку бабушка.



Они шли по Бродвею. Как большие, подумала Таня и хихикнула про себя. Изредка их обгоняли велосипедисты. На сосновых ветках зеленели отросшие кончики. Сёга был не похож на себя, какой-то пришибленный.

— Ну, и что ты хотел мне сказать?

— Ты раньше всегда с Томкой ходила… а теперь… когда Томка… когда её нет… ты это…

— Ну, чего ты мямлишь, Сёга?

— Давай ходить вместе, Сусля!

Таня фыркнула.

— Вот ещё! Зачем нам ходить вместе?

— Для безопасности.

— Чё, боишься один? — Таня засмеялась, прикрывая ладошкой свои некрасивые зубы.

— Да. Боюсь. Только не за себя, а за тебя боюсь.

— А чего тебе за меня бояться?

— Помнишь, как Харманов на тебя смотрел? Кажется, что в покое тебя не оставит.

— Да чё он мне сделает, твой Харманов?

— То же, что и с Томкой.

— Ты думаешь, это он?

— Да. Только доказательств у меня нет. Ну так чё, Сусля, будешь со мной ходить?

— Вот ещё! И не подумаю! Ты будешь меня обзывать и за волосы дёргать, а я с тобой ходить?

— Да не буду я. Правда, Сусля, не буду.

— Вот видишь, снова Сусля. Да пошёл ты! — Таня развернулась и побежала к дому.

— Ну и дура! — крикнул вслед Сёга.

И тут же пожалел о том, что не сумел сдержаться. Надо будет последить за Харманчиком. Не дай бог, он к Сусле, то есть к Таньке полезет. Он же второгодник. Ему, наверное, уже лет тринадцать. Или даже четырнадцать.

Таня бежала домой, и сердечко её радостно билось. Сёга за неё волнуется. Но почему он думает, что Томку убил дядька Харманов? Его же отпустили, значит, он не виноват.

* * *

Томкина смерть как будто открыла дорогу для последующих жутких событий, которые сотрясали Степную почти всё лето.

В лесополосе, между подросших сосенок третьеклашки нашли мертвяка. Раздробленный череп. Каша вместо лица. Ходили смотреть всей деревней. Но опознать смогли только новенькие Хармановы. Это был их Симайон.

Не успели его похоронить, как в семье электрика Харманова снова горе — повесилась его неприметная, как тень, жена Лала.

Люди гудели, не зная, что и думать. Конечно, в деревне Степной, как и везде, время от времени умирали люди. Одни от старости, другие от болезни. Бывали и несчастные случаи. Но чтобы за один месяц сразу два трупа подростков — такого не бывало. А чтобы покончить свою жизнь самоубийством — это вообще для степновцев было неслыханным.

Пока не приехала милиция, все ходили смотреть на удавленницу.

Таня тоже хотела пойти. Но бабушка не пускала. Таня плакала и кричала, что ей надо, просто необходимо на это посмотреть. И бабушка, которая боялась отпускать Таню одну, пошла с ней.

Лала лежала на полу с обрывком верёвки на шее.

— Господи Иисусе, спаси и сохрани! — пробормотала бабушка. — А почему на полу? Хоть бы на диван положил.

Чёрный, как грач, Харманов сидел на стуле и раскачивался маятником. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Не поднимая головы, ответил:

— Участковый не велел трогать. Сказал, до приезда милиции из города пусть так лежит.

Таня не могла отвести глаз от обрывка верёвки, который свисал с потолка. Где-то она уже видела эту заляпанную грязью верёвку. И даже знает, какова она на ощупь.

Таня посмотрела на покойницу. Худенькое тело в чёрных одеждах, по-птичьи отвёрнутая в сторону маленькая головка с гладкими волосами и остреньким серым носом. В широко открытом рту не вмещался язык. Казалось, птица глотала мясо, но подавилась слишком большим куском.

— Пойдём, внучка, — позвала бабушка.

Харманов поднял голову и уставился на Таню чёрными дырами глаз.

В подъезде и на улице толпились люди. Бабки на скамейке подвинулись:

— Садись, посиди, Григорьевна.

Бабушка присела на скамейку. Таня осталась послушать, что говорят. А говорили разное.

— Отмучилась.

— Странная она была. Не поговорит ни с кем, не поздоровается. Кивнёт своей птичьей головкой, и всё.

— Да у них вся семейка странная.

— И сынок, царство ему небесное, и мужик.

— Откуда они к нам приехали?

— Да кто его знает…

— Из города вроде.

— Немая она была, что ли? Кто-нибудь слышал, как она говорит?

— Нет, молчком всё, молчком.

— Плакала только и выла, когда муж на работу уйдёт. При нём-то боялась.

— Бил её, что ли?

— Ага.

— Одна отрада, сынок был. А как не стало его, вот руки на себя и наложила.

— Не захотела с этим извергом жить.

— Теперь один остался.

— А я слышала, что и не сын он ей вовсе, Семён-то.

— А хто?

— Пасынок. Он и не похож на её был.

— Ага. Скажи ещё, что оне её на пару со старым Хармановым пользовали.

— А что, и скажу. Вот и у тебя такое подозрение возникло. Не на пустом же месте?

— Ох, грех-то какой!

Бабушка поднялась со скамейки.

— Хватит болтать языками, бабы. Негоже так о мёртвых…

— И то правда. Свят-свят…

* * *

Таня долго не могла уснуть. Закроет глаза — начинает мерещиться большая мёртвая птица. Она лежит на полу, медленно поворачивает голову, нацеливает острый серый клюв прямо в Таню и клюёт, клюёт… прямо в нос, в лицо, норовит выклевать глаза. Хочет, чтобы и у Тани были такие же чёрные дырки, как у Харманова.

— Не надо, Лала… — бредит Таня, и бабушка поит её чаем с травками — от морока.

— Вот, говорила тебе, не надо было удавленницу смотреть.

— Бабушка, расскажи мне про птиц.

— Да что рассказывать-то. Сто раз тебе рассказывала.

— Ну, ба!..

— Ладно, слушай! Жили-были на земле чиреклы, это такие птицы навроде ворон, только больше, и суслики. Тоже покрупнее теперешних. И были они родственниками, жили мирно, помогали друг дружке. Чиреклы вили гнёзда прямо на земле, и суслики не умели ещё рыть норы, тут же в траве жили. А потом вдруг случился голод. Мор. И косил всех одинаково, и сусликов, и птиц. Одна большая чирекла схватила суслика и понесла в гнездо, чтобы накормить своих птенцов. Но суслик не хотел становиться чьей-то едой и схитрил. Притворился мёртвым, а когда очутился в гнезде, загрыз маленьких птенчиков.

— За это чирекла сожрала его, да, ба?

— Да. И стали они злейшими врагами, суслики и чиреклы. И началась между ними война. Суслики воровали у них яйца, а чиреклы кормили суслятиной своих деток. Однажды оглянулись — осталась на земле всего одна пара птиц и суслик с суслихой. И договорились они больше не враждовать, заключили мир. Только непрочный он. Не доверяют друг дружке. Чиреклы убрались повыше на деревья, а суслики стали рыть норы и прятать детёнышей глубоко под землёй… Э, да ты спишь, деточка! Ну, спи, спи, спокойной ночи, ясонька моя!

* * *

Харманова не забрали. Да и за что? Ведь Лала лишила себя жизни сама. Он снова отвёл от себя все подозрения. Но ходил по деревне мрачный, чёрный и почему-то, несмотря на жару, не снимал серое пальто.

Если не Харманов, то кто? Кто убивает степновских детей? Над деревней словно туча нависла. Люди стали подозрительными. Придавило ощущение, что приближается что-то ужасное, неизбежное, чего они не в силах предотвратить или изменить. Родители боялись отпускать ребятишек на улицу и даже в магазин за хлебом. Взрослые уходили на работу и строго-настрого наказывали детям сидеть дома. А как усидишь, если начались каникулы, наступил июнь и стояли такие пригожие деньки…

Взрослые посовещались и решили, что будут отпускать ребят вечером на большую поляну за старой школой. В лес, за околицу и даже прошвырнуться по Броду — ни-ни. Только на поляне, все вместе, и под присмотром одного из родителей, которые дежурили по очереди.

На поляне каждый вечер собирались ребятишки от шести до шестнадцати лет, играли в ремешки, горелки, третий лишний. Бегали как угорелые, уворачивались от жгучих ударов ремня, хохотали и радовались лету, детству и просто жизни.

Сёга отозвал Таню в сторонку. Они присели на крыльце старой школы.

— Ты хоть понимаешь, что происходит? — спросил Сёга.

— А что происходит?

— Всё началось, когда в деревню приехали Хармановы.

— И что?

— Как что? Они птицы. Чиреклы. А мы суслики. В Степной всегда жили суслики. Это наши холмы, наша степь.

— Бред какой! Ты как хочешь, а я не суслик, сто раз тебе говорила, я никакая не Сусля!

— Да нет, не бред, спроси у свой бабки… Она знает.

— Да, она мне рассказывала про птиц, — вспомнила Таня. — Но я думала, это сказка. Или вообще приснилось…

— Это не сказка, Танька. Мы суслики, а Хармановы — птицы. Чёрные хищники. Хуже ворон. Они первые начали. Приехали сюда и убили Томку. Надо было уравновесить, дать отпор, а то они истребили бы всю деревню.

— Сёга! Я поняла! — Таня зажала ладошкой рот и смотрела на Карпушкина испуганными глазищами. — Я поняла. Это ты? Ты… убил Сёмку?

— Да. Око за око.

— Но тогда скажи, чем ты лучше их? Такой же убийца! — закричала Таня.

— Тише! Ты не понимаешь. Это не мы к ним, это они пришли на нашу землю, приехали в нашу деревню… Томка, Симайон — счёт один-один. На этом должны были остановиться, но эта чёрная Лала… Она снова нарушила равновесие.

— Так она же сама вроде…

— Ну, во-первых, мы не знаем наверняка, сама или нет. А во-вторых, потеря снова с ихней стороны.

— И что теперь?

— А то, что мы потеряли одну Томку, а они двоих. Теперь снова наша очередь. Они снова готовятся убить кого-то из наших.

Таня молчала, не зная, что говорить. В это невозможно поверить. Похоже, Карпушкин сошёл с ума.

— Я очень боюсь за тебя, Таня, Сусля ты моя ненаглядная. Короче, спрячься, закопайся в норку, чтобы чиреклы тебя не сумели найти. Ладно, пойдём, вон уже коровы идут.



Но Сёга ошибался. Следующей оказалась вовсе не Таня.

Играли обычно до прихода деревенского стада. Пастух пригонял его сюда же, к поляне. Встретив коров, ребята расходились — провожали своих до стайки. Мелкие после этого отправлялись по домам, а ребятня постарше возвращалась. С приходом темноты дежурный родитель отправлял всех спать.

Тане встречать никого не надо: у них коровы не было. А многодетные Карпушкины держали корову, тёлку и телёнка. Сёга встретил свой гурт и погнал прутиком. Какое-то время шли вместе, потом Сёга спросил:

— Выйдешь?

— Не знаю, если бабушка отпустит.

— Выходи, Тань, — сказал он и повернул в проулок.

А потом Сёгу Карпушкина убило током. Вот так просто, при всех. Вернулся на поляну и поднял с земли провод. Как он упал со столба, никто не видел. А может, специально кто-то оборвал? Но как колотило Карпушкина, видели многие. Его тело выгибалось дугой, ноги и руки неестественно выворачивало, кожа на лице посинела. Вокруг рассыпались искры, по земле разбегались молнии. Никто не решался подойти. Побежали за электриком Хармановым и, как назло, долго не могли найти. Пока разыскали, пока он повернул рубильник, пока освободил провод, для Сёги всё уже кончилось. «С чего бы у электрика так дрожали руки?» — подумала Таня, с подозрением наблюдая за Хармановым.

* * *

Целую неделю Таня пролежала дома с высокой температурой. Металась в жару, бредила. Целую неделю не отходила от неё бабушка. Даже мама отпросилась с работы и пробыла с Таней целых два дня. Но потом её снова вызвали на птицефабрику. Там же непрерывный процесс. Невозможно нарушить график или пропустить какой-нибудь из этапов цикла.

Но всё когда-то кончается. Девочка выздоровела и вышла на улицу. Зажмурилась от солнца и чуть не задохнулась от ветра. Он дул с фабрики. Сидела тихонько на лавочке и ждала бабушку. Бабушка велела никуда не уходить, а сама пошла в магазин, там привезли свежий хлеб.

Таня не заметила, как прямо перед ней выросла фигура человека в сером пальто.

— Ну что, девочка, пойдёшь со мной смотреть суслика?

— Нет у вас никакого суслика, дядя. — Таня посмотрела ему в лицо и чуть не провалилась в чёрные дыры вместо глаз.

— Пойдём, пойдём, — настойчиво звал электрик. — Ты же понимаешь, что теперь твоя очередь…

И Таня пошла за ним как под гипнозом, словно телок за горбушкой хлеба.

В подвале было темно, но Харманов вкрутил лампочку под потолком.

Засунув руки в карманы, начал приближаться. На горбатом, похожем на клюв носу повисла капелька влаги. Фигура Харманова росла, отбрасывая на стены большую причудливую тень. Полы пальто начали медленно разъезжаться, у тени на стене тоже отрастали крылья. Она подпрыгивала и росла в размерах.

Под пальто у него не было одежды. Только стоял в чёрных зарослях столбиком маленький робкий зверёк.

— Вот он, мой суслик, — прорычал электрик.

— Да что вы понимаете в сусликах, дядя? — Таня улыбнулась, по привычке прикрывая рот ладошкой.

А когда её отняла, обнажились два ровных крепких резца вместо четырёх положенных, а по бокам — через расстояние — треугольные клычки. Очень острые.

Когда Таня подпрыгнула и вонзила их в шею дядьки Хармана, он сперва дёрнулся. Таня знала, что разжимать зубы ни в коем случае нельзя. Она и не собиралась. Дядька махал руками, пытаясь оторвать от себя зверёныша, который вдруг проснулся в этой милой девчушке. Её острые коготки безжалостно терзали волосатую грудь, а клыки всё глубже вгрызались в горло жертвы. Кровь, горячая и густая, толчками выходила из электрика и наполняла девочку совершенно новыми ощущениями. Она жадно глотала её, понимая, что теперь всё пойдёт по-другому.

Старый ворон отчаянно хлопал крыльями и пытался вывернуться, вырваться. Однако с каждой каплей потерянной крови он слабел и уже не мог сопротивляться молодой сильной самке извечных своих врагов. Вскоре его отгрызенная голова покатилась по грязному полу подвала. Следом, как куль с картошкой, повалилось тело. Скрюченные пальцы заскоблили пол, оставляя в пыли светлые борозды. Крыльями смертельно раненной птицы вскинулись в агонии полы серого пальто. И всё замерло. Приходя в себя, Таня немного постояла, потом, преодолевая брезгливость, пошевелила голову мертвеца ногой. Черные дыры глаз заволокло чем-то белым.

— Тьфу! — Таня сплюнула, будто поставила точку в этой истории, отряхнула с платья рубиновые капли и вышла на свет.



Она сидела на лавочке и улыбалась солнышку и бабушке. Старушка семенила от магазина, торопилась, боясь, как бы чего не произошло в её отсутствие.

— Всё в порядке, ба! — крикнула издали Таня.

— Уф, слава Богу! — Бабушка присела рядом на лавочку.

Посидели. Бабушка отчего-то заёрзала и подозрительно посмотрела на внучку.

— В самом деле, ничего не случилось, пока меня не было?

— Кто-то загрыз электрика… А так ничего.

— Шуткуешь? Это хорошо…

Но Таня не шутила. Просто не хотела расстраивать бабушку.

1 комментарий в “Татьяна Юрина. Сусля

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s