Радий Радутный. Самый важный вопрос

— Ну почему в самые торжественные моменты обязательно нужно работать? – капризно сказала женщина.

Ее челка была коротко стрижена, иначе непременно колыхнулась бы в привычном возмущенном движении. Очень знакомом движении. Отточенном до мелочей. Давно изученным до малейших тонкостей, до последнего миллиметра.

Но совершенно не надоевшием, а по-прежнему умиляющем.

Кроме того, тряхнуть головой мешал шлем.

Старый добрый колпак, причудливый гибрид металла и пластика, защитник и советчик, и трудно было определить, где кончается одна функция и где начинается плавно вытекающая из нее другая. Где шлем выступает в роли примитивной железяки, которая прикрывает лоб от грубого соприкосновения с запорами люка, где сам включает и проецирует на лобовое стекло дополненную реальность, а где уже тихими низкочастотными радиоволнами нашептывает прямо в мозг слова утешения – бессмысленые, но успокаивающие, будто колыбельная матери.

Настоящую колыбельную Еве пели около трех столетий назад, и женщина, которая это делала, уже давно умерла.

Точно так же, как умерли большинство ее сверстников, причем большинство следует понимать в очень буквальном смысле. Девяносто девять, запятая, девять, девять, девять… и еще длинный-длинный хвост девяток в конце. Почти все. Очень может быть, что остался только один-единственный.

Вот его-то встряхивание челки и умиляло. Все триста лет.

Разумеется, случались и ссоры. «Как же без них?» – триста лет назад сказали психологи, и конструкторы, почесав затылки, спроектировали не одну каюту, а две – по разным сторонам корабля. Не бортам – а именно сторонам, потому что бывает левый и правый борт, а вот нижнего и верхнего не бывает.

Поди, разбери, где сейчас низ, а где верх.

Искусственная гравитация услужливо меняла вектор при смене ориентации, при сворачивании в вертикальные коридоры, по устному приказу члена экипажа, по медицинским показателям, а также иногда просто так – скорее всего, в результате программного сбоя. Первые три десятка лет мужчина пытался обнаружить или хотя бы локализовать сбой, грязно ругался, даже однажды швырнул клавиатуру о стену, а затем, обнаружив – вдруг рассмеялся и не стал ничего менять.

Пусть будет. Хоть какое-то разнообразие.

Поэтому верха и низа на корабле не было. Было только лево и право, а также вперед и назад.

Огромный, расширяющийся со скоростью света, хвост возмущенного вакуума полностью исключал взгляд назад. Луч света, даже если вдруг и догнал корабль, по пути исказился бы и чудовищно искривился, сжался в тугую пружину и распрямился в непредсказуемом направлении. Любая информация, переданная с помощью светового луча, радиоволны или пучка колючих рентгеновских квантов, рассказала бы разве что о том, что происходит внутри хвоста. Это, конечно, тоже представляло бы некоторый интерес… лет триста полсотни назад. А на момент проектирования все, что творилось в хвосте, было предсказано, смоделировано и проверено экспериментально. Раз сто. Или больше.

Очень уж ответственной была миссия.

Вот и людей для нее подобрали таких же – очень ответственных. Очень спокойных. Даже в любви. Так, чтобы не было жгучих порывов страсти – приятных, безумных, сгорающих на протяжении медового месяца.

О таких пусть пишут поэты и прочие гуманитарии.

О, нет. Инженерная любовь – она не такая. Ее хватило на три сотни лет.

Пусть даже последняя близость имела место полгода назад. Пусть даже случались иногда ссоры, после который любящие супруги разбредались по каютам и не разговаривали друг с другом по несколько лет.

Ну и что? Куда нам спешить?

Впереди – триста лет, а потом неизвестно что, потому что обратного пути нет.

Собственно, путь-то есть… вот только в конце пути, наверное, уже ничего и нет. Уж, по крайней мере, никого – это точно.

Если бы там, позади, кто-то оставался, то за прошедшие три сотни здесь и три тысячи, три миллиона или три миллиарда там – кто-нибудь да придумал бы способ догнать, стыковаться, сообщить радостную новость и вернуть древних астронавтов назад. Для музея, например. Или для медицинских экспериментов. Или в качестве металлолома – речь о корабле, разумеется, хотя… по несколько килограммов всяких имплантов астронавты имели, а кто знает, до каких высот поднялись цены на серебро и палладий?

Там, в будущем, поднялись. Точнее, уже в прошлом. Потому что никто оттуда не прилетел, не догнал, привет не прислал и претензии на драгметаллы не предъявил.

Значит, работать имплантам и далее, плодить нанороботов, выпускать их в сосуды, ремонтировать нервную ткань и перегонять лишний кальций из тех мест, где ему не положено осаждаться в те, где положено.

А также регулировать уровень тестостерона и эстрогена, чтобы обоим хотелось – но оба сохраняли бы ясный ум и твердую память. Причем твердую – во всех смыслах, пусть даже имплантированную.

Не хватит естественной мягкой памяти на запланированную тысячу лет. Даже и на прожитые три сотни не хватило бы.

Некоторым даже и на одну-единственную девяностолетнюю жизнь не хватает.

Вот почему движение челки было знакомым до миллиметра.

Но от этого не меньше любимым – благо, импланты, отвечающие за эмоциональное состояние, тщательно регулировани _химкомпоненты любви.

— Разве это работа? – вроде бы рассеянно и невнимательно отмахнулся мужчина. – Сидим, контролируем. Вот если бы вручную…

Помогло.

— Я тебе дам – вручную! – мигом перестала капризничать женщина. – Сиди и контролируй.

— Вот я и сижу-контролирую, — послушно улыбнулся мужчина, но затем все же позволил себе маленькую, крохотную, совсем незначительную вольность – разумеется, предусмотренную программой полета.

Он включил музыку.

Разумеется, не по радио, и не наружу. Только внутри, только старые-добрые колебания воздуха, да и то негромко. Конечно, не блатняк, не рэп, не рок, не хип-хоп. Не эстраду. Даже не что-то народное. И вовсе не потому, что не было среди них ничего хорошего. Может, и было. Даже среди блатняка и хип-хопа.

Просто время – это очень жестокий фактор отбора. Очень, очень жестокий. Из любого музыкального поколения выживает два-три шедевра, да и то – живут они очень недолго. Захватив умы и сердца слушателей-ровесников, они считают себя бессмертными творениями гениев-композиторов, но проходит десять, двадцать, тридцать лет – и юное поколение уже переспрашивает:

— Моцарт? – Нет, не в курсе.

— Вагнер? – Первый раз слышал.

— Леннон? – Как же, знаю! Он революцию сделал. Вот только не помню, где.

— Меркюри? – Кажется, актер был такой… разве нет?

— Билан? – А кто это?

Единицы, жалкие единицы произведений живут сто лет, и речь не только о музыке.

— Вот в наше время… – мечтательно говорят старики, и вспоминает действительно что-то хорошее. А почему? А потому, что все остальное просто не вспоминают.

Но мужчина щелкнул тумблером, и в командной рубке зазвучало то, что прожило три сотни лет до старта, три сотни лет после старта, а если считать по независимому времени, по времени, оставшемуся там, на уже несуществующей, наверное, Земле – то и миллиарды лет.

Штраус. На прекрасном голубом Дунае.

Наверняка уже давным-давно пересохщем.

Удивительно подходила эта легкая, летящая, кружащаяся мелодия с чуть заметной грустинкой – удивительно соответствовала она и старту с орбиты, и самому полету сквозь бескрайнюю ночь Вселенной, и, наконец, моменту, ради которого все затевалось.

И виду, открывающемуся за панорамным окном, разумеется.

Пусть даже виртуальным. Как и тумблер, включающий музыку. Как и шлем. Как и рубка управления.

Пусть даже спрятана она в глубине корабля, в самом его сердце, потому что никакое стекло, никакой металл, никакая материя не смогли бы сдержать буйства разорванного, смятого вакуума за бортом.

Только поле. Только его генераторы… состоящие, разумеется, тоже из поля. Только чудовищный многослойный кокон из разных полей вокруг крохотного зернышка… состоящего из других полей. Крохотного на фоне Вселенной, конечно, но что поделаешь, если другого фона давно уже нет и вряд ли когда-нибудь будет?

Впрочем, нет. На этот раз фон был. Причем именно фон – потому что ни малейшего участия в процессе сближения он не принимал. Не хотел. Не мог. Не умел. Или какие там еще могут быть варианты?

В общем, не участвовал.

Так и летел – молча, безжизненно, безнадежно и неудержимо двигался на релятивистской скорости, релятивистически замедлял пограничный слой времени, сотрясал релятивистской массой ближайшие звезды.

Вот по этим сотрясениям его и предположили.

Полторы сотни лет разгона. Сотня лет торможения. Сорок пять лет лет поиска. Нашли.

Четыре года сближения. Год осмотра и изучения с безопасных дистанций – все более и более сокращающихся.

Сблизились.

Полгода зондирования с близкого расстояния и тыканий пальцем – пусть даже палец состоит тоже из комбинации различных полей.

Месяц высадок на различных участках объекта – кстати, ничего интересного, потому что всю информацию, которую можно было получить таким способом, оказалось возможным получить во время тыканья пальцем. Здесь, скорее, была попытка изучить реакцию объекта – а вот ее-то и не было.

Совсем.

И, вот, наконец…

Было ли это входом?

Возможно.

С таким же успехом это могло оказаться выходом. Или соплом двигательной установки – если предположить, что объект использует старый добрый реактивный принцип. Что, конечно же, чушь, бред и вообще за гранью возможного.

Как, собственно, и существование объекта.

Точно так же, как является чушью использование объектом химических, атомных, термоядерных, гравитационных двигателей; прямоточного двигателя Буссарда, приводу _Альбукерке, деформатора вакуума _, а также звездного паруса.

Точно так же, как и невозможным являлся материал корпуса – если, конечно, он являлся материалом.

Впрочем, полем он тоже не был.

Поэтому на кратком совещании было принято считать «это» входом, причем гостеприимно распахнутым для посетителей, а посетителей так же единогласно было принято считать приглашенными и желанными.

Легкая заминка возникла только в том, кому входить первым, а кому оставаться на корабле. Правила вежливости здесь определенно не подходили – пускать даму навстречу опасности они явно не рекомендовали. Правила безопасности тоже – потому что сидеть в обеспечении нет смысла, если обеспечивать некак. Правила рассредоточения тоже вряд ли имели смысл – потому что если вошедший не вернется, то невошедшая остается в одиночестве, и очень скоро сойдет с ума.

Лет десять-двадцать. Ну, может сто. Ну уж следующие триста лет точно не выдержит.

Решили идти вдвоем.

Умный корабль явно хотел опротестовать решение, да кто ж его спрашивал.

Вот для чего понадобились шлемы, музыка и воздушный шлюз.

И бесконечный космос вращался вокруг пары в скафандрах.

Два объекта попеременно загораживали незнакомые звезды, но чужеродными не казались. Не к месту здесь бы смотрелись трава и деревья, дома и дороги, а также птицы с животными.

Однако не было уже ни травы, ни деревьев, ни дорог, ни домов, ни животных, ни птиц; причем не только здесь не было, но и вообще, а если и были где-нибудь, на иных планетах, то для человеческого взгляда были бы чужеродны в любой обстановке.

И только музыка звучала в ушах падающих в пустоту астронавтов, только прекрасный голубой Дунай ласково плескался в шлемах, только незримый, полупрозрачный мужчина среднего возраста с неукротимой смешинкой в глазах, размахивал смешной дирижерской палочкой.

Забытый сотни и тысячи лет назад, а умерший еще раньше.

Вход разверзся и поглотил их.

— Вы можете открыть шлемы, — бодрым голосом сказало нечто у них в голове. – Атмосфера здесь пригодна для дыхания. Впрочем, можете не дышать.

Они попробовали – и у них получилось. Зрелище было жутковатым, но вообщем-то можно было привыкнуть… вот только стоило отвлеься на что-нибудь, как срабатывала гораздо более древняя привычка. Трехсотлетняя, если считать возраст самих астронавтов, или трехмиллионолетняя, если считать первых более-менее прямоходящих, или трехсотмиллионолетняя, если углубиться в более древние времена.

Если бы можно было представить себе «нигде» – то астронавты сказали бы,Ю что оказались нигде. Если бы можно было разговаривать, не произнося слов – то голос говорил с ними именно так. Если бы ответ раздавался раньше вопроса… именно так дело и обстояло.

— А… – начал было мужчина.

— Да, — прозвучало в ответ. – Это я.

— Но…

— Потому что незачем. Мы и так общаемся.

— И…

— Все, что я хотел сказать, я уже сказал в своих книгах.

Мужчина сконфуженно замолчал, и тогда вперед выступила женщина. Разумеется, это был чисто инстинктивный шаг, потому что не было здесь ни переда, ни зада. Если не считать, конечно, таковым ситуацию, в которой они оказались.

— Когда? – спросила женщина.

— Двадцать пять миллиардов лет назад.

— Почему совпадает?

— Потому что я назвал число в понятных вам терминах.

— А если бы в непонятных?

— Тогда не двадцать пять.

— Раньше? Или позже?

— И раньше, и позже.

Женщина призадумалась, но затем все же спросила.

— Почему на субсветовой?

— Потому что спешить некуда.

— Почему улетели?

— Потому что сделал все, что хотел.

— Только у нас?

— Нет, не только.

«Аг-га!» – прозвучало у них в головах, и это не было голосом Объекта. Это было голосом разума. Ответ был не первым, но первым содержательным.

Значит, иные цивилизации есть.

— Сколько?

— Миллиарды.

— Это в нашей терминологии?

— Да.

— А если без нашей. Больше? Меньше?

— И больше, и меньше.

Разговор снова заехал не туда, и вмешался мужчина.

— Почему мы их не видим?

— Первая из две тысячи триста сорок шести причин, — терпеливо начал было голос, но был оборван. – Расстояния. Вторая из две тысячи триста сорока шести причин. Способы обнаружения. Третья из…

— А основная? – быстро спросила женшина.

— Несовпадение во времени.

Астронавты снова переглянулись. Что ж, второй содержательный ответ. Гипотеза подтвердилась. Цивилизации мелькают, подобно искрам в ночи. Искрам над крохотным, полупогасшем костром, и ни одна искра просто не успевает заметить другую.

Значит, и не прилетели за ними, не догнали на каком-нибудь фантастическом внепространственном корабле тоже именно по этой причине.

Искра-Земля погасла. Закономерно.

— Мы вель не первые? – внезапно озарило мужчина. – Кто-нибудь уже прилетал?

— Да.

— Спрашивал?

— Да.

— И много? В понятных нам терминах, разумеется.

— Три миллиарда двести восемьдесят семь миллионов шестьсот тридцать пять тысяч четыреста шес… нет, уже семь.

— Что, здесь еще кто-то есть?

— Был.

Стало как-то неуютно.

— И что?

— И все.

Оба помолчали. Точнее, помолчали все трое – если, конечно, считать за это время не стало три миллиарда двести восемьдесят семь миллионов шестьсот тридцать пять тысяч четыреста восемь.

— А почему мы их не видели?

Вопрос был поставлен не самым понятным образом, но ответ последовал.

— Они имели квантовую природу. Во время зондирования Меня, вы сожгли почти всех.

Женщина раскрыла рот, мужчина, наоборот, звонко щелкнул зубами.

— А почему вы не воспрепятствовали?

— Если бы я воспрепятствовал, они бы во время зондирования Меня сожгли ваш корабль. Вы просто успели первыми.

Женщина с глухим стуком закрыла рот, у мужчины, наоборот, челюсть отвисла.

Тем не менее, он пришел в себя первым.

— У нас, — решительно начал он. — Накопилось много вопросов. Очень много вопросов. Прошу вас на них ответить.

— Один, — сказал голос.

— Что – один? – не понял мужчина.

— Один вопрос.

— Но почему? – возмутилась женщина. – Ведь вы, похоже, можете разговариваеть одновременно с несколькими? Или даже со всеми сразу! Вы же…

— Да, — сказал голос. – С несколькими. Да. Со всеми сразу. Да. Всемогущ.

Он замолчал, и вдруг, через пару секунд добавил.

— Я просто устал.

И еще спустя миг снова проговорил вызубренную за миллиарды лет фразу:

— Все, что я хотел, я уже сказал в своих книгах.

Астронавты переглянулись.

— Один вопрос, — вполголоса сказала женщина. – Один-единственный. Это должен быть очень важный вопрос.

Они снова посмотрели вперед – туда, где в «нигде» обитал тот, который только что небрежно упомянул о своем всемогуществе.

— Зачем? – одновременно сказали они. – Господи! Зачем ты нас создал?

Голос молчал. Корабль и Объект, или, учитывая размеры, скорее Объект и Корабль, мчались сквозь пустоту со скоростью света и оказавшиеся на пути звезды сходили с орбит.

За Объектом вспыхивали и тут же гасли искры цивилизаций. Многие из них тоже спрашивали – «зачем?».

— Господи, — добавила женщина. – Ведь ты сотворил нас. Ты сделал добро. Неужели ты не ответишь?

И голос ответил.

— Добро? – удивлено вопросил он. – Собственно, а вы уверены, что это добро? Вы – компонент, постепенно уменьшающий плотность твердых образований. Каждое сооружение, каждый дом, каждый корабль – это пустота внутри твердого тела. Вы – черви, которые проедают яблоки, превращая плод в прах. Вы…

Он снова замолчал.

— Вы есть необходимый элемент схлопывания Вселенной. А вот зачем я создал ее… нет.

В голосе проскользнула легкая, чуть заметная грусть, или даже растерянность.

— Нет, — сказал он. – Вы не поймете. Даже в доступных вам терминах. Единственное добро, которое я могу сделать для вас…

Возможно, он не договорил, а возможно, они просто не успели услышать.

Внезапно люди оказались исторгнутыми из «нигде». Так же внезапно вокруг обнаружилось «где» и «что». «Где» острыми твердыми камешками врезалось в босые ноги, а «что» противным холодным дождем осело на голую кожу.

Мужчина сделал шаг, и под ногами чавкнула жирная черная грязь.

На горизонте виднелись деревья, а в траве прошуршала толстая неповоротливая змея.

— Господи!

Они были в нем, были с ним, были рядом – но почему-то все равно возвели глаза к небу.

— Господи! А с чего ты, собственно, взял, что это добро!

Реклама

6 комментариев в “Радий Радутный. Самый важный вопрос

  1. Нет, мне не понравилось. До безумия затянутая экспозиция. Апелляция к мнимой сущности. Безумно скучная беседа.
    Странный финал. Зачем объединять как бы верх с как бы низом? Тем более, что нет ни того, ни другого.
    И ошибки, конечно, бьющие по глазам. Некаки, пересохщий Дунай и множественные подчёркивания. И ещё что-то, про что я не запомнил.

  2. очень растянутое начало.
    далее идут провисы пл логике — нас сначала говорят, что бортов у корабля нет, есть только стороны, поскольку нет правого и левого, потом долго убеждают, что как раз таки правое и левое только и есть, а нет низа и верха. Бог сначала долгообъясняет, что он не исходит из понятий человеческого добра — а потом слушатель радостно задает ему вопрос — с чего тот взял, что сотворенное им — добро?
    короче, как-то не того.
    к тому же и язык грязноват, есть пропущенные запятые и рассогласованности

    в итоге 5

  3. Если есть право и лево, куда ж подевались низ и верх из системы координат? Да ещё на реально существующем корабле? Даже если там – невесомость. О героях не запомнила ничего, кроме чёлки и странных отношений – как могут живые люди месяцами не общаться друг с другом, сколько бы лет пути перед ними не было? Они бы и вдвоём с ума сошли, мне думается. Да и миссия у них спорная, кому нужны ответы на главный вопрос через столько лет? Я бы за такой проект не голосовала. Да и диалог с высшим существом получился невнятный, такое впечатление, что и самим вопрошающим не больно нужный, разве что гипотеза об искрах цивилизаций подтвердилась. Ну и на Землю вернулись в конце – добро. Честно говоря, я ожидала менее тривиальной развязки. Язык хороший, хотя есть опечатки.

    Наверняка уже давным-давно пересохщем.
    вот только стоило отвлеься на что-нибудь
    астронавты сказали бы что оказались нигде

    Итого: идея – 2, герои – 2, язык, — 2.
    Оценка: 6

  4. Три части:
    1) Мужчина и женщина
    2) Музыка и космос
    3) Бог и червь

    Не могу сказать, что какая-то часть читается интереснее других. Разве что, чёлка запомнилась — с любовью подмечено.
    Вопрос хороший, но от повторения линяет и скукоживается.

    Читается скучно, затянуто, блёкло. Динамики нет. Есть три части, не связанные между собой — непонятно, почему их три и что они должны мне показать.

    Оценка — 4

  5. Начало взято, на мой взгляд, из Шекли. Обнаружение и снаряжение экспедиции к Ответчику.
    По прибытии оказывается, что Ответчик — это Бог.
    Во время разговора выясняется, что Бог устал. Выясняется еще много чего про другие цивилизации. В итоге выясняется, что наша пара — своеобразные Адам и Ева.
    Автор честно хотел ответить на вопросы, как и было задано темой конкурса. Не учтена оказалась та деталь, что надо раскармливать, разжигать интерес читателя к задаваемым вопросам. Без ажиотажа от вопроса неинтересно получать ответ, пусть даже такой важный и существенный для человечества, как «одни ли мы во вселенной?».
    Также без обоснования простая констатация кажется навязыванием авторской точки зрения: читайте Библию, Коран и Тору.
    Единственные человеческие моменты в рассказе: любовь к инженерам и Штраусу.
    Повествование сумбурное, стиль тяжеловесный — 2. Герои — 2. Идея — 1.
    Итого: 5.

  6. Достаточно средний и по форме, и по содержанию рассказ. Местами невычитано, местами красиво. Героев толком нет. Идея не новая. Снова осмысление возникновения человечества, снова безразличный Бог…

    Я — 2
    Г — 1
    И — 1
    Б — 0

    4

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s