А. Жарков, Д. Костюкевич. Второй учитель

Он убегал.

Рвал когти.

Сваливал.

Потому что не хотел смотреть в глаза людям, которые спросят: «Зачем вы всё это вытворяли?». Потому что ответа «Мы исследовали силу авторитета» – было мало. На грош. Недостаточно. Даже для него самого.

Была и другая причина… поэтому Павел Раскольников сматывал удочки.

Упыливал, как ни назови.

Подальше от «дома-пыточной». От «учителей» и «учеников». Хотя… к чему кавычки? Чтобы обмануть себя? Оправдать содеянное, подменить понятия?

Дорога свернула налево, вдали выросли часовенка и кладбищенский забор, стали приближаться. «Лысые» покрышки давили в грунт островки щебня, которые не успели разворовать дожди.

Сзади громко хлопнуло, сельская дорога развернулась на девяносто градусов, словно пролегала через центр исполинской карусели, кладбище выпрыгнуло из поля зрения, а за лобовым стеклом вздыбились деревянные домики. Павел рванул руль в сторону заноса или всего лишь успел подумать, что надо бы повернуть…

Вечер шумно рассмеялся в стёкла. Взорвавшаяся шина снялась с диска, стала разваливаться на куски, перерубила тормозные шланги. «Сейчас перевернусь», – подумал Раскольников, но вместо этого автомобиль развернуло обратно, в сторону кладбища, повело дальше, кювет раскрыл поросшую кустарником и осокой пасть, а тополь выставил недужливый бок, покрытый бурой стволовой гнилью.

Удар.

Ярко-алая плюха.

Металлическая зуботычина.

Джолт рулём, выбившись из лёгких весь воздух, а из глаз – весь свет.

***

Существует ли абсолютный авторитет? Или это относительное понятие? Что таится внутри человека? Взойдёт ли непременно росток неповиновения в определённых условиях?

Выпустите меня! Выпустите!

«Пожалуйста, продолжайте…»

Ему больно…

«Эксперимент должен продолжиться…»

Опыт Стэнли Милгрэма они повторили лишь в антураже. В 1961 году психолог Милгрэм исследовал силу подчинения авторитету и способность причинять боль совершенно незнакомым людям. Актёр в лабораторном халате приказывал «учителю» (испытуемому) не останавливаться («Вы должны продолжать»), несмотря на страдания «ученика» (актёра) и даже угрозу его смерти. Внутренние терзания и моральные муки не заставили подавляющее большинство испытуемых прекратить шокотерапию.

«Ученик» находился в отдельном помещении, привязанный к креслу, под «занесённым мечом» электрошокера. В присутствии «учителя» «меч» демонстративно «опускали» – «ученик», на котором якобы испытывали новые методы усвоения информации, получал 45 вольт. Потом «учителя» препровождали в смежную комнату, в которой находился «профессор», и садили за стол с генератором. Общение происходило по громкой связи. Если «ученик» неверно отвечал на поставленный вопрос, то «учитель» наказывал его нажатием одного из тридцати переключателей – ударом тока. Каждая ошибка увеличивала напряжение на 15 вольт.

В определённый момент актёр, играющий ученика, требовал остановить эксперимент: стучал в стену, говорил про больное сердце, кричал от боли.

Хватит! Выпустите меня!

Он не хочет.

У меня приступ!

Надо его выпустить, сэр.

«Пожалуйста, продолжайте».

Я не могу этого делать.

«Вы должны продолжать эксперимент. Пока ученик не усвоит правильные ответы».

Печаль, ваза, облако, девушка… ваш ответ?.. Неверно…

165 вольт. Крик. Шаг за черту.

Опыт продолжался до 450 вольт. Несмотря на страшную боль «ученика» («учитель» не знал о том, что крики и мольбы предварительно записаны на плёнку), 65% испытуемых дошли до конца шкалы.

Что же заставляло людей продолжать ужасный эксперимент?

Вера в значимость эксперимента, авторитет «профессора»? Социальность человеческих существ? Приспосабливаемость? Нечто более тёмное и глубинное?

Его заказчик пошёл дальше. Игралась лишь роль профессора – в «абсолютно необходимо, чтобы вы продолжили» перевоплощался один из них. Ученик был настоящим, учитель был настоящим, прибор-генератор был настоящим, боль была настоящей. Как и смерть.

Я больше не притронусь к тумблерам!

«У тебя нет выбора».

Все испытуемые дошли до группы выключателей с пометкой «Труднопереносимый удар». Под агонию стрелочного вольтметра вливали в тело «ученика» 450 вольт. К этому времени крики уже прекращались.

Но не для «учителей».

Их ждали новые эксперименты. Где боль уже не пряталась за стенкой, в чужой плоти.

Обыкновенные люди. В капкане загородного дома.

В ловушке.

В крысоловке.

***

Какое-то время Павел плыл в чернильном тепле. Вниз, вниз, вниз. Кажется, тонул, но каким-то образом внизу оказалось не дно, а спасение… или проклятие. Потому что вынырнул он в наполненный болью воздух, влажный и острый.

Пошевелился в полутьме, в полузабытье.

Закричал.

Застонал.

Заскулил.

Сильно болела рука. Если повезёт, просто сильный ушиб или трещина.

На везение Раскольников не рассчитывал.

В груди копошилась ноющая боль. «Только бы не рёбра…»

Про двери стоило забыть. В салоне пахло бензином и чем-то ещё, словно разбились несуществующие банки с соленьями. Подвывая, Павел перелез на заднее сидение и попытался открыть непострадавшей рукой дверь багажника. Удалось.

«Он не мог догнать тебя и швырнуть машину в дерево! Это просто грёбаная покрышка!»

Павел выбрался из машины – выпал на пахнущую гнилью траву и попытался переждать яростный визит боли. Когда стук и царапанье в костях немного утихли, он поднялся на ноги и побрёл вперёд. К кладбищу, не оглядываясь.

«Лопнувшая грёбаная покрышка и делов-то. Долбаная невезуха… шестой сезон на одной резине… лысые были, как эти страшные коты… сфинксы…».

Быстро темнело. Ограды вокруг могил теряли голубой оттенок, сливаясь с покосившимся невысоким забором. Кладбищенские ворота были приоткрыты, слева возвышалась гора мусора, выросшая над ямой для старых венков.

«Пожалуйста, продолжайте…»

Всё, что ему требовалось продолжать в данный момент – это бежать, уходить, ковылять. Прочь отсюда.

Чтобы духом его не пахло.

С глаз долой.

К чертям…

Павел толкнул створку, которая противно скрипнула, но пропустила. Можно было додумать, как неподалёку взрывается обхватившая тополь машина, проливаясь на дорогу и небо ярким пламенем. Но это отдавало пошлостью. Так происходит в фильмах: в плохих – за спиной героя, в терпимых – за кадром. К тому же он был слишком испуган для ярких и эффектных фантазий. А вот для затаившихся, едва слышных, почти что не видимых среди памятников погоста…

«Так быстрее – через кладбище. Дойти до заводской железки, а там трасса… подберут».

В воздухе густело ощущение мёртвого сна, оглашаемого колокольчиками боли, звенящими в травмированной руке при каждом шаге. Раскольников двинулся по центральной аллее, узкой и угрюмой, мало чем отличающейся от остальных. Он знал, бывал здесь раз в год, на могиле деда. Это ведь его дом они использовали для…

Мать сыра земля.

Павел не понял, кто это сказал. Не он, как бы не хотелось верить в обратное.

Сельское кладбище дышало ему в затылок. Этот кусочек земли, над которым когда-то властвовал исполком, обещал только одно: безвозмездное погребение. Не покой. Не тишину. Лишь – сырые стены.

Мри, – крикнула тьма.

Что-то пронеслось в считанных сантиметрах от его лица – словно в сумраке натянули сплетённую из ветра верёвку – и звонко ударилось в надгробие.

Засело в плите.

Расщепило камень.

Воткнулось в памятник, пустив чёрную трещину.

Павел остановился, нервно обернулся и вгляделся в копошащийся туман. Затем приблизился к надгробному памятнику и подсветил экраном мобильного телефона. В камне торчало полотно лопаты, из тулейки сыпалась земля. Раскольников присмотрелся к выгравированным буквам…

«Могила деда?..»

Нет. Это было бы слишком…

«Слишком для чего?»

Он поспешил дальше. Почти побежал, почти пригибался.

Кладбищем давно не занимались. Между оградками росли березы и клёны, сухие листья бросали в ночь ломкие слова проклятий. Справа проплыла каменная пирамида, увенчанная крестами и клочками тумана. Вроде бы под ней утрамбовали древние захоронения. Общая могила для прошлых веков. Мёртвые выветрились из памяти, кресты поросли пустыми легендами.

«Оно попыталось убить меня… снова».

Ерунда.

Нелепица.

Чушь.

Солнце почти село. С речки продолжал наплывать студень тумана. Фонари зажигались где угодно, только не здесь. Не сегодня. Никогда.

Ему почудился взгляд, цепкий, холодный, из далёких кустов. С каждой секундой, с каждым шагом он становился всё более осязаемым. Темнота крепла, играя мышцами между могильными плитами. Павел зацепился рукой за оградку, чёрная молния прострелила из предплечья в кисть, он вскрикнул и побежал. Пристальный взгляд ткнул клинком, провернулся в животе огромной сосулькой.

Но отпустил.

Пока.

Или…

Ночь бросилась на него сырой тушей. Он отшатнулся, чуть не опрокинулся на спину, и неожиданно понял, что перед ним стена.

Слава…

Раскольников протянул руку, коснулся дрожащими пальцами кирпичной преграды и двинулся вдоль стены. Искать выход.

Временное спасение.

Лазейку в следующий день.

Калитку в очередное воспоминание.

***

«Пожалуйста, продолжайте…»

Они не только просили подопытных. Подбадривали самих себя, тех, кто начал сомневаться, тех, кто испугался…

От эксперимента Карини Лэндиса они оставили лишь обезглавливание. В 1924 году студент миннесотского университета провёл опыт, ставящий целью изучение мимики человека. Лэндис смущал, отвращал и будоражил испытуемых, фотографируя поведение групп лицевых мышц. Ожидая найти закономерности, присущие выражению сильных эмоций.

Порнографические картинки, джаз, запах аммиака, банки с жабами… Но кульминацией стали крысы. Лэндис потребовал от испытуемых обезглавить живых белых крыс. Приказ спровоцировал шок, слёзы и крики. Которых оказалось недостаточно… две трети студентов отрезали животным головы.

Они заставили испытуемых обезглавливать своих товарищей.

«Вы должны это сделать, чтобы всё закончилось».

Чтобы началось.

Возникло.

Зародилось.

Обрело грязный исток.

***

За кладбищем находились автомобильный и железнодорожный подъезд к сахарному заводу. Заводской железнодорожный цех принимал и отдавал сахар, сахар-сырец, свеклу, кокс, камень, щебень, патоку, шпалы, кирпичи, соль, лес, дизтопливо, оборудование, госнадежды и соцразочарования. На дальней стальной колее припал к рельсам состав: несколько полувагонов и тепловоз.

Павел двинулся по едва заметной тропе. Слева и справа высилась сухая трава. Над чугункой, рощицей и прячущейся за ним трассой взошла сиротская луна, блестящая, как зеркало. Возле полувагонов кто-то двигался.

Дрейфовал.

Шёл навстречу.

Скользил в лунном бесстыдстве.

«Рабочие? Так поздно?»

Он не хотел знать ответ. Так оставались хоть какие-то шансы на самообман…

Над приближающимися силуэтами болтались сгустки блёклого света. Похожие на включенные электрические фонари, прикреплённые к каскам шахтёра, да только никакими фонарями они не были… и ничем не крепились, а висели в воздухе над головами, как распухшие светлячки.

Ущербные фигуры подступали.

«Пожалуйста, остановитесь…»

От головы состава отделилась грязная тень. Быстро: не шла, а летела над смоченной лунным светом травой. Павел инстинктивно втянул голову, проверил карманы, обернулся. Сзади поджимали чёрные опивки кладбища. Фонари приблизились, стало видно, что они закреплены на шестах, которые тащат люди, замотанные в какие-то лохмотья, бомжи, мать их, но чёрт бы с ними, главное, всё-таки люди. Павел сглотнул и облизал губы:

Свой, мужики, свой… заблудился.

В ответ блеснула сталь цепей и кастетов, мелькнул кривой оскал ненависти к пришельцу, мнимому захватчику накопленных ценностей, никчемных, бросовых, но кровных. Угрожающе качнулись фонари, скрипнули изолентой рукоятки заточек. Павел сделал шаг назад, и оступился, едва сохранив равновесие. Над головой прошептала искорка стали, звякнула о стену за спиной.

Да что с вами, люди, это же…

Люди?! – рыкнуло в ответ.

Лязгнула цепь, и Павел ощутил зубастую боль в ноге, чуть выше правого колена. Пошатнулся, сжал кулаки, стиснул зубы – оскалился, как затравленный волк.

Шары вдруг стали падать, лопаясь и разлетаясь на осколки, глухие шлепки. Один, другой, затем третий… Странная тень из головы состава носилась между людьми, заставляла падать, кромсала… Павел видел, как некоторые из них разлетаются на куски, не издав ни единого шороха. Лишь нелепые спецэффекты – беспризорные фонари – хлопают на прощанье ресницами смерти, обрамляющими пустые глаза в вечность.

Раскольников ощутил холод.

Озноб понимания.

Стужу узнавания.

Он понял, что это… кто это.

***

Загородный дом, очередной опыт, странный эксперимент. Десять человек в лабиринте, и только один знает, как найти выход.

Молчание – одно на всех.

Мастерство лидера? Талант? Одарённость? Если бы…

Обычное стадо, базисный инстинкт и ничего нового – лишь уверенность в себе и знание маршрута, полученное от «босса». И толпа следует молча, боготворя или презирая. За тем, кто знает куда идти, или думает, что знает. Большой разницы нет.

Ответственность – вот самый страшный страх человека. То, что загоняет его в стадо и делает бараном. То, что вызывает доверие, творит авторитет. И чем больше в тебе барана – тем выше чужой авторитет.

В толпе, однако, есть проверяющий. Контролёр. Тот, кто придумывает задания, тот, кто наказывает за нарушения.

Он не в стаде, он выше, он не человек.

***

Павел шагнул вперёд, прямиком к спасителю – тот стоял рядом с насыпью, в окружении битого стекла и чёрных, мерцающих ещё тёплой кровью, изрубленных тел.

Спасибо… – не своим голосом сказал Павел.

Лицо спасителя покривилось… Ухмылка? Улыбка? Презрение? Что означает эта гримаса на этом лице? Одобрение? Приглашение?.. Приглашение куда?

Спаситель развернулся и направился к тепловозу. Павел попытался не отставать, но рухнул на колени. Левая нога – ватная, испуганно скулящая болью на требование идти. В руке и животе прижилась едкая боль. Раскольников скорчился на холодной земле.

Да вставай же… вставай, чёрт бы тебя подрал!

Павел поднял злые глаза и окаменел, зажатый в холодные тиски неожиданного ужаса. Перед ним стоял руководитель эксперимента, контролёр, причина бегства, а сейчас… спаситель. Лицо – странное, чужое, но… в чём-то доброе, отеческое, пропитанное бездонной мудростью. И снова эта гримаса. По позвоночнику поднялось понимание истинной природы контролёра… и как эхо – улыбка.

Босс? – разлепил губы Павел.

Зови меня, как и прежде, модератор.

Раскольников заглянул в его глаза, чёрные, глубокие, в пульсирующую спираль зрачков.

Эксперименты закончились. Пора действовать.

Пора… – очумело повторил Павел.

Останавливаться нельзя.

Модератор что-то достал из кармана, хрустнул стеклом, мгновенно пропитав ночной воздух исцеляющим запахом, и плеснул на распухшую ногу Раскольникова. Павел вздрогнул от неожиданности и предчувствия боли, но боль не вернулась.

Это займёт пару минут. Жду тебя там, – Модератор вскинул рукой на тепловоз. – Ты должен сделать выбор: с кем ты, – быстрый взгляд на руины тел бомжей, – и за что ты. Главное помни: я, в отличие от остальных, знаю выход.

Раскольников перевёл взгляд на тепловоз. Модератор отпрял, тенью пронёсся над полем битвы и растворился в абрисе железнодорожного монстра.

Нога перестала болеть, в руке чувствовалось приятное покалывание, Павел встал, сделал пару шагов, остановился и ощупал себя. Ничего себе, как новенький.

Тепловоз?.. Да пошёл ты!

Павел заспешил в сторону проходной. Проходя мимо дворницкой, заметил суету и мелькание теней, не похожее на отблески телевизионного балагана. Занавеска дёрнулась, и в окне возникло белое, перекошенное лицо. Павел ускорил шаг, дошёл до ворот, до вертушки, и стал прикидывать, как её обойти.

Сквозь приваренные друг к другу трубы пробились жёлтые всплески автомобильных фар и немой красно-синий проблесковый маячок. Павел дёрнулся назад и ткнулся в мягкий ватник сторожа.

Попался, дорогуша, – отпружинил сторож и звякнул замком.

Накатила тёплая чесночная волна. В ловушке.

Взяли.

Скрутили.

Повязали.

***

Люди. Те, кто резал чужие глотки. Они уходили в комнату и там исчезали. Проходили отбор, переходили на следующий уровень. Становились выше «экспериментатора». Его авторитета хватило, но он… всего лишь человек, такой же как и все.

Последний кипящий стон застрял в ушах, отзываясь электрическим эхом в костях и суставах. Собрав волю в кулак, Павел двинулся за сонными людьми, пленёнными дрёмой победы над собой, в поединке с приказом, сразившим прежнюю мораль наповал. В ту дверь, из которой не возвращались, дверь его кабинета.

Заходили по одному. Раскольников – последний, как «контролёр» в лабиринте. Когда дверь распахнулась, он увидел. Увидел их.

Тех, кого теперь много.

И его.

И тогда он побежал. Выскочил на воздух, свежий, как вино, дурманящий свободой, и рванул на машине.

Куда? Чёрт его знает, лишь бы подальше от того… что увидел.

От тех, кто пришёл.

***

С этим что?

Да в обезьянник пока. Видел что там?

Не, а что?

Пятнадцать жмуриков. Или больше, – капитан бросил недобрый взгляд на Раскольникова. – И когда только успел… сейчас найдут орудие… короче туда пока… до дальнейших. Кто там сейчас?

Глыбин, и ещё парочка…

О, отлично, пусть пока с ними… Делегация из района приедет. Ох, ночка же, блин.

Коридор, замок, решётка. Из углов поднялись тени, надвинулись, как высокий театральный занавес, непреодолимо и безвыходно.

Бомжей, значит, зажмурил? – произнесли синие губы на щетинистом лице. Каменная хватка вцепилась в грудь Раскольникова, собрав рубашку в комок.

Павел обхватил руками прилепившийся к груди раструб, но тот оказался твёрд и незыблем, точно приварили. В затылок шарахнуло, и в глазах распустился чёрный цветок.

Вернуться в реальность помогли странные, липкие шлепки, доносившиеся откуда-то, как будто сверху. Он открыл глаза и вспомнил эксперимент, один из последних, после которого…

Дверь камеры была открыта. Осторожно переступая бурые лужи, Павел оказался в коридоре и увидел Модератора. В тусклом свете его фигура напоминала человеческую, лицо привычно пряталось в тени. Он развернулся и пошёл прочь.

Раскольников поплёлся следом.

Я знаю, куда идти, – обернулся Модератор. – А ты нет.

Павел вернулся взглядом в обезьянник, сглотнул сухую слюну и двинулся по коридору, мимо разваленных надвое тел, разрубленных фуражек и погон, перешагивая чёрную сталь онемевших от ужаса Тульских и Токаревых.

Прочь, на свободу. Снова.

Опять.

Вторично.

Тень Модератора растворилась в пустоте улицы. Павел посмотрел вслед и похолодел – он остался один. Вокруг никого, только мерцающие окна глухонемых квартир с вросшими в стены бетонных пещер людьми. Людьми, между прочим, такими же, как он. Совсем не такими, как те…

***

Город готовился к выборам, со всех сторон пялились гигантские, искажённые перспективой жирные и худые рожи. Одна призывала к социальной справедливости, другая – к скорейшей смене установившегося строя, третья, наоборот, млела от стабильности и умиротворения.

У входа в метро Павлу сунули в руки листовку, сообщающую о его неправильном питании и полезности растительной пищи. В метро он увидел стайку буддистов, семенящих за лысым, как и они, наставником. На выходе в лицо хлынула реклама новых энергосберегающих ламп, светящих холодным белым светом, отчего-то неприятным, хоть и соответствующим всем современным нормам и сертификатам.

В какой-то момент Павел неожиданно осознал, что всё это значит…

Оглушённый догадкой, он бродил всю ночь, не зная куда пойти… Дома ждала сварливая подружка, от которой он никак не решался избавиться. В кабак, где каждую пятницу собирались склонные к алкоголизму и пустозвонству друзья. Куда? В тени мыслей жались потерявшие правдоподобие события вечера: машина, кладбище, полотно лопаты, мёртвые бомжи и залитое кровью отделение полиции…

Наконец он нашёл решение. Точнее того, кто его знал.

Владел.

Ведал.

Взмах руки, второй, такси, шорох покрышек, глухая аллея и загородный дом, знакомый и таинственный одновременно. Незапертая дверь, лестница, подвал, тот самый кабинет.

И он. На этот раз один.

И вопрос Модератору:

Кто ты?

Кажется, он сидел здесь всю ночь, притаившись в навязчивом ожидании.

Разве сам не видишь? Человечество заблудилось, оно тыкается в будущее, как слепой котёнок, не зная, какое выбрать, какое правильно, какое приведёт к цели. Да что там, даже цель, и та не известна. Этот вечный вопрос о смысле жизни, ответ на который приходит в гробовой тишине, доползает, сбитый с ног неуважением молодёжи и обвинениями в консерватизме. Вы попали в лабиринт, из которого слишком много выходов, а правильный – только один.

Павел нахмурился, вспомнил эксперимент с лабиринтом. Модератор заметил мимические движения на лице человека и продолжил:

Ты верно подумал. Этот опыт мы проводили не для того, чтобы найти закономерность, она давно найдена, а для того, чтобы продемонстрировать её вам. Мы провели опыт ровно столько раз, сколько было испытуемых. И ты наверняка заметил, что каждый раз маршрут знал новый человек.

Это было действительно так, Раскольников помнил.

Вам не хватает настоящего лидера. Нет, я вовсе не имею ввиду нового Ленина или Сталина – это вздор, решение локальной проблемы на исчезающе малом отрезке времени. К тому же с сомнительной пользой для окружающих. Люди попали в лабиринт, начиная с подростка, который не может понять, кем ему быть, и заканчивая нациями, застывшими в нерешительности перед уродливым лицом терроризма, фашизма, национализма, нелегальной иммиграции, глобального потепления, бесконечного финансового кризиса, демографического спада в одном месте и взрыва в другом. В этом лабиринте возможных решений слишком много ходов, слишком много даже для самого великого человеческого разума. Найти выход ему не под силу, это можно сделать в единственном случае.

Павел посмотрел в глаза Модератора. Тот, кажется, усмехнулся:

Только если у тебя есть опыт, и ты точно знаешь маршрут.

А ты знаешь?

Я обладаю этим знанием. Я проделал этот путь со многими нациями… – Модератор осёкся, – видами, конечно же, видами. И я способен провести людей той же дорогой, вывести их из глухой норы отсталости и представить обществу взошедших к свету цивилизаций.

Но зачем эти… страшные опыты?

Затем, что ключ ко всему – Авторитет. Только этим ключом можно отпереть ворота всеобщего повиновения. Кто авторитет для тебя? Кто для тебя Альфа, если ты Омега?

Раскольников задумался.

Ты можешь представить себе человека, способного повести за собой тысячи различных народов и разных культур, сотни стран, миллиарды людей, сотни самовлюблённых лидеров? Простой Альфы людям не хватит. Всегда найдутся критики, ворошащие личную жизнь, втаптывающие нравственную чистоту в бытовую грязь. Так будет всегда, потому что все вы люди, и все равны, а равный – не может быть авторитетом. Значит, Альфа не может быть человеком.

Кажется, я понимаю, – прошептал хмурый Раскольников. – Было как-то раз, на царство взяли чужеземца… наверное поэтому…

Разумеется. В одном из экспериментов, с током, мы вводили двух «учителей», и заставляли их спорить. К чему это привело?

«Ученик» отказывался выполнять указания.

Именно, – Глаза Модератора расширились. – На Земле слишком много Альф, чтобы все Омеги выполняли их приказы. Постоянно возникает оппозиция, разброд, шатание, брожение и прочие атрибуты неуправляемого стада. Кто-то один говорит правильно, и я вижу, я совершенно точно вижу, что он говорит правильно. Но его никто не слушает. Не слышит. Голос его тонет, теряется, как рябь на поверхности мирового океана. Чтобы преодолеть волнорез, нужна большая волна, нужна Минус Альфа. У которого не будет конкуренции, а будет приказ, пресекающий всякие сомнения.

Модератор сделал паузу.

И первый такой приказ уже есть.

Раскольников вопросительно поднял глаза.

Однажды он уже поступал, но был выполнен лишь частично, нужный эффект не был достигнут. Мы должны избавить людей от живого органического мусора. Этот балласт мешает двигаться вперёд. Сковывает. Он должен быть уничтожен!

Раскольников отшатнулся от Модератора, который словно покрывался изморозью. Глаза не-человека сузились и приобрели ядовитый оранжевый оттенок.

Первые отряды готовы. Командиры на местах. Твой отряд второй, твой номер в строю четвёртый. Утром в пять ты явишься сюда и получишь оружие.

А если?.. – начал Раскольников, но увидел перед глазами клинок кинжала, льющий кровавые отсветы с наточенных лезвий.

***

Солнце всходило тяжело, словно упитанный рыжий кот. Рассвет хрипло мяукал и царапал рельсы ярко-красными усами.

Утром Раскольников получил оружие.

Первое построение состоялось во дворе уже «очищенного» завода.

Пять отрядов, около ста человек. Перед ними ступил Модератор и, осмотрев людей напряжённым взглядом, произнёс.

Вы все меня хорошо знаете. Я – Модератор вашей планеты, Земли. Меня отправил сюда межпланетный совет по поддержке отстающих видов. Я прибыл, чтобы помочь вам преодолеть ужасное отставание человечества от прочих существ, населяющих космос. Ваше задание…

«Учителя» перебил шум. Со звоном и грохотом преодолевая разбросанные, как палочки японской игры Микадо, по двору рельсы, вкатилась обычная человеческая машина и остановилась перед отрядами, в стороне от Модератора. Дверь открылась и из машины вышла девушка, молодая, стройная и в меру привлекательная.

Будущие бойцы с «нечистотами» открыли рты, Модератор застыл в нерешительности. Девушка брезгливо хлопнула дверью, не без удовольствия осмотрела собственную одежду, смахнула мнимую пылинку с декоративного воротничка и, игриво ухмыляясь, оглядела собравшихся. Перевела взгляд на Модератора и, изобразив удивление, произнесла.

Боже мой, это что ещё за чучело?

Ряды хмыкнули и зашумели. В грязь чавкнули первые приклады.

Прихлопните этого таракана, мальчики, и по домам. Тоже мне, Гитлер нарисовался.

Модератор испуганно дёрнулся, зашелестел одеждой, но не успел выхватить свой знаменитый кинжал, как его голова разлетелась фиолетовыми брызгами, а рыхлое тело затряслось от бесконечного числа попаданий.

А ничё так, ружьишко, – раздалось в затихшей после выстрелов толпе.

Да уж… неплохо бахает…

Это твоя, что ли, красотка?

Ну так, а чья же ещё, так я говорил, что коня на скаку…

Бойцы дружно уставились на девушку. Она явилась в самый подходящий момент, и сыграла роль второго «учителя», конкурента, усомнилась в авторитете, да что там, растоптала, размазала.

Ну ты молодец, где такую девку откопал?

Сам ты откопал, скажешь тоже, – фыркнул боец, ухмыляясь. – Таскается за мной уже месяц, решила, видать, проведать, чем мы тут занимаемся… ну и вот…

Проведала?

Ага…

Павел проводил девушку взглядом и залился нервным смехом.

Разразился хохотом.

Зареготал.

Брест, Москва, декабрь 2013

Реклама

18 комментариев в “А. Жарков, Д. Костюкевич. Второй учитель

  1. Язык очень скверный
    Много ненужных кавычек – кавычки ставят лишь там, где значение слова еще не стало общеупотребимым или где требуется диаметрально противоположное его толкование, поэтому кавычки в этом тексте сильно меняют его смысл.
    Неверные словоупотребления, коряво построенные фразы, смешные ляпы. Попытки красивостей только усугубляют дело
    Клинок кинжала, льющий кровавые отсветы с наточенных лезвий
    То есть – это многолезвийный такой кинжал? Швейцарский?

    Садили за стол

    В авторской речи недопустимы такие местечковые корявки – если не идет стилизация под определенный говорок, чего в тексте нет.

    Модератор отпрял

    Прял, прял – и бросил?

    Каменная хватка вцепилась в грудь

    Много былья – иногда по три-четыре подряд, неверные написания не с разными частями речи.

    Перед ними ступил модератор

    Прелестная девушка игриво ухмыляется

    В финале три варианта одного и того же действия (смеха), причем один из терминов устаревший и уничижительный. Зачем? Чтобы типа читатель сам выбрал, какой нравится, а автору вломак заморачиваться? если эт была попытка закольцовки с началом — она не сработала, ибо и само начало вызывает то же самое горестное недоумение — зачем?

    Язык 1
    Герои 1
    Идея 1
    за финал, до последнего думала все же о двух, а поначалу так и трех баллах, но финал все испортил бесповоротно

    • Спасибо за отзыв, Фанни.

      Кинжалы не похожи на кухонные ножи, которыми вы режете хлеб и колбасу. «Кинжал — контактное, клинковое, колюще-режущее оружие с коротким или средним прямым или изогнутым двулезвийным клинком» (с) Wiki.

      Придирки к языку все мимо, хотя конечно право имеете 🙂 Правда, после «клинка» моё отношение к ним можно охарактеризовать, как снисходительное 🙂 Извините.

      По поводу синонимов в конце, ну что тут сказать, в стиль вы тоже не въехали, бложная паста Жаклин де Гё вам ближе. Ну, такой вкус, а о нём, как известно, не спорят.

      Еще раз спасибо за отзыв.

      P.S. А удалите, пожалуйста, дубликат сообщения, я по кнопке промахнулся.

  2. Спасибо за отзыв, Фанни.

    Кинжалы не похожи на кухонные ножи, которыми вы режете хлеб и колбасу. «Кинжал — контактное, клинковое, колюще-режущее оружие с коротким или средним прямым или изогнутым двулезвийным клинком» (с) Wiki.

    Придирки к языку все мимо, хотя конечно право имеете 🙂 Правда, после «клинка» моё отношение к ним можно охарактеризовать, как снисходительное 🙂 Извините.

    По поводу синонимов в конце, ну что тут сказать, в стиль вы тоже не въехали, бложная паста Жаклин де Гё вам ближе. Ну, такой вкус, а о нём, как известно, не спорят.

    Еще раз спасибо за отзыв.

    • мне ближе «ЗА..»
      вот там игра словами великолепна
      там то, что вы пытаетесь сделать, но пока безуспешно, увы, ибо не учитываете никакой словарный опыт и запас, кроме своего личного. двуперсонного, понимаете?
      те, у кого они с вашими совпадут, не заметят корявок с отпрял и кривой ухмылкой, посчитают их гыгышечками (ухмылка, в отличие от усмешки, имеет четкий негативный посыл, ухмыляющаяся, а тем более ухмыляющаяся игриво, девушка воспринимается однозначно и никаким вторым учителем сработать не может, вот я о чем

      я отлично знаю, что кинжал имеет две режущие кромки. только вот в массовом сознании лезвие и клинок — едины, и едины давно, и если вы пишете не научный текст для оружейников или реконструктовро, подобные нюансы необходимо учитывать
      вот, собственно, я об чем

      • Ок, насколько я понял, в этом конкретном случае вы неожиданно решили выступить от лица «массового сознания». При этом решительно уверены, что ваш словарный запас равен всеобщему, а авторский только авторскому. 🙂

        Вот вам цитатки для раздумья.
        «Старик садить сбирался деревцо.» Крылов.
        «Принялся дергать спящего за руки… приподымать и садить на лавку.» Достоевский.
        «Убийца отпрял, как отпадает от тела больного ошпаренная кипятком пиявка, и свалился на землю, ударившись крестцом.»(Купрьянов «Галон»)
        «Вдруг в дверь постучали – громко и отрывисто. Мальчик отпрял от двери и побледнел, как полотно.» (Грановская, «Мраморный король»)
        «Ступить кому на ногу. Ступил на доску, а она перевернулась. Не ступай по траве, не топчи.» Толковый словарь Даля.

        (О, срочно в Пир Духа! Массовое сознание подразумевает под «полотном» дорогу, а она совершенно не белая!)

        Напишите пожалуйста, как вас зовут, а то, может быть, я зря трачу время в бесполезных спорах? Вы, вон, и предложения не трудитесь с большой буквы начинать. Назовитесь, пожалуйста.

        • вы приводите устаревшие значения слов — вы всерьез собираетесь утверждать, что ваш текст стилизован под стили писателей позапрошлого века? если нет, тогда зачем?

          а насчет лезвий вы ошибаетесь — я как раз ни в чем никогда не бываю до конца уверена
          меня фраза царапнула, но ошибки в ней я не усмотрела, а потому сделала блиц опрос
          шестнадцать из девятнадцати опрошенных сказали, что в вашем контексте двухлезвийный кинжал воспринимаетсяими как многолезвийный, то есть имеющий не две режущие кромки, а два клинка
          только после этого

          • Так вы сначала намекаете на то, что слов таких нет. А нынче увиливаете на то, что они слишком старые. Старые, не старые, а всё русские и годные к употреблению.

            Так как вас зовут? С кем я разговариваю?

  3. Судя по дымящимся руинам и выжженной земле, здесь было какое-то неравное сражение. Отчётливо виден лишь след гусениц «Тётушки Фанни». На обезображенные останки авторских трудов не хочется даже смотреть. Жуткое, должно быть, зрелище!

    • «Если я, входя в уборную, начну, извините меня за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной получится разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах!» М. Булгаков, Собачье сердце.

  4. Рассказ самобытный, здесь, в отличие от предыдущего опуса соавторов, текст не царапал, а некоторые языковые находки понравились. Идея абсолютного доминирования тупиковая, что не раз доказано историей. И этой в том числе. Но авторы ищут свой стиль, угол зрения, подачу. В этом рассказе у них получилось, не без шероховатостей, но всё же. Герои убедительные.
    Джолт рулём, выбившись из лёгких весь воздух Выбившим.
    Почти побежал, почти пригибался. Коряво. Как можно почти пригибаться?
    Про девушку солидарна с Фанни.
    Итого: Идея – 2, стиль и язык – 2, герои – 2.
    Оценка: 6

  5. Рассказ понравился.
    Рассказ не понравился.
    Сильные аллюзии с играми — для всех ли? (усомнилась я)
    Внезапные спасения — а причина? Почему Избранный стал Избранным? Просто по факту игры?
    Аллюзии к экспериментам на тему послушания — недовыведены.
    Убийство модератора — айс. Как админ заявляю. Но, кстати, должна быть форма обратной связи.
    Тема заявлена интересная. Но доведена ли?
    Сомнения.
    Рассказ не равноценен идее. Пока не знаю почему. Сказала бы про антураж — но, поди, любой можно вывести в строку? Или ошибаюсь.
    В общем, мемуары сновидца.
    Язык внятен. Не восторг, но и не возмущение. Есть вспышки. Нет снотворных вывертов.
    Характер героя — нуль. Не поняла.
    Тема злобоночная.

    Оценка — 8

  6. 1) У героя очень известная фамилия, но ее выбор ничем в тексте не обоснован. И буквально тоже сложно воспринимать, девушка-то не его, а другого, безликого бойца.
    2) Логически очень тяжело представить, что «модератор» готовил людей, тренировал их в лабиринтах, собрал и вооружил армию, а стоило красотке появиться и хвостиком махнуть, как произошло массовое предательство.

    К достоинствам отнесу психоделичность.
    Стиль красивый — 2, герои эмоциональны — 2.
    Идея: «все можно расколоть?» «да, все». 1.

    Итого: 5.

  7. Неплохая идея, не новая, конечно… Про эксперименты подобные действительно читал, все правда, все как авторы и говорят 🙂
    Но, на мой взгляд, перемудрили с подачей. Словесные навороты отвлекли от сюжета. Герой много и бессмысленно бегает, а концовка вообще как из другого рассказа: слишком разжевано и перечеркивает предыдущие мысли и действия героя. Какая-то в итоге сказка Чуковского про таракана получилась.
    Язык понравился. Герои — весьма средние. Идея… Если бы не финал — оценка была бы выше.

    Я — 3
    Г — 2
    И — 2
    Б — 0

    7

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s