Влад Копернин. Легенда о крысиной империи

Его называли Тюфяк. А еще Пончик, жиртрест и даже жиро-мясокомбинат. Но самое обидное прозвище было – Панамка. Самое обидное – а потому самое частое. Оно приклеилось к Мише Панину еще с пятилетнего возраста после одного унизительного случая – впрочем, другие случаи происходили с ним крайне редко – и преследовало его мучительно долго: в наспех сколоченной из фанеры школе, после школы – на бескрайних красных песках, у мраморных парапетов каналов. Даже в отцовском кабачке, даже в собственной комнате, за пластиковой стеной общего зала, он беззащитно вздрагивал во сне, услышав ненавистную кличку.

Отец как будто не замечал (а может, и вправду не видел), что его сыну приходится тяжело: толстому, неповоротливому мальчишке, все интересы которого: спасти очередного бродячего кота, или пса, или ящерицу, все равно кого – лишь бы живого и беззащитного, как он сам.

Впрочем, тяжело приходилось всем колонистам. Первые годы Земля любила их, слала продукты, материалы, приветы от трудящихся и служащих героическим поселенцам Марса, строящим новую, лучшую жизнь в багряных песках.

Потом – приветы остались, но вместо продукции ракеты привозили тонны резаной бумаги с глупой пропагандой. Их использовали, как могли – даже варили мерзкую похлебку, химически очистив от типографской краски. Даже добывали спирт для нужд медицины и промышленности.

Потом Земля просто забыла про них. Ракеты перестали приходить, и пойманные обрывки радиопередач вещали совсем странное.

Люди поняли, что их бросили.

Поняли, что тридцать пять миллионов человек оказались не нужны планете, которая их отправила осваивать алую пустыню. Что выживать теперь придется самим. И они выживали, черт возьми! Вгрызались в марсианские недра. Нежно, нежнее, чем за любимыми, ухаживали за дохлыми саженцами, искали (и находили!) источники энергии.

Понемногу вновь забрезжила вера в то, что все наладится и устроится. Но Миша появился на свет в тот год, когда надежда умерла – когда стало понятно: ракет с Земли больше не будет. Его матери не стало из-за того, что из столицы не успели привести антибиотик, который на Земле был в избытке в каждой сельской поликлинике.

Отец – просто делал свою работу. Сначала – директор рабочей столовой в поселке, потом содержатель небольшого поселкового кабачка. Постоянно за стойкой, или в каморке – ругается с поставщиками, или в поездке – добывает дефицитную снедь.

А Миша – на улице, постоянный участник детских игр. Причем игры, в основном, сводились к одному: кто лучше, больнее, жестче унизит Панамку.

Когда же ему удавалось избегнуть внимания сверстников, он с тихой радостью находил полумертвого от голода щенка, или кота с выбитым глазом, или птенца с перебитым крылом – и тащил к себе, спасать. Откармливал, выпрашивая на отцовской кухне у повара, дяди Олафа, объедки, обрезки, отходы. Тот недовольно бурчал – все шло в дело, и было не до жиру – но конечно же выдавал что-то, потрепав мальчика по вихрастой голове: «Эх ты, Панамка, тут людям-то жрать нечего…»

В тот раз он нашел крысенка: ободранный бок, заднюю лапу едва волочит, мордочка в засохшей крови. Еле живой, доходяга – а укусил за палец пребольно, когда Миша его ухватил. Отнес к каналу, тщательно промыл раны. Крысик успокоился – почувствовал, что зла ему не хотят, а хотят наоборот, помочь.

— Ничего, милый, потерпи, — уговаривал его мальчик. – Сейчас домой тебя отнесу, перебинтую, лапка твоя – как новая станет.

— А кого это тут Панамка нашел? – резкий голос прямо над головой.

Потом боль: его схватил за ухо и поднял главный его мучитель – Жанно, высокий парень из соседнего дома, вечный заводила в играх.

— А не тот ли это, – слова, как раскаленные гвозди проходили через распухшее рубиновое ухо, – звереныш, что от нас удрал? Уж мы его давили-давили!

И раскатистый детский смех сзади показал, что да – давили. Игра такая, задави крысу.

-Ладно, Панамка, сегодня, считай, тебе повезло! – царственно бросил Жанно. – Отдавай крысеныша и вали отсюда, будем считать, что не видели тебя.

 — Но вы же его убьете?

— Это уж не сомневайся! – подтвердил парень, и новый прилив смеха детской компании показал – не просто убьют, но и сделают это максимально весело и зрелищно, то есть долго и мучительно.

Жанно протянул руку, чтобы схватить добычу – и крыс цапнул его между большим и указательным пальцем. Показалась кровь, парень заорал:

— А ну, отдавай сюда тварь эту немедленно, и рот ей залепи чем-нибудь. – Успокоился, и решил снова сострить: — Хоть панамкой.

Миша понимал, что его ждет в случае отказа. Если бы речь шла о любом предмете – о любимой игрушке, о книге, о самом дорогом, что есть у него – он бы отдал безоговорочно, и бежал бы, и считал бы, что ему действительно повезло. Но в его руках дрожало живое существо, которое нуждалось в помощи, в заботе – и которое совершенно бесспорно стало бы в руках малолетних живодеров существом мертвым. Он сам себе не мог объяснить потом, как набрался храбрости, как у него духу хватило, но он всем телом закрыл серый комочек и чуть слышно пискнул:

— Не отдам.

— Что? – не поверил сначала Жанно. Удивлено, но ехидно переспросил: — Повтори, я не совсем расслышал.

— Не отдам, — громче повторил Миша и зажмурился. Он понял, что сейчас ему сделают не просто обидно, а очень и очень больно. Удара он почти не почувствовал – просто на минуту перед глазами померкло, а потом над мраморным парапетом канала и над кровавыми песками заплясали разноцветные звездочки.

— Это для начала, — предупредил Жанно. – Отдашь крысеныша, каждый тебе горячего всыплет, и свободен. Отдавай.

— Не отдам, — прошептал Миша и лег на землю, стараясь спрятать куда-нибудь голову от града ударов.

Но ударов не последовало.

— Эй, пацанва, чо за дела здесь? — звонкий мальчишеский голос прервал экзекуцию. – Вам чо, заняться нечем?

Андрей никогда не бегал со сверстниками, не играл в их игры. Ему было не до того – сестра и мать на попечении, с раннего детства искал, где подработать, чтобы получить лишний грошик. Ребята плохо говорили о нем – мол, уголовник вырастет, дай срок (важно повторяли, видно, слова родителей). Но уважали, предпочитали не связываться. Вот и сейчас:

— Иди-иди своей дорогой, у нас своя тут разборка, — миролюбиво проворчал Жанно. Мало кому он бы спустил такое наглое вторжение в свои дела.

— А моя дорога как раз здесь, если чо, — весело парировал Андрей. – Пустите пацана, ну чо вы.

— Слышь, Андрюха, ты не нарывался бы.

— А чо мне?

— Нас семеро, а ты один. Или ты думаешь, тебе этот боец, — Жанно сплюнул в сторону Миши, — поможет?

— Нет. Мне вот что поможет, — спокойно и серьезно ответил парень. Спокойно и серьезно достал из ранца хороший кусок арматуры. Спокойно и серьезно, без замаха ударил заводилу по плечу.– Кому тут первому бошку поправить?

Рука повисла плетью, мальчишка задохнулся и зло зашипел.

— Э, ты сдурел, да? – опешил Ласло, перший друг и любимчик Жанно. – Тебя ж посадят, я отцу скажу – точно посадят.

— Ничего. Мне восемь лет, больше четырех в трудколонии не дадут, — Андрей был очень спокоен и не по-мальчишески серьезен. – Отработаю, выйду – и убью вас всех, поодиночке. Нормально, чо?

— Да он псих, Жанно, больной же на всю голову шаровой псих!

— Да, — потирая правой рукой беспомощно висящую левую, процедил Жанно. – Ребя, два шаровых дефективных на нашу голову, один буйный и один тихий. Пошли отсюда, пацаны, а то вдруг это заразно. Я тебе это припомню, Андрюха.

— Припомнил один такой! Потом костей не собрали.

И вот, вдали уже слышится затихающее:

— Родакам скажете, что я с вышки упал. Ну его к шарам. Псих дефективный.

Вдоль канала к поселку шли молча. Миша не мог поверить, что так все обернулось. Думал, что будет назавтра и дальше, и на сколько хватит его сил терпеть все, что на него выплеснет теперь компания Жанно – озлобленная и злопамятная.

А Андрей просто шел, тихо и размеренно, как бы и не с ним просто, но подстраивая шаг под семенящую походку Панамки.

— Бросил бы эту тварюшку. Зачем она тебе?

— Жалко. Живой же.

— Был бы еще зверь путевый, а то – крыса.

— Живой. Жалко, — как заведенный повторил Миша.

— Да ты в натуре малахольный какой-то, — рассмеялся Андрей. – Ты ей еще медпомощь окажи, снеси к фельдшеру Шафранеку, то-то старик охренеет.

— Я не малахольный, — насупился мальчик, — я животных люблю. Они же – как мы, только сказать не могут.

— Добрый ты, — не то с удивлением, не то с жалостью вздохнул Андрей. – Сложно тебе будет. Ты если чо тебя доставать будут – меня зови. Отмажу. Понял?

— Понял, — улыбнулся Миша. – Спасибо! Хочешь, поесть тебе принесу?

— Дурак. Я ж не за это.

— Сам дурак. Я тоже, просто вот…

— Ладно, принесешь потом как-нибудь мне пожрать в ночное.

«Ночным» в поселке называли смену технического ухода и наблюдения за огромными генераторами синтетического молока, попросту «коровами». Они заряжались в горах, куда выходили клеммы марсотермальных электростанций, и куда не все взрослые рисковали забредать ночью. Шлялись там лихие люди, оставшиеся с тяжелых лет анархии и разбоя, первых «послеземных» лет колонии. Шлялись там одичавшие животные, изголодавшиеся и злые. Появлялись иногда странные светящиеся шары – не то оптическая иллюзия, не то сгустки атмосферного электричества, не то призраки коренных жителей Марса – строителей каналов.

У Андрея не было особого выбора: «Работа как работа, не хуже прочих», — говорил он. И читал с фонариком по ночам книжки, лежал, глядя на злые, острые, как иглы, звезды.

Миша в ту ночь тоже не спал – перетянул крысиную лапку, сделал, как мог, шину, напоил молоком из своей порции и спрятал в ворохе тряпья в углу:

— Сиди тихо, отец услышит – выгонит.

Крысеныш, умная тварюшка, сидел тихо. А Миша смотрел на звезды-иглы и все представлял, что с ним завтра сделают в школе. Андрей, конечно, обещал защитить – но он-то в школу не ходит. Как его звать? Где искать?

А Жанно – рядом, через две парты в углу сидит. Достанет. Как пить дать достанет. Никто не спасет.

— Сам себя спаси. Зачем кого-то ждать? – вдруг послышался прямо в его голове старческий голос.

— Кто здесь? – заорал от испуга парень.

— Не кричи, Миша, отца разбудишь. Я здесь, посмотри под зеркало.

Закрывшись одеялом, Миша зажмурил один глаз от страха — а вторым покосился под старое, земной еще работы трюмо. Там в алом свете Деймоса стояла на задних лапах старая крыса с седой бородкой и тяжело опиралась на палку.

Миша ойкнул, зажмурился совсем, потряс головой, открыл глаза. Крыса не исчезала.

— Это у меня от сотрясения мозга, — решил парень.

— Нет, — ответила крыса. Или, вернее, крыс – голос был старческим, но явно мужским. – Это у тебя от того, что ты спас одного из нашей стаи. А стая не забывает ни того, кто сделал ей добро, ни того, кто причинил зло.

— Но… Но говорящая крыса!

— Не говорящая, а крыса-телепат, — поправил старик. Тяжело ступая, прошел к кровати и, оттолкнувшись палкой от пола, запрыгнул Мише на грудь. – Не бойся меня.

— Ка-как не бояться? Вы же мутант, да? Вы сейчас меня укусите, и я тоже стану мутантом?

— Не неси ерунды! – строго одернул его крыс. – Ты в кинозале меньше бывай, а чаще – в библиотеке. Я не мутант, просто мы, крысы, давно уже могли общаться с вами, людьми. На Земле еще, с незапамятных времен. Поводы только редко появлялись.

— И… И чего теперь? – окончательно растерялся мальчик.

— Теперь ты спас одного из нашей стаи. И пока у тебя не появится своя – ты входишь в нашу.

— Вашу чего?

— Стаю же, дурень! И пока ты входишь в стаю, мы помогаем тебе. А ты – нам. Понял наконец?

— Да как же вы мне поможете. Меня завтра убьют в школе, вот и вся помощь.

— Не спеши. Этот парень, что обидел нашего малыша, как его?

— Жанно

— Да, Жанно. Ты скажи ему, что расскажешь директору – видел, мол, как он в кабинет пробрался и ответы к полугодовой контрольной подсмотрел.

— Да, поможет мне это, как же.

— Поможет. Он трусливый. Он испугается.

— А как я…  — хотел о чем-то еще спросить Миша. Но никого уже не было в комнате, залитой багряным светом Деймоса. Только Миша – и старое зеркало. Крысеныша наутро в ворохе тряпья тоже не оказалось.

В класс он прошел после звонка, когда все уже стояли, приветствуя учителя. Получил нагоняй от Ганса Кристобаля – математика и астронома – и уселся на место, затаив дыхание. Впереди были бесконечно долгих семь уроков, и еще более долгие перемены. Не успел сесть – на стол плюхнулась записка. Дрожащими руками развернул склизкую от слюны бумажку:

— Шары тебе, Панамка.

И вместо подписи череп в смешной панаме и две кости. Скомкал, спрятал в карман. Еле досидел урок. Хотел было малодушно пожаловаться Кристобалю на головную боль и сбежать домой, отпустил бы без вопросов. Но каждый день не набегаешься.

Звонок. И вот уже, ухмыляясь, подходит к нему Жанно:

— Ну что, Панамка, тут у тебя защитничков нету. Что скажешь? – щерится. – Последнее слово приговоренного.

Собрать нервы в кулак. Собраться всему, выдохнуть:

— Пойдем выйдем, поговорим?

— Что, один на один хочешь, как пацан? – не верит Жанно. – У меня, между прочим, после вчерашнего рука не двигается, смекаешь?

— Выйдем, поговорим? – как диктофонную запись прокручивает Миша.

— Ну ладно, жиробасинка, раз так хочешь из моих личных рук смертушку принять лютую – пойдем. Я тебя и одной правой уделаю.

Они вместе выходят из класса, потом на улицу. Впереди долгих двенадцать минут перемены, тянуть время бессмысленно и опасно. Лучше сразу. Тем более, Жанно не спешит бить, растягивает удовольствие:

— Что, может в ногах у меня поваляешься, прощения попросишь? Или еще что сказать хочешь?

— Нет. Да, хочу, — торопливо, боясь сорваться и действительно упасть в ноги и молить о прощении, лопочет Миша. – Ты к директору в кабинет ползал, я видел.

— Чего?

— Ответы к контрольным подсматривал. Если не отстанешь от меня – все расскажу.

— Ах ты ж падла ты мелкая, шаровидная, — замахивается Жанно. – Ну, посмотрим, как ты с выбитыми жубами что расскажешь.

Миша зажмуривается, пищит:

— Все расскажу! Расскажу, что ты все время контрольные ответы смотрел, и что еду в столовке воровал, и что с монорельса гайки с пацанами свинчивали, все расскажу!

И ждет, что сейчас-то он получит сполна. Но Жанно стоит рядом, хмурится. Несколько раз сжимает кулак, но каждый раз разжимает. Наконец, прячет руки в карманы – видать, не хочет проблем:

— Ладно, Панамка. Считай пошутили. Я своим скажу, чтоб тебя не трогали. До поры.

Этот раунд он выиграл. Его не трогали – жизнь стала спокойной и размеренной. Осталось только обидное прозвище – Панамка, но по сравнению с пережитым кошмаром это была такая мелочь, о которой не хотелось даже думать.

Миша понимал, что полученной им власти над Жанно и его компанией хватит ненадолго. До момента, когда мелочь: списанная в третьем классе контрольная или пара сворованных из столовой яблок – не станет пустяком, красной пустынной пылью.

Поэтому он старался – старался, как мог. Он подсматривал и подслушивал – а то, что не видел он, видели крысы. Их много, оказывается, жило в поселке – по подвалам и чердакам, по пустынным складам.

Но старый крыс сказал ему:

— Этого мало. Ты хочешь жить спокойно?

— Конечно, хочу, — ответил Миша.

— Тогда тебе надо стать не просто опасным – от опасного могут избавиться.

Миша зябко поежился под одеялом:

— Что же мне делать?

— Ты должен стать нужным. И тебе нужны свои люди.

— Кому же я нужен, кроме папы?

— Как кому? Во-первых, это мальчик, который помог тебе, Андрей. Ты нужен ему – он совсем один, ему необходим друг – а он поможет тебе во многом.

— А во-вторых?

— А во-вторых, у твоего папы в подсобках с дверями, обитыми железом – так, что моей стае не пробраться туда – лежит так много вкусного, — крыс облизнулся и хищно пошевелил мордочкой. – Принеси оттуда немножко еды мне, немножко – твоему Жанно, немножко – Ласло. Мне – как спасибо. А им – не просто так.

— А как?

— Придумаешь что-нибудь.

И Миша придумал. Он уже не выпрашивал у старика Олафа обрезки и отбросы. Он подобрал ключ к отцовской подсобке – и тащил понемногу оттуда провизию – подефицитнее да поценнее. Конечно, лютые годы прошли, и поселенцам уже давно не грозила голодная смерть. Но синтетическая похлебка и синтетическое молоко – слабая замена мясу, колбасам, сухофруктам и консервам.

Он старался, чтобы его манипуляции сходили незамеченными – прочитал все рецептурные сборники, изучил нормы закладки и нормы выхода, при свете фонарика взвешивал ценные продукты, боясь утащить больше и спровоцировать скандал.

Он покупал не просто свое спокойствие. Он покупал ответы к контрольным и шмотки получше – чтобы потом перепродать их уже за деньги приезжим спецам. Те с радостью брали для своих детей, и ни у кого в поселке не возникало подозрений – ну потерял подросток цветной шарф или яркую куртку. За это нагоняй от родителей, и не больше.

А парни питались фруктами и деликатесами – пришло уже время, двенадцать лет как-никак – привлечь внимание девчонок. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже. Ласло запал на красавицу Хельгу, звезду школы, которой восхищались даже старшеклассники. Миша Панов продал ему две связки краковской колбасы, банку компота и пакет сухофруктов. Не просто так, не за деньги даже, хотя за такое можно было выручить целое состояние. Денег у него в подушке лежало уже столько, что даже отец бы удивился, узнав.

Продал за итоговое домашнее сочинение, над которым Ласло работал месяц – а Мише из-за коммерческих его дел было недосуг.

Продал, прочел внимательно, кое-что подправил, переписал набело, да и сдал. А на следующий день стал героем школы. «Его» сочинение, остроумно озаглавленное: «Пан или пропал» — стало сенсацией. Копию отправили даже в столицу, оттуда отписались – мол, славные кадры растит поселковая школа.

А Хельга, даже не взглянув на Ласлово угощение, подошла к Мише:

— А ты оказывается умный! Люблю умных. Не то что эти, — и она презрительно сморщила носик в сторону Ласло.

После этого Мишу стали уважительно называть Паном. Ласло поймал его как-то в яблочном саду – готовились к сбору первого урожая и все, кто мог, работали там – и пригрозил все рассказать.

Но Пан столько всего и сразу припомнил Ласло в подробностях: где, когда, чего и при каких обстоятельствах, что тот крякнул и прикусил язык.

А через месяц случилось то, что давно должно было случиться. Отец наконец обнаружил недостачу, и теперь старик Олаф, прижатый к стенке, пыхтел в густые усы:

— Да вы что, шеф, да я бы никогда…

— А кто, кто еще? – наседал отец. – Не Мишка же, в самом деле? Кроме меня, его и тебя некому. Нет, ты скажи, кто?

Олаф побледнел, схватился за сердце.

Отец резко сбавил тон:

— Ну старина, ну не обижайся. Я никуда заявлять не буду, пиши заявление, все замнем, ну – старина, ну что ты?

Олаф молчал, отводил глаза. Миша, наблюдая в щелку, потел, бледнел, несколько раз порывался выбежать и во всем признаться. Но голос со стороны трюмо – там поселился старый крыс – велел: «Молчи!»

И он промолчал.

Старый повар собрал вещи – и больше его в поселке не видели. Говорили, что уехал в столицу. Говорили, что видели его там – пьяным, потерявшим человеческий облик. Но кто ж верит тому, что говорят?

А Пан после этого стал помогать отцу в кабачке. Крутился, как мог. Учился, готовился поступать в пищетехникум, как получит паспорт в пятнадцать лет. Хотел сделать карьеру. Крыс, казалось, совсем покинул старое трюмо – ушел со своей стаей туда, где теплее. Или просто, как положено крысам, затаился и выжидал. Только иногда Пану казалось, что из этого зеркала на него смотрит не совсем он – вроде, нос поострее, уши не совсем его – усы пробиваются. Но трюмо старое, не то чтобы треснутое, но…

Выбросил бы давно – да нельзя: память о матери.

Когда стало известно, что глав поселков теперь будут не назначать из облисполкомов, а выбирать – много было шуму. В главы прочили и отца Жанно – главного механизатора, и отца Ласло, главбуха поселкового хозяйства.

Пан пришел домой из школы, с консультации перед выпускным по социологии, и с порога заявил отцу:

— Избирайся, па. Тебя – выберут.

— С чего, сынок? – опешил отец. Поднял голову от счетов, снял очки: — С чего бы?

— Ты сколько лет подряд наливаешь им всем? Тебя каждая собака в поселке знает. А ты хоть раз обсчитал кого? – Нет. Обидел? – Нет. Конечно, за тебя проголосуют.

— Но Андраш – или вот, скажем, Джонни – в таком авторитете у людей. А кто я? Трактирщик?

— Папа, не найдется такого человека, кому бы за прошедшие годы хоть раз не поставили прогул, или трудодни не засчитали, или по зарплате не обидели, или премии не лишили. У них вот такенный, — Пан развел руки так широко, как мог, — зуб на обоих. А ты чист.

— Ну хорошо, сынок, допустим. А как же кабачок?

— А что кабачок? С кабачком и я управлюсь. Ну найму в помощь кого-нибудь. Да вот, хоть Хельгу. Она пока в театральное готовится – подзаработает.

— Сынок, — отец поднялся с кресла, вздохнул: — ты же хотел в столицу ехать, поступать. Как же ты?

Миша улыбнулся как мог по-доброму, сделал вид, что пускает слезу:

— Заочно выучусь. Чего не сделаешь на благо родного поселка. Ведь на благо же, пойми, папа. Ведь кто как не ты знает всех – всех, как облупленных? Только ты. Тебе и руководить. Я – я и заочно выучусь, — повторил он.

Отец обнял сына, смахнул у него за спиной слезу. Пан за спиной отца улыбнулся – и было в этой улыбке что-то от мелкого хищника. Хитрого и безжалостного.

Когда Хельга пришла в слезах – Миша приобнял ее, постарался успокоить.

— Что, провалила?

— Да-а-а-а, — упала на плечо к нему девушка. – Там все схвачено, за все заплачено, берут только своих. Нет шансов, жизнь кончена.

— Ну что ты, Хелечка! – Пан успокаивал ее, гладил по спине, гладил длинные темные волосы, прижимал девушку к себе. – Ну поступишь на следующий год.

— Щаз! – оттолкнула его Хельга, в синих глазах заплясали черти. – Четвертый раз подряд ехать, перед этими старыми упырями кривляться? Еще чего.

— Ну вот, слезы и высохли, — довольно прошептал Пан. – Давай, посмотрим через год. Пока у меня еще поработаешь…

— Нет! Достаточно этого кабака! Достаточно с меня этого всего. Уеду в столицу, и там…

— Что там, глупая? На панель?

— Да хоть бы и так! – подбоченилась Хельга. – Что, плоха ли я?

— Ты сногсшибательна. Не женщина, а мечта. Не зря Андрюха на тебя всю дорогу заглядывался.

— Не трожь Андрюху, — посерьезнела несостоявшаяся актриса. – Тебе до него, как до Земли пешком. Он сейчас в летном, офицером космофлота будет.

— Зато я могу для тебя кое-что сделать. Намного больше, чем он – или даже ректор его училища.

— Что? – сверкнули надеждой глаза девушки.

— Есть у меня в столице один человечек – кое-чем мне обязан. И есть у него еще человечки, кое-чем ему обязаны. Короче, не надо бы тебе всего знать – но один мой звонок, и тебя завтра же возьмут куда захочешь.

— В театральное? – задохнулась Хельга.

— Да хоть в театральное, хоть в киношное, хоть в эстрадно-цирковое, — ухмыльнулся по-крысиному Пан.

— Мишунька, милый, да я тебя за это расцелую всего, — бросилась ему на шею девушка.

— Расцеловать мало, — серьезно отстранил ее Пан.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты все понимаешь, милая. Это лучше, чем на панель, правда?

Хельга тяжело села на табурет, серьезно посмотрела в глаза Мише:

— Ты омерзителен.

— Это значит, нет?

— Налей выпить!

— Это значит, да?

— Налей выпить, сказала я, да покрепче, и не задавай вопросов!

— Я налью тебе лучшего, что у меня есть. Я налью спирт, выгнанный из сидра первого урожая наших яблок. Того самого, когда нам было по пятнадцать лет, и мы втроем сидели на берегу канала, помнишь, и хлестали из горла этот сидр…

— Заткнись! – прозвучала пощечина на весь пустой зал – а Пану показалось, на весь поселок. Да что там, на весь Марс. – После того, что ты предложил, никогда не вспоминай этот день, понял?

— Это значит, нет? – равнодушно спросил он.

— Это значит, заткнись и налей выпить, Пан. И не забудь – тебе нужно сделать один звонок.

Наутро она уехала. Простыни и подушки долго помнили ее запах – вся комната, казалось, пропиталась ей. Пан выполнил обещание – ему всегда было выгоднее исполнять обещанное, и скоро новая звезда зажглась в столице. Ее приглашали в лучшие театры, ее снимали в главных ролях. Однажды Миша приехал к ней – прошел в гримерку после премьеры: с цветами, с красивой, в серебряной фольге, бутылью сидра и бриллиантовым кольцом в кармане смокинга.

— Уйди, — тихо попросила она. – Неволя заставит пройти через грязь. Но купаться в ней могут только свиньи.

Потом помедлила, и вслед ему прошептала:

— А жить в ней – лишь крысы.

Пан на неделю закрыл кабак. Он сам, лучше, чем отдыхающие работяги и редкие туристы, уничтожал запасы спиртного. Он бродил по городку, смотрел на новые многоэтажки, с ним заговаривали, спрашивали совета, разрешения, ждали указаний – он тупо молчал в ответ.

Отец не вмешивался. Он только один раз спросил:

— Из-за нее?

Пан тупо кивнул.

Через неделю он услышал почти позабытый старческий голос:

— Хватит пить, юноша. Этим не поможешь.

— А, — прохрипел Пан. – Старик? Ты еще не сдох?

— Нет, — прошелестел голос, древний, как пирамиды Сидонии. – Я живу в этом трюмо с незапамятных времен – с чего мне дохнуть?

— Тогда скажи, старик, что мне делать?

— Жить. Что ты хочешь? Ты хотел ее, ты ее получил. Что еще?

— Действительно, — сел на кровати Пан, ошарашенный простой звериной логикой собеседника. – Чего мне еще, собаке, надо?

— Если хочешь, у тебя будет много женщин. Ты знаешь, как их получить.

— Да. А если не хочу?

— Тогда не будет. Ты помогал стае сколько мог – и стая помогала тебе как могла. Думаешь, почему яблони в твоих садах растут лучше, чем у кого бы то ни было на Марсе? Почему твои прииски всегда дают больше руды? Мы помогаем тебе. Но мы ждем помощи от тебя.

— Что тебе нужно?

— Мне нужен этот город. Моей стае нужны богатые склады с провизией, богатые отбросами помойки. Ты должен сделать этот городок столицей Марса.

— Ты рехнулся, старик?

— Нет. Просто нужно время, — прошелестел голос. – У нас оно есть. Действуй. Бросай бухать из-за самки и действуй, дурень!

И когда Пан бросился к трюмо, чтобы придушить мерзкого грызуна – он не обнаружил никого. Только отражение скалилось длинными зубами из зеркала – и не сразу Миша сообразил, что это его собственное отражение.

Как когда-то поселок из нескольких наспех сколоченных домов и школы стал городком, так городок стал городом. Прошли годы, и город стал – мегаполисом. Серебряные башни и шпили небоскребов рвались в алое небо, в воздухе парили дирижабли, привозя пассажиров и грузы со всех концов Марса. Здесь пересекались торговые пути, здесь переваливалось сырье – для отправки на промышленные предприятия. Здесь переваливались товары – для продажи всем желающим. Здесь кипела жизнь.

— Не пора ли нам, Сенатор, подумать о том, что Сидония не является больше столицей Республики? По факту, — вкрадчиво спросил Пан своего гостя, вальяжно расположившегося в  старом кресле. Он принимал гостей в древней отцовской каморке – его кабачок, достопримечательность с астрономическими ценами для туристов, приносил доход, сопоставимый с платиновыми рудниками.

— Перенести столицу сюда, в наш город? – задумчиво пыхтел сигарой сенатор. – Вполне возможно…

— Я бы сказал, давно пора! Больше решительности, Жанно. Я тебя не такого помню!

— Да и я, знаешь, ли, помню тебя немного другим, Пан, — ухмыльнулся сенатор. Попытался поднять левую руку, взять чашку с кофе. Не смог. Пришлось откладывать сигару и брать кофе в правую.

— Но-но, — погрозил пальцем Пан. – Давайте-ка серьезно, Сенатор. Когда можно будет протолкнуть этот вопрос через ваших коллег?

— Они упрутся.

— Чего упираться? Только благодаря нашему городу Марс стал таким, какой он есть. Где вырастили лучший хлопок и лучшие яблоки? Где добывают платину, никель и осмий? Где, наконец, изобрели и построили сверхсветовой двигатель – и теперь мы летаем к Альфа-Центавра и обратно быстрее, чем глупые ракеты землян долетят от Венеры до пояса астероидов?

— Это риторика. Но сам знаешь: не подмажешь – не поедешь.

— Знаю. Подмажу. Так когда?

— Если начнем сейчас – через пару месяцев.

— Две недели.

— Ты сдурел?

— Две недели, Жанно. Мы и так ждали слишком долго. Две недели, запомни. Не заставляй меня припоминать тебе…

— Что, списанную контрольную?

— Не смешно. Ты сам знаешь, что я могу припомнить. И ты сам знаешь, что тебе перенос столицы чуть ли не выгоднее, чем мне. Ты же хочешь стать губернатором, верно? Столичный губернатор – это намного лучше, чем региональный.

— Но как ты узнал? А, впрочем, ты всегда узнаешь. Другой вопрос: как же твой отец? Ведь он сам не уйдет.

— Он стар, Жанно. Он – уйдет.

— Обещаешь?

— Да.

— По рукам?

— Да.

В полутемном зале, после закрытия, сидели двое. Один – в темном плаще, тяжелое астматическое дыхание с хрипом вырывается из респиратора. Лицо скрыто полумаской, вошедшей в моду. Другой – дряблый, обрюзгший, с длинными усами и странным прикусом.

— Эх, до чего мы дошли, дружище Пан, — прозвучало из-под респиратора.

— Дюха, это не мы дошли, это жизнь нас довела.

— Да нет, — полукашляет-полусмеется Андрей. – Жизнь вела меня к военной карьере, к славе, к адмиральским погонам. Я был героем Республики — и пришел к контрабанде и пиратству. А ты…

— А что я? – подергал носом Пан. – Я живу здесь, у меня все хорошо. Этот город правит Марсом, ты знаешь? А знаешь, кто правит этим городом? Знаешь?

— Крысы, — припечатал Андрей, перебив друга. – Крысы в подвалах, крысы на чердаках. Крысы на складах и в чуланах. Крысы в кабинетах и в банках. Крысы везде.

— То есть? – насторожился Пан.

— Сенатор Жанно Джонниевич, помнишь такого? При странных обстоятельствах умер от потери крови. Журналист, тиснувший статью об этом, и о наших с тобой делах, и еще о тебе – что с ним стало?

— Не сравнивай! – перебил Пан. – Отца хватил сердечный приступ, когда он прочитал, я не мог спустить такое.

— Конечно. А кого избирают уже через месяц на место всенародно любимого твоего папеньки? Тебя. А кто, как говорят, предоставляет журналюге материал для статьи? Крысы! – бьет кулаком по столу бывший герой Республики.

— Так, я не пойму, тебя что-то не устраивает? Я исправно оплачиваю твои счета, ты покупаешь себе планетоид, строишь виллу – и тебя что-то не устраивает?

— Меня все устраивает, — каркающим смехом зашелся Андрей. – А вот устраивает ли тебя? Подумай. Ты видишь, во что превратился я. У меня все – и на лицо, и на лице. Но я все еще человек. А ты?

— А что я?

Контрабандист встает, направляется к выходу.

— А что я, Андрей? – вслед ему кричит Пан.

Но тихо звенит колокольчик, хлопает входная дверь.

Пан молча сидит, допивает почти нетронутую бутыль яблочного спирта.

Потом тянется к переговорнику, набирает номер:

— Это я. Да, как мы и говорили. Нет, не настаиваю. Наоборот – прошу: при задержании. Да-да. Живым не брать. Отбой.

На следующий день новости только и трубили о том, что при задержании был уничтожен самый разыскиваемый преступник Марса, бывший капитан военно-космического флота Андрей Соколов. Целый день Пану было не по себе, он не мог отменить встречи, приемы – но ждал только вечера, чтобы запереться в бывшей своей клетушке.

Он ждал, что выйдет опять старик-крыс, все ему объяснит, скажет, что он был опять прав, что по другому нельзя, что стая, что если бы не он – то его. Но было тихо. Потом прозвонил переговорник:

— Але, шеф, тут эта…

— Что? – рявкнул Пан.

— Ну, мы ее потеряли, актрису эту.

— Как?

— Ну эта, вели ее, и эта, значит…

— Искать! Уроды, — дал отбой Миша. Уже понимая, что не найдут. Что Хельга тоже слышала новости, и предпочла уйти вслед за Андреем.

— Ну где ты, старый черт, когда тебя нет? – заорал он – и глядя в зеркало, с ужасом увидел себя. Короткий ежик рано поседевших волос, заострившиеся уши и нос, длинные зубы. Недельная небритость — как борода. Пижонская трость, с которой он полюбил ходить – как та давешняя палка у старика.

— Что, мятежник пал, слава дракону? – прохрипел он. – Нет уж. Хрен тебе! Хренушки.

Он выскочил из комнаты, хлопнул дверью.

Через весь город пролетел всего, кажется, за пару минут. В коммунальном управлении налетел на директора:

— Что у нас делается со свалками? Крысы пешком ходят по городу, а вы ни ухом, ни рылом? Немедленно заровнять свалки! Дезинфекцию в недельный срок. Чтоб ни одной серой твари не осталось через два дня!

— Через неделю? – попробовал торговаться директор.

— Завтра, к утру. Найду хоть одну – утоплю в цементе! И не крысу, а кого-то другого!

За ночь город был вычищен до блеска. Директор коммунального управления знал, что Пан не бросается угрозами. Сам губернатор лично возглавил поход на крупнейшую свалку, сам с удовольствием управлял катком, бормоча про себя:

— Получите, твари. Получите.

Рабочие за его спиной перешептывались:

— Совсем ополоумел! – но дело свое делали.

С торжеством зашел Михаил Николаевич Панин в свою бывшую комнату. Прошел к старому трюмо, ладонью смел пыль со стекла. Хотел победно рассмеяться – и осекся.

Из зеркала на него смотрела крыса – на длинной морде застыла победная улыбка.

— Ты теперь вожак стаи. Своей стаи, — услышал он в голове ненавистный голос. – Я всегда буду с тобой, мальчик мой, ты все сделал правильно.

— Правильно? – казалось, крик Пана должны были услышать на самой старушке-Земле.

— Конечно. Ты уничтожил старую стаю, чтобы никто не мог оспорить право вожака. Право сильного. Твое право. Я поставил на тебя – и не прогадал.

— Нет, старик, — погрозил пальцем отражению Пан.

— Да, — просто ответили ему.

— Нет! Ты наблюдал, как человек превращается в крысу. А теперь смотри, как крыса, — он выделил следующие слова чеканно, как выбил в граните, — становится Человеком!

Говорят, что старый трактир загорелся сам по себе – пожарные не нашли причин возгорания, как ни искали. Говорят, что многие видели, как губернатор Панин входит в свое заведение перед пожаром – и никто не видел, как он оттуда выходит, но останков его не нашли.

Говорят, что с его гибелью – или исчезновением – на две недели почти весь Марс замер, но потом забурлил, как освободившись от тяжких оков. Забурлил так же, как когда только начинали заново отстраивать этот мир, когда поняли, что все в собственных руках, и никто не сможет помешать создать свое будущее среди алых песков.

Говорят, за сто следующих лет люди сделали столько, сколько не делали никогда за всю историю цивилизации.

А еще говорят, что иногда высоко в горах среди загадочных огненных шаров видят странных призраков: седого человека в черном костюме с пижонской тросточкой – и на плече его старая серая крыса с бородой.

Они спорят о чем-то, и никак не могут договориться.

Реклама

13 comments on “Влад Копернин. Легенда о крысиной империи

  1. Грамотность средняя
    Стиль и язык – производят странное впечатление. Сначала кажутся слишком упрощенными, нарочито многословными. Потом подумала, что это детская сказка – а для детской сказки такой стиль не только уместен, но даже и желателен, и расслабилась, просто читая и не отвлекаясь на шероховатости.
    До тех пор, пока не поняла, что детской сказкой тут и не пахнет
    Сказка-то есть, но очень таки для взрослых
    Под детскую просто замаскирована, стилем в том числе.
    Но тогда смысловые повторы и причинно-следственные ляпы надо устранять

    Герои – вполне себе прорисованы, их не перепутаешь. К тому же изменяются – все соблюдено.

    Идея имеется, и не одна. Но основная – вечная борьба человека со своей собственной внутренней крысой. Печально только, что первоначально ловят доброго и хорошего мальчика не на сквером поступке, а именно что на доброте. Для детской сказки это был бы убийственный минус, перечеркивающий любые плюсы напрочь. Для взрослой – просто циничный штришок. Изящный даже.

    Бонус – гг все-таки решил качнутьс обратно. Лично мне такие финалы нравятся больше. Ну и блоки на Марсе, ага-ага)))))))))))))

    Понемногу вера в то, что все наладится и устроится вновь забрезжила.

    Лучше бы перестроить предложение, сейчас запятая между подлежащим и сказуемым, но ставить вторую после дополнения и делать его вводным не хочется, станет совсем спотыкательно

    Но уважали, и предпочитали не связываться

    Запятая лишняя

    покосился подстаре, земной еще работы трюмо

    опечатка

    просто мы, крысы, давно уже могли общаться с вами, людьми. На Земле еще, с незапамятных времен. Просто

    повтор

    на стол плюхнулась записка

    не очень верный образ, если записка не была написана на чем-то влажном и увесистом. Или если парта не водяная.

    Пан продал ему две связки

    Почему Миша вдруг стал Паном?

    оттдуда отписались

    опечатка

    А ты оказывается умный!

    Пропущены запятые вокруг вводного

    После этого Мишу стали уважительно называть Паном

    Почему тогда в авторской речи его называют и до?

    все, кто мог(,) работали там

    пропущена запятая

    Отец, наконец, обнаружил недостачу и теперь старик Ола

    Стоящие запятые лишние, а вот перед И пропущена

    Пан пришел домой из школы, с консультации перед выпускным по социологии(,) и с порога заявил

    Пропущена запятая

    старом кресле. Он принимал гостей в старой

    повтор

    его кабачок, достопримечательность для туристов с астрономическими ценами,

    двусмысленность. Получается, что цены – принадлежность туристов.

    — Ну где, ты

    Запятая не на месте

    и (,)глядя в зеркало, с ужасом увидел себя

    могло бы выстрелить, если бы раньше не было много раз уже проспойлерено. пропущена запятая

    Через весь город пролетел всего, кажется, за пару минут. В коммунальном управлении налетел

    Повтор. ПАРА – паразит.

    Из зеркала на него смотрела крыса.

    А вот это уже не срабатывает совсем. он же только с внешними крысами боролся, и так ведь ясно, что внутренняя никуда не делась.

    Непонятно, почему некоторые слова выделены зеленым?

    • Спасибо за отзыв, Светлана!
      Я не могу передать словами, как мне стыдно. Я отправил, оказывается, черговик — и обнаружил это только сейчас. Тоесть, чистовая версия рассказа у меня оказывается лежит в папке «черновики», а черовик — в папке » готовое» очень неудобно получилось.
      Отсюда и все очепятки и проблемы, которые легко на раз-два вычищаются при однократном внимательном прочтении.
      Эх… сейчас же поздно уже с этим что-то делать, да?
      Сейчас проверю другие рассказы. Вдруг там такое же.

      А вот по поводу причинно-следственных нестыковок и смысловых повторов -ечли можно, хотелось бы услышать подробнее. У меня до мельчайших мелочей все продумано! И что значит пара-паразит я не совсем понял?
      Еще раз спасибо за отзыв.
      Влад

      • В Положении сказано:
        Во время первого тура можно внести исправления и отправить изменённый текст с того же адреса, с которого рассказы отправлялись изначально.
        В адрес оргкомитета.
        Я так сделал…

  2. Хороший рассказ, идейно близок сказкам Гауфа, подкожно так и страшно. Страшно оттого, что добрый, но слабый мальчишка научился приспосабливаться и в итоге превратился в монстра, для которого даже близкие люди становятся способом достижения того или иного блага, а коли окажутся поперёк дороги – уничтожаются безжалостно. Герои выписаны отлично. Про многажды пропедалированное крысиное отражение Фанни уже сказала. Этот приём срабатывает один раз. Стилистические шероховатости есть, опечатки, зелень редактуры кое-где проглядывает
    Миша зажмурил один глаз от страха — а вторым покосился подстаре, земной еще работы трюмо. Подстаре – опечатка.
    А парни пытались фруктами и деликатесами. Питались, вновь опечатка.
    — Заткись! – прозвучала пощечина на весь пустой зал. Заткнись, ещё одна.
    здесь переваливалось сырье – для отправки на промышленные предприятия. Лишнее тире.
    среди странных огненных шаров видят странных призраков. Странных, странных – повтор повторов.
    Есть ещё, но в целом, повторюсь, рассказ достойный. Читала с интересом. И обидно за Панамку стало – жуть. Выходит, если бы он отдал мучителям крысёнка, сам бы крысой не стал? А ведь в жизни частенько так и случается. Благими намерениями вымощена дорога в ад.
    Итого: Идея -3, герои -3, стиль и язык – 2.
    Оценка: 8 Возможно добавлю ещё балл, когда прочту все рассказы.

    • Огромное спасибо за отзыв и особенно за сравнение с Гауфом! Очень приятно. Я когда рассказ писал, так примерно для себя жанр и определял как «космоготику».
      И хочу перед вами тоже извиниться, как и перед Свктланой, что так получилось: я случайно отправил черновик и заметил это только сейчас, когда просматривал отзывы.

      ——
      А вот то, что благими намерениями выстлана дорога — да, одна из остновных мыслей текста. Но не факт, что ГГ не протоптал бы себе дорожки туда чуть позже, при других обстоятельствах. Гораздо важнее тут то, что (не в последнюю очередь из-за этой как раз первичной жалости) ему удалось в конце совершить попытку все-таки стать человеком.

      Спасибо еще раз!
      Влад

  3. Рассказ неплохой, несмотря на некоторую неряшливость в повествовании. Главный герой меняет фамилию с Панина на Панова и обратно, есть неудачные обороты, особенно в начале текста… Что понравилось — забавен Марс, который педставлен в этаком виде а-ля серия о Джоне Картере. Понравилось постепенное превращение героя от забитого мальчугана в короля крысиной империи. Не очень понятным осталась причина того, что колонию оставили на произвол судьбы. Также непонятно, зачем было отправлять ракеты с листовками — бессмысленный перевод денег. Несколько наивны сюжетные повороты и реакция на них персонажей. Но если не судить уж слишком строго — герои хороши, прописаны вполне добротно и отличаются друг от друга, что здорово 🙂

    Я — 2
    Г — 3
    И — 2
    Б — 1

  4. Рассказ понравился еще на грелке (был в моей группе))), да и задаче конкурса соответствует. Развитие героя только не очень логичное. Предположим, крысу спас, потому что был добрым. Потом начал подлости творить, потому что хотел стать крутым. Но при этом было бы логично (раз он такой добрый) понимать, что он делает, на какую дорогу встал. А на этот счет рассказ никакой информации не дает, о внутренних переживаниях героя постоянный молчок. Только в конце, когда прошло много лет, увидел крысу в зеркале — и озарило. Все это мне странно. За идею 2.
    Стиль и язык — 2.
    Герои — герои непонятные, по большей части. И мораль, ими проповедуемая, неясна. О чем говорит погибший пират? Или знаменитая актриса? Или послушный отец главного героя? 2.
    Бонус за философию.

    Оценка: 7.

    • Спасибо за отзыв!
      Здесь умышленно дается чисто внешняя, событийная сторона.
      О внутренних переживаниях героев, как и о несомых ими императивах и моральных ценностях (если они есть) я предпочел оставить читателя в неведении и раздумьях 😉

  5. Спасибо за отзыв!
    Здесь умышленно дается чисто внешняя, событийная сторона.
    О внутренних переживаниях героев, как и о несомых ими императивах и моральных ценностях (если они есть) я предпочел оставить читателя в неведении и раздумьях 😉

  6. Двойственное впечатление. Рассказ, несомненно, сильный, но при этом перевёртыш — и при этом недопонятый перевёртыш.

    Мораль №1 — если мальчики хотят убить крысёныша, нужно им позволить. От крыс ничего доброго не жди.
    Мораль №2 — каким бы самоотверженно-добрым ни был ребёнок, если он спас крысёныша — быть ему главой мафии.
    Мораль №3 — если среди ваших детских знакомых кто-то однажды спас крысёныша — вы обречены служить ему, невзирая на.

    В общем, это всё противоречит моему личному опыту — такая обречённость и отсутствие осознанного сопротивления воле крыс.
    Но дальше случается ещё странность:
    Мораль №4 — если главному герою захочется нарушить основное правило (подчинение крысиной морали) — он это сделает без проблем.

    Несмотря на то, что рассказ красив и динамичен — я не верю вот этой внутренней логике героев.

    Оценка — 8

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s