Максим Тихомиров, «Люди и нелюди» 5,4,1 — 3.3

Хьяви окончательно осознал, что сбит, только когда пришел в себя среди груды обломков дерева вперемешку со снегом и колотым льдом — уже здесь, внизу.
Мир вокруг был всех оттенков красного — от нежно-розового перелива далеких облаков в вышине до багрово-алой равнины растрескавшегося льда, что уходила от кроваво-красных клыков иззубренной горной цепи за спиной Хьяви к огненному оку садящегося в океан солнца у самого горизонта.
Вокруг не было ни души — ни в небесах, ни под ними.
Хьяви казалось, что все произошло совсем недавно, только что. Как будто и мгновения еще не прошло, моргнуть не успел. Вот она, кутерьма воздушного боя, вот они — дымные трассы пушечных очередей, хищно тянувшиеся ему навстречу. От них нужно ускользнуть, уклониться, их нужно обмануть и перехитрить.
А потом ответить — собственного авторства веером дымных струй из свинца и термита.
Глаза лопались от перегрузки, в горле стоял горький ком, а на грудь наступил невидимый мохноног и топтался по ней в неуклюжих па неизящного танца, не давая вздохнуть. Быстрые тени со стрекотом проносились мимо, и шея ныла от того, что голова ни секунды ни не находилась в покое — Хьяви отчаянно старался уследить за всей верхней полусферой разом, и, отслеживая в воздухе свои и чужие цели, что кружили вокруг и выше, как-то непростительно искренне, по детски забыл, что в небе опасность может нагрянуть откуда угодно.
Поэтому когда правые плоскости разлетелись огненным фонтаном из искр и горящей перкали, он не сразу понял, что произошло, а потом было падение сквозь залитый солнцем мир над облаками и — сразу, без перехода — сквозь облачную хмарь, среди вихря углей, в которые рассыпался его подожженный термитными пулями самолет, в шлейфе стремительно густеющих на морозе высоты капель масла из разбитого мотора, что смолк навсегда.
И была мысль о том, что пора прыгать.
И о том, что парашют остался в казарме, под койкой, а ранец полон бесполезных теперь патронных лент для пары синхронизированных с винтом курсовых «грамов», которые Хьяви навострился перезаряжать прямо из кабины. Для этого пришлось снять панели с утеплителем, и ветер свободно свистел в кабине, но комэска смотрел на такую самодеятельность сквозь пальцы. Комбезы у летного состава были теплыми, кислородные маски работали исправно, а вот ограниченный боекомплект в штатных укладках мог оказаться куда более явственной угрозой для здоровья летного состава, чем кислородное голодание и сквозняки.
Потом мимо промелькнул необъятный, болезненно-серый бок небесного левиафана, весь в изморози и сплетениях аэролиан, по которым сновали туда-сюда мохнатые многоногие и многоглазые зверики. Мохначи латали пробитую во многих местах шкуру газовых полостей. Сквозь прорехи клубами рвался наружу кишечный газ, превращаясь на морозе в грязно-зеленый иней. Левиафаны ниже и по сторонам тоже парили инеистыми облаками.
Хьяви успел удивиться, кто же это умудрился так поковырять славящиеся своей круговой защитой летающие форты класса «Нагльфар». А еще он успел подумать, что мохначи опять всех их сделали.

***
Настоящий конвой шел под облаками — а над ними оттягивала на себя все силы конкурентов неплохо вооруженная приманка, очень убедительно огрызавшаяся плевками ядовитой слюны в своем отступлении, которое и сразу-то выглядело скорее хорошо организованным отходом, нежели паническим бегством. Аэреты голандо бросались врассыпную при приближении истребительных клиньев «Сынов Зигфрида» и боевых крыльев Измененных, рассеивались по всей небесной полусфере, прятались среди облачных колонн, что поднимались над протаявшими сквозь сковавший планету ледовый панцирь вулканами — а потом собирались вместе в ударный рой и жалили занятые уже друг другом разрозненные группы людей и нелюдей.
Жала у мохначей были на редкость смертоносными. Наверняка подсчет потерь превратит одержанную победу в пиррову…если вообще удастся победить. То, что казалось тщательно спланированной операцией, целью которой было нагнать над Каменными горами тихоходный конвой голандо, захватить его врасплох и уничтожить, после первого получаса сражения в промороженных небесах даже для необстрелянного новичка вроде Хьяви все еще выглядело как тщательно спланированная операция… Но вот авторство ее было иным, а целью стало заманить воздушные флоты давних врагов в ловушку друг к другу и столкнуть их лбами, уповая на то, что вековая ненависть возобладает над общностью интересов.
Расчет оказался верным. Стоило асам Кёнигсфлиггерваффе разглядеть характерные силуэты воздухомесов утгардской постройки, как делом чести для них стало заработать хотя бы по одному такому силуэту на свой фюзеляж — и перемирия как не бывало.
Серо-голубые и бледно-серебристые корпуса, алые и жемчужно-серые плоскости, полосатые перья стабилизаторов и пестрые лопасти воздушных рулей… Две летучие лавины сшиблись над облаками, и в ослепительном сиянии дня люди и нелюди начали умирать.
Хьяви свято верил в то, что его, как положено новичку, судьба обережет от смерти и увечья. Кувыркаясь вместе со своей изломанной птицей сквозь небо, он продолжал надеяться на чудо.
Когда под облаками обнаружился злополучный конвой голандо, Хьяви понял, что чуда не случится. Пока мимо стеной серой плоти проносился бок идущего в верхнем эшелоне небесного исполина, с хребта другого, что — тоже весь в инеистых облаках зловонных испарений из пробоин в туше — шел эшелоном ниже, по разбитому самолету открыли огонь кислотные спарки. Глядя на расцветающие совсем рядом ядовито-зеленые росплески слизи, капля которой способна была прожечь бронепалубу авиаматки, но была совершенно безопасна для живых организмов, входящих в Сообщество Голандо, Хьяви, не дожидаясь, когда очередной разрыв превратит его вместе с машиной в лужу расплава, с отчаянным воплем вдавил гашетки.
Курсовые пушки коротко взрыкнули, разнеся в осколки лопасти заклиненного пропеллера, а потом заклинило и их, поэтому трассы, унесшиеся к далекой ледяной равнине, оказались жиденькими и нестрашными. Ни одна пуля не попала в цель, а самая удачная из очередей едва коснулась газового шлейфа, что тянулся за левиафаном.
Полыхнуло, и многопалубный гигант превратился в клуб дымного огня, из которого во все стороны разлетались чадящие ошметья горящей заживо плоти.
Невидимая, но неимоверно сильная ладошка ударной волны наотмашь ударила Хьяви в лицо, отшвырнув искалеченную машину, затормозив ее падение, направив по касательной в пологий склон заснеженного горного отрога, по-над которым полз, направляясь к полюсу, воздушный караван.
Хьяви, который потерял сознание, уже не видел, как ворох пылающих обломков его машины, что тянулся в вихре турбулентности за ним следом сквозь облака, поджег газ, потерянный раненым левиафаном верхнего эшелона, и как волна детонаций прошла по всему каравану, калеча и убивая летающих гигантов и тех, кто правил их полетом.
Потом был удар о склон и долгое скольжение на гребне лавины к замерзшему океану далеко внизу.

***
Очнулся Хьяви только на закате, и привел его в себя лютый холод близкого вечера.
Ветер утащил облачный покров куда-то за горную цепь, и темнеющее небо лучилось холодным блеском бесчисленных звезд. Далекие вулканы подпирали звездный купол неба колоннами разогретого газа, которые нехотя загибались к востоку под натиском ветра. Ветер свистел между игольными остриями торосов, гнал поземку по ледяной равнине, сек осколками льдинок застывшее лицо.
Хьяви понял, что замерзнет здесь этой ночью. Замерзнет наверняка, если не попытается ничего предпринять, и замерзнет с меньшей долей вероятности, если что-то попытается сделать.
Ощупав себя и не обнаружив ничего серьезнее ушибов и ссадин, он не стал удивляться этому обстоятельству, предпочтя тратить время на обустройство своего пристанища на ночь. Ночью никто не ведет поиска — поэтому надо как-то протянуть до рассвета, когда спасатели начнут планомерные облеты пограничья. Наверняка после вчерашнего боя еще есть, кого искать среди снега и льдов.
Если есть, кому искать.
Ныло все тело, кружилась голова и периодически начинало сильно тошнить. Выбравшись из-под обломков, в которые превратился его некогда гордый «Раттатоск», Хьяви в последних лучах заходящего солнца оглядел ободранный лавиной склон, проследив траекторию своего падения с небес. Кое-где на снегу алели обломки его машины. Но в глаза ему бросилось то, что весь склон густо испещрен воронками, словно вспахан — а столько обломков с его машины упасть сюда не могло.
От самолета всего только и осталось — до половины ушедший в снег, смятый в гармошку фюзеляж с торчащими из него культями плоскостей, расколотый пузырь пилотской кабины да валяющийся ниже по склону мотор, похожий на издохшего снегового жука-переростка. Сходство усиливали торчащие во все стороны, будто судорожно поджатые ноги, обрывки кабелей, тросов управления и патрубков.
Снег вокруг был взрыхлен, а у самого корпуса напитан влагой вытекающего из баков топлива, и от него же окрашен в мерзко-желтый цвет.
Хьяви, прихрамывая на ушибленную ногу, обошел место падения кругом. Досадливо хэкнул, обнаружив цепочки разлапистых следов, что во множестве тянулись к упавшей машине с разных сторон. Подснежники, так их!.. Скоры на дармовую кормежку, твари, не проспали. Рады, поди — не каждый день еда сама с неба валится. Что ж, кушать подано, трупоеды!
Хьяви не заметил, что прокричал это вслух.
Вторя ему, откуда-то из-за торосов глумливо затявкала песица.
Местами снег вокруг самолета пятнали брызги сиреневого, словно сумерки, цвета — падальщики метили территорию. Уже вынюхали будущую добычу и приходили полюбоваться, пока он валялся без памяти. Врете, так просто я вам не дамся! Хьяви погрозил окрестностям спрятанным в рукавице кулаком. Словно в ответ, раздался щелкающий хохоток, к которому присоединился еще один, потом еще и еще. Царство снега и льда смеялось над незадачливым человечком, угодившим к нему в гости и опрометчиво оставшимся на ночлег. Хьяви сплюнул и полез в разбитую кабину — искать оружие и НЗ.
С винтовкой Хьяви провозился дольше всего прочего. Собрал-то быстро после того, как достал из обломков. Собрать и с закрытыми глазами мог. На стопятидесятый раз это уже и не сложно. А вот доставал из специальной ниши под сиденьем долго. Всю кабину перекосило при падении, и каким чудом штурвал не въехал ему в грудную клетку, осталось для Хьяви загадкой.
Винтовка была хорошая, утгардская же: «гунгнир» со стоволом в рост человеческий длиной, с диоптрическим прицелом и удлиненным магазином на десять патронов. Из такой китохода завалить можно на раз, не то что подснежника. Хьяви приложил винтовку к плечу и повел кругом, щуря глазом в прицел. Как по заказу, на гребне ближайшего тороса, четким силуэтом рисуясь на фоне звезд, сидел матерый подснежник и делал вид, что ему до Хьяви нет ровным счетом никакого дела.
Хьяви возрадовался и совсем уже было нажал на спуск, затаив дыхание, как перед первым поцелуем, как вдруг краем глаза заметил красноватый отблеск в ночи. Он убрал палец со спусковой скобы и всмотрелся пристальнее.
К северу от места «посадки», на глаз — от силы в паре тысяч шагов по ноздреватому телу ледника, что языком стекал с хребта, поднимался к небу легкий дымок. Основание дымового столба было подсвечено живым огнем, невидимым ему со своего места. Горение было ровным, отнюдь не напоминая бешеное метание языков пламени по промасленной, щедро политой вылившимся из пробитых баков топливом, перкали. Значит, там, в скрытой от глаз воронке в снегу, не просто очередной осколок разразившейся в поднебесье битвы.
Там — уцелевший.
Выживший, как сам Хьяви.
Но кто?
Друг?
Враг?
Или…враг?
Его ушей достигло слабое, на грани слышимости, тарахтение. Сорвав мохнатый летный шлем, Хьяви прислушался, приставив к уху сложенную лодочкой ладонь, зажмурившись и поворачиваясь по кругу.
Поймав четкое направление на звук, Хьяви открыл глаза.
Над горной цепью тянул, выбрасывая из-под крыльев прерывистый пунктир реактивной струи, одинокий аэрет голандо. За ним оставался едва заметный в сгущающихся сумерках дымный след. Полет был неровным, пилот то ли был ранен, то ли неимоверно устал — суденышко рыскало по высоте и горизонту, всякий раз, впрочем, выравниваясь. Хьяви проводил его взглядом. Когда летун скрылся за горами, небо вновь опустело.
Сейчас оно было таким, как до появления чужаков на этой планете.

***
Небеса Фасгрейва не знали птиц. Не знали они ни крылатых рептилий, ни тем более насекомых. Если когда-то местная эволюция и произвела на свет подобные создания, то сейчас, в разгар пленившего мир ледникового периода, от них не осталось и следа.
Лед царил на Фасгрейве уже два миллиона лет — и ему предстояло оставаться хозяином положения еще столько же времени.
После открытия три столетия назад Фасгрейв был заселен модифицированными колонистами. Генетически измененные люди были идеально приспособлены к выживанию в условиях вечной зимы, однако даже внешнее сходство с обитателями материнской планеты было утрачено.
Потом грянул Рагнарёк, и Мидгард — Старая Земля — сделался в одночасье непригоден для жизни. Результатом стал поспешный исход пятнадцати миллиардов человек, населявших его к моменту катастрофы.
Полноценных ковчегов-скидбладниров, способных пересечь половину Галактики в поисках нового дома для беглецов, у Земли было до обидного мало. После того, как в рухнул Радужный мост, соединявший Землю с Небесами, даже стремительные ковчеги не могли уже двигаться быстрее света. А посему объектом интереса неоколонистов стали немногочисленные пригодные для жизни планеты в пределах условной сферы космоса радиусом в полтора десятка парсек — расстояние, предельное для неприспособленных для дальних рейсов кораблей, составлявших львиную долю земного флота.
Фасгрейв оказался в числе миров, что находились в опасной близости от материнской планеты. Спустя два столетия после первой высадки он был колонизирован повторно.
Неоколонисты переименовали заледеневший мир в Фимбульветр.
Мнения первопоселенцев, на тот момент вполне уютно обосновавшихся на поверхности негостеприимного ледового шарика, никто, разумеется, не спрашивал. Измененных никто не считал людьми. Турсы, тролли, йотуны — так называли их пришельцы с небес.
Люди.
Попытки согнать первоколонистов с насиженных мест, присвоить разработанные ими месторождения сырья и примитивным терраформингом преобразовать обжитые ими ледяные долины в пригодные для земледелия угодья встретили недопонимание со стороны Измененных. Пришельцы были настойчивы, и недопонимание вскоре вылилось в вооруженное противостояние.
Силы оказались равны. Идеальной приспособленности модификантов к суровой жизни на Фасгрейве-Фимбульветре сироты Земли противопоставляли энтузиазм, порожденный отчаянием — ни возможности следовать дальше в своих поисках, ни обратного билета у них не было. Выработавшие свой ресурс корабли флотилии мертвыми тенями скользили теперь по высокой орбите над планетой, безмолвные и недосягаемые для впавших в новое варварство детей Мидгарда. Возвращаться же неоколонистам было по-прежнему некуда — доходившая до Фасгрейва по радио и с редкими курьерами информация была крайне противоречивой, но ясно было одно: о возвращении в мир-колыбель человечеству рано пока даже мечтать.
Год за годом, в распрях и усобицах, прошло столетие. У Измененных сменилось два поколения, у неоколонистов — четыре.
А потом с неба пришла третья сила.
Голандо. Воинство Муспелля, явившееся с расколотого Рагнарёком неба.
Их не интересовало копошение людей и нелюдей среди снега и льда мира полузамерзших океанов. Они не спешили. Сообщество-рой, не вступая в контакты ни с одной из сторон, разбудило вулканы у полюсов планеты.
Льды начали таять.
Океан вздыбился, расколол ледовый покров, словно зашевелился вернувшийся Йормунганд в его темных глубинах. За считанные годы под воду ушла значительная часть пригодных для жизни территорий — а вулканы и не думали засыпать.
Неуклюжий терраформинг второй волны колонизации не шел ни в какое сравнение с радикальным подходом чужаков. Давние враги вспомнили о своем пусть дальнем, но родстве — и оказалось, что родичи о многом могут договориться перед лицом страшной угрозы.
Но даже обратив все свои силы против общего теперь врага, обретшие друг друга братские расы не спешили распахнуть объятия навстречу друг другу.

***
Конечно же, спасшимся оказался гримтурс.
«Проклятый обжора!» — сплюнул было Хьяви, но удержался. Сгущался ночной сумрак, и у двоих шансов пережить долгую ночь было куда больше, чем у гордеца-одиночки. В авиашколе их строго инструктировали именно на подобный случай: быть кроткими и терпеть скверный характер выродков. Ведь если по-правде, именно Хьяви как раз и нуждался сейчас в компании перевопоселенца, для которого дикая стужа Заполярья, пусть даже и не идущая ни в какое сравнение с зимами до пробуждения вулканов, была привычным климатом, в котором великан чувствовал себя как рыба среди вод.
Осторожно, стараясь, чтобы не скрипнул снег под мягкими дисками снегоступов, Хьяви придвинулся ближе к краю воронки, вырытой в снегу падением йотунского воздухомеса, а потом еще и расширенной самим великаном для собственных нужд.
Нужд у выродка было немного. Когда Хьяви наконец добрался до него, турс жрал.
Йотун был огромен, ростом вдвое выше высокого Хьяви — но это в случае, если бы великану вздумалось подняться на задние лапы и распрямить круглую спину. Пока же он преспокойно валялся брюхом на утрамбованном снегу, вгрызаясь мощными челюстями в обезглавленную тушку подснежника изрядного размера. Бурая кровь пятнала бело-желтую шерсть йотуна и капала на снег. Великан, закатывая глаза от удовольствия, хрустел косточками и громко чавкал. Рядом, под навесом из останков воздухомеса, на пороге вырытой в склоне воронки пещеры горел костерок, не особенно нужный самому гримтурсу. А вот Хьяви поглядывал на живой огонь с вожделением.
Холодало.
«Вот же ведь твари-то», — брезгливо подумал Хьяви, разглядывая великана сквозь прицел. Просто так, на всякий случай.
Патрон он дослал в ствол заранее. Тоже — на всякий случай.
Мало ли что взбредет зверюге в башку.
— Долго стоять там еще будешь?
Хьяви вздрогнул, едва не нажав на спуск. Громко сглотнул.
— Хорош уже там торчать, — продолжал меж тем йотун. — Жрать иди, тощеногий.
Глянул в упор двумя парами глаз с длиннорылой морды. Глаза яростные, недобрые — но со смешинкой в глубине. Среди шерсти видны ремни портупеи с карманами да карабинами для инструментов. Одежды никакой. Ох, Имир забери…
Турс оказался самкой — сквозь путаницу жесткого грязно-белого волоса на груди чудовища отчетливо проглядывали набухшие сосцы.
«Видать, из этих, из «Ночных Ведьм», что в Железном лесу стоят», — подумал Хьяви. О бесстрашных пилотах-великаншах слухи ходили разные. А в то, что они щенков своих кормят едва ли не на лету, Хьяви сейчас готов был поверить и сам. В набрюшной сумке у йотунши что-то явственно шевелилось.
Хьяви опустил ружье и не таясь уже спустился в воронку. Тут было дымно, тепло и пахло кровью и мокрой шерстью.
— К костру садись, — командовала меж тем великанша. — Не хватало мне, чтоб ты околел тут ночью…союзничек. Греха потом не оберешься, объяснения объяснять. Щас мелкого своего покормлю, потом в сумку к нему полезай. Не сожрет, не боись. Такой же сопляк, как ты, почитай, только еще и слепой вдобавок.
Великанша скрипуче расхохоталась, щерясь всей своей волчьей пастью. Хьяви вспыхнул было, но вспомнил инструкцию и придержал язык.
Было обидно до багровой пелены в глазах, но жить все-таки хотелось сильнее.
— Ладно, не дуйся, тощеногий, — миролюбиво проворчала йотунша, усаживаясь рядом и опуская один из сосцов в сумку. Там хрюкнуло и зачавкало. Чуть позже Хьяви почувствовал исходящие от материнской сумки волны успокаивающей вибрации — что-то в довольстве урчало там, внутри, словно несколькими часами раньше и не валилось вместе с матерью с небес на землю. Хьяви вытянул шею, силясь заглянуть в сумку. Оттуда на него с интересом глянула пара глупых, как пуговицы, темных глаз.
Хьяви отшатнулся.
— Ты чего? — приоткрыла глаз задремавшая было в тепле великанша. — Щенка никогда не видел?
— Нет, — честно признался Хьяви. — Ты ж сказала, он слепой?
Йотунша с сомнением заглянула в сумку. Крякнула. Некоторое время что-то считала, загибая зловещего вида когти на передней лапе.
— Надо ж, как время-то летит, — качнула башкой. — Верно, сегодня открыться должны были. Все по расписанию. Молодец, углядел, глазастый!
Йотунша ткнула Хьяви в плечо. Плечо заныло.
— Ты конвой-то запалил? — спросила она его чуть позже, когда щенок уже спал в сумке, а на костре обугливались куски подснежнины. — Как кремень по кресалу, рраз! И нету конвоя.
Хьяви пожал плечами.
— Кабы кто газ мохначам не пустил, не было бы от меня толку ни на грош. Пропал бы ни за спасибо. Чудеса, выходит, случаются.
— Нет, — беззаботно откликнулась великанша. — Не бывает чудес. А вот я — бываю. Попортила им бока, пока меня с небес не сковырнули. Запалить сама не смогла — зажигалок нам не подвезли, то ли склады на побережье затопило, то ли ваши перестарались опять… Да неважно. Но тут ты объявился, и все образовалось в лучшем виде.
— Так не чудо ли? — усмехнулся разомлевший от тепла и еды Хьяви.
— Не, — сказала великанша. — Я да ты — ну какое тут чудо? Меня, кстати, Арималикс звать.
«А меня — Хьяви», — хотел сказать Хьяви и заснул, ткнувшись лицом в пахнущий псиной мех. Широкая лапа прикрыла его, словно тяжелое одеяло.
В толще снежного покрова скрипели когтями голодные подснежники, прокапываясь к пещерке, в которой спали, обнявшись, чужие этому миру существа.

***
Проснулся Хьяви от толчка.
Дрожала сама ледовая толща под ногами. Костер давно погас, но тело еще хранило жар огромной туши гримтурса. Обе луны были в небе, пригасив блеск звезд и залив окрестности инеистым серебром. Йотунша, отбрасывая двойную тень, уже была на ногах и деловито закрепляла на ремнях нехитрый походный скарб. В сумке попискивал щенок.
— Червебур, — пояснила она подскочившему человеку. — Выследил из-подо льда, дьяволово семя! Он между нами и материком. К океану уходим. Да под ноги смотри — песицы вокруг рыщут, а подснежники, чую, аккурат под-за нами сейчас. Так что — бегом, летун!
И первой сиганула из воронки. Хьяви, схватив за ремень винтовку, полез следом, не успев встегнуться в снегоступы. Полы дохи путались в ногах. Снег на пути взорвался хлопьями, и из провала с визгом полезли один за другим, отряхиваясь на бегу, подснежники, скаля на Хьяви зубы. Он выстрелил, не останавливаясь, и хищники бросились врассыпную.
«Пригодился патрон-то в стволе», — только и успел подумать, когда могучая лапа выхватила его за шиворот из оплывающей воронки и поставила на содрогающийся от ритмичных ударов снег.
Червебур, ворочаясь в стылой толще льда где-то далеко внизу, методично пробивался к поверхности. От тяжких ударов необъятной туши содрогалось все вокруг. Крыша снежной пещерки наконец рухнула, заваливая ворвавшихся в нее подснежников. Хьяви и Арималикс бросились прочь; человек — проваливаясь по колени в снег, Измененная — стремительно скользя по-над поверхностью, едва касаясь ее многопалыми конечностями.
За их спинами брызнул в небо взломанный лед, и на месте пещерки к звездам взметнулась щетинистая колонна червебура с коническим навершием проходческого конца. Щелевидные пасти на нем методично пережевывали не успевших увернуться подснежников. Часть тварей, вцепившись в шкуру хищника, висела на нем причудливой гирляндой.
Арималикс, резвой иноходью обогнавшая было спотыкающегося человека, приостановилась, дождалась, пока он, хватая ртом воздух, не поравняется с ней, а потом сбила его с ног точным ударом тяжелой лапищи и сунула, оглушенного, в сумку на животе.
Потом закинула винтовку за спину и потрусила дальше — туда, где в нескольких милях впереди темнела открытая вода.
Хьяви, стиснутый мягкими стенками своей остро пахнущей мускусом живой темницы, почувствовал, как горячий язык быстро-быстро облизал ему лицо. Прижал к себе доверчивое пушистое тельце и, накрепко зажмурившись, постарался раствориться в умиротворяющем урчании малыша и мягком раскачивании их общего приюта.
Скоро он снова уснул.

***
На рассвете их засек патрульный аэрет голандо.
Приблизился.
Сделал круг.
Пилот вперился в них десятком фасеток, а потом подстегнул своего летуна стрекалом.
Аэрет выполнил разворот и устремился к уже далекому берегу.
Хьяви, вскочивший было с винтовкой наизготовку, проводил ее взглядом из-под приставленной к глазам козырьком ладони.
— Вот же ведь гад, — досадливо поморщился он. — Словно побрезговал.
— Мы для них неопасны, — ответила Измененная. — Неопасны, пока грыземся меж собой.
Она так и не пошевелилась. Словно знала, что беды не будет. Знай себе сидит и кормит ненасытного обжору, уютно расположившегося в сумке на материнском брюхе. Из сумки на Хьяви хитро посверкивают глазки числом четыре.
— Но сейчас-то мы очень даже не грыземся! — горячо возразил Хьяви.
— А ты погоди, пока нас найдут, — философски заметила Арималикс. — Причем ведь совершенно неважно, кто именно найдет. Лишь бы не эти. У них конвенции о содержании военнопленных поди нет.
— Хорошо, что они в море не суются. Воды боятся, наверное. Ничего, на рассвете наш сторожевик вдоль припая пройдет. Или ваш, — с несколько меньшим энтузиазмом закончил Хьяви.
— Особой разницы и нет, — пожала плечами великанша. — Только нам с тобой и осталось, что до утра дожить. А там наши пути дорожки разойдутся. Ты к своим, я к своим. Один — героем, второй — по обмену пленными. При любом раскладе.
— И что? — насупился Хьяви. — Сразу врагами снова станем? Так, что ли?
— Друзьями нам сделаться будет очень непросто.
Измененная вздохнула.
— Но ведь вот мы с тобой, а? — Хьяви смотрел открыто.
С надеждой смотрел.
— Мы пока не друзья, человек, — ответила, помедлив, Измененная. — Мы пока только товарищи. И то — по несчастью.
— И то, — повторил, будто про себя, после паузы Хьяви.
Кивнул.
И снова уселся на снег.
Приютившую их льдину болтало на волнах, и временами от нее отламывались приличные куски. Хьяви и Измененная сидели спина к спине в центре — подальше от краев. Среди волн время от времени мелькали острые треугольные плавники. Акулы одинаковы на всех мирах.
Случайно оказавшийся на этой же льдине одинокий подснежник поджимал хвост и опасливо косился через плечо на рассекающую волны совсем недалеко смерть. Порой он предпринимал робкие попытки отодвинуться подальше от края — полз на брюхе в сторону невольных попутчиков, жалко щеря клыки и взлаивая-скуля. Хьяви незло пихал его унтом в оскаленную морду, и подснежник с обиженным воем возвращался на исходную.
— Зачем ты? — спросила его Арималикс. — Он не виноват, что такой. Он просто тут живет.
— Мы тоже не виноваты, — пожал плечами Хьяви.
— Ну да.
Хьяви не было видно, но он знал, что великанша улыбается.
Во всю пасть.

Реклама

14 комментариев в “Максим Тихомиров, «Люди и нелюди» 5,4,1 — 3.3

  1. «Арималикс, резвой иноходью обогнавшая было спотыкающегося человека» — разве у нее 4 ходовых конечности? (Вообще-то не исключаю…) При 2-х иноходь невозможна.

  2. Хьяви окончательно осознал, что сбит, только когда пришел в себя среди груды обломков дерева вперемешку со снегом и колотым льдом – уже здесь, внизу.

    Прозорливость персонажа, достойна отдельного рассказа. Опять же — среди деревянных обломков, вперемешку со снегом и осколками льда, или среди обломков одинокого дерева, неведомо каким образом оказавшимся посреди ледяной равнины?

  3. Суровый рассказ, настолько, что автор совершенно забыл о стиле, о вычитке, вообще, обо всем, главное показать силу духа и воли героя. Хотя с первых же строк невольно разбирает смех. Ну правда же, «Хьяви окончательно осознал, что сбит, только когда пришел в себя среди груды обломков дерева вперемешку со снегом и колотым льдом – уже здесь, внизу».
    Вообще, огрехов, еще и технических, несмотря на суровость, очень много, персонаж же сам, даже героем его трудно назвать, будто картонный, совершает некие действия, а чаще созерцает старательно, выписанную картину мира, а картина напрочь затмевает все остальное, что бы ни происходило с кем бы ни случалось. Она одна в рассказе хозяйка, и настолько самодостаточна, что обо всем остальном можно и не вспоминать, или вовсе не заметить.
    Так что только 4.

  4. Ох, завышаем, Кирилл!
    Фразы на пол-страницы. Инородные слова и названия занимают половину текста. В основе произведения компьютерная стрелялка. Идея не прослеживается под горой словесного мусора. Хаос. 1 балл.

    • Да прекрасная идея. Как сейчас помню фильм «Чужой» — ничуть не хуже идея здесь. И ещё местную мерзость пожалели: «Он просто тут живет.» — чем плохая идея-то?

    • у меня вопрос — если вы ставите вполне нормальному и грамотно написанному (пусть и не шедевральному и даже местами провисающему, но имеющему и сюжет, и образность, и дажзе вкусный язык) рассказу единицу — как вы собираетесь оценивать рассказы откровенно слабые, полные логических ляпов, да к тому же еще и безграмотно написанные?
      Ведь отрицательных оценок судейская палитра вроде как не предусматривает.
      То есть — уравняете?
      Вполне грамотный, пусть и не понравившийся вам лично — с абсолютно нечитабельными заготовками?

  5. Занятная зарисовка. Есть в этом нечто авторское, своё, но до того непричёсанное и невыверенное, что читателю только и остаётся – плечами пожимать. Автор так увлекается яркостью поданной картинки вкупе с выдуманными на ходу названиями и игрой словами, что тут и там забывает об элементарной логике. О сюжете, о своих героях… Потом спохватывается, история знакомства с изменённой женщиной удается, проникаешься, сопереживать начинаешь. И финал хороший! Доработайте. Особенно начало. Сильный рассказ получиться может.
    Оценка — 5

  6. Увидетрь в этом лиричном и очень добром рассказе компьютерную стрелялку мог лишь тот, кто вообще его не читал, так, в лучшем случае — просмотрел по диагонали.
    Длинные фразы здесь имеются именно там, где они нужны — для создания темпоритма. есть такое заболевание, когда человек неспособен воспринимать фразу длиннее шести-семи слов, просто забывает ее начало — но среди профессиональных литераторов таким, надеюсь, никто не страдает. Сама терпеть не могу текст, целиком состоящий из предложений на абзац — но тут-то все как раз уравновешено, специально при чтении приглядывалась
    Словесноо мусора тоже особого не углядела, есть шероховатости, но отнюдь не в вопиющем количестве, так что и это обоснование считаю недостаточным для выставления столь низкой оценки.
    5-6 баллов, никак не меньше.
    может быть — даже выше, поскольку идея мне очень импонирует
    А потому прошу переместить рассказ в РАЗНОЧТЕНИЯ

    • Фанни, выше не могу, исходя из общей картины, но в целом тоже с колом не согласна. А вообще, вот поместили мы рассказ в разночтения, и что дальше? Это значит у рассказа есть шанс на повышение общей оценки? Стратегию выработать бы надо поконкретнее, каким образом действовать в таких случаях?

      Со своей стороны предлагаю следующую систему. Тройка судей номинации оценки выставила. В случае попадания рассказа в разночтения, остальным членам жюри, это шесть человек, дать возможность добавить рассказу 1 балл. Или не добавить, на усмотрение судьи. Добавленные баллы плюсуются к самой низкой оценке. Например в нашем случае 1 + (…) и далее выводится среднее арифметическое. Таким образом каждый рассказ в этом разделе получает возможность общего повышения оценки.

      • да нет, с пятеркой как раз не спорила! (хотя сама поставила бы, наверное, все-так 6, а то и 7, но это я, мне вообще такое вот нравится))))))))))
        но кол считаю совершенно незаслуженным проявлением вкусовщины, что скверно выглядит даже при самосуде, но холтя бы понятно ии ожидаемо, а также и вреда нанести особого не может — когда судей 90 человек и большая часть голосует честно и обоснованно, все равно некие общие закономерности выплывут просто за счет количества. Но при жюрении всего тремя, когда каждый голос имеет существенное значение, проявление подобного «нра-не нра» (причем без приведения достаточно веских и зримых обоснований) совершенно недопустимо .

        Санрин уже вроде как объяснила значение папки РАЗНОЧТЕНИЯ и ее роль, Набавления баллов там вроде не предусмотрено, но как я поняла, суть в том, что для издателей рассказы, по поводу которых спорят, зачастую куда привлекательнее)))))
        то есть — лишнее внимание не только судей второго тура, которые бы иначе их и не увидели, но и — вполне вероятно! — и самого Высокого Жюри))))))

  7. в прошлый раз высказалась кратко, сейчас поразвернутей будет

    роскошный и очень добрый рассказ, при всей своей доброте не доходящий до назидательного морализаторства и сиропной сладости.
    когда читала первый раз, очень боялась, что еще и третий враг в их тусу совершенно случайно попадет — подобную случайность было бы уже ну оооооочень трудно обосновать так, чтобы она не показалась рояльной и нарочитой. Хотя, возможно, автору бы и удалось.
    но опасения были

    Не сбылись.
    что порадовало.

    Финал только кажется открытым, ибо изменение героя произошло — незаметное и пока еще очень глубоко запрятанное — но он уже не воспринимает свою подругу по несчастью уродливым троллем, а ее сына не называе отродьем даже мысленно.
    Это — очень важные маркеры-маячки.
    Он может еще сам не осознавать происшедших изменений, но они есть!
    и обязательно проявятся.

    все это было бы достойно десятки — если бы не длиннущая и очень тормозящая ретроспективная объяснялка.

    разве так уж важно, что там случилось на далекой Земле и как теперь называют ее и корабли? Зачем так долго расписывать? Имхо, конечно, но мне бы вполне хватило упоминания в паре фраз. Мне кажестя, что и остальные судьи стормозили именно на этой объяснялке, а дальше уже если и читали — то по диагонали
    потому и не сумели оценить всей прелести в полной мере
    а жаль
    рассказ-то роскошный.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s