Ефим Гамаюнов, «Когда звезда упадет» 4,9,7,6,9 -7

Небо раскинулось над миром, словно огромная чаша, черное, ночное, вечное. Россыпью драгоценных камней искристо сияли звезды. Сколько их? Иные волхвы, пытались счесть эту тьму, но никто еще не смог: кто сбивался, кому не хватало жизни.

Он передернул плечами, представив, как жизнь уходит на пересчет звезд.

Подвиг, всем подвигам подвиг. Но кому такое по силам?

Не ему, он рожден для другого. Его небо – чисто поле, его подвиг – защищать и охранять родину-землю. А небо… знать небо другим…

Не всякий знает небеса, но там, в синеватой черноте, светящимися искрами написаны судьбы. Если живешь так, что дела твои невидны, то и звезда твоя тусклая. А коли живешь яростно, сильно, то и искра твоя – яркая.

Сзади захрустело, Волк на миг напрягся, потом признал и негромко поприветствовал идущего:

— Доброй ночи, волхв.

— И тебе, вождь, и тебе. Почто не спится?

— Как такую красоту проспишь? – ответил названный вождем.

Помолчали.

— Да, краса, — волхв встал рядом, едва не касаясь плечом. — Давненько ты не интересовался ею. А ныне вот чуть не полночи любуешься.

Вождь усмехнулся: караулят его, и где – у родного дома, и кто – лучший советник.

— Правду сказать, тревожно мне. Тянет что-то, не дает уснуть. Что вот, не пойму. Может, посоветуешь? На небо посмотри – тебе там больше видно.

Волхв и вправду посмотрел на небо, потом ответил:

— Вот и я не пойму – что? Но что-то будет, Волк, что-то идет к нам. И ждать его осталось совсем чуть.

— Завтра?

— Может, и завтра.

Голос волхва прозвучал глухо, тревожно. Вождь почувствовал, как ледяными иголками побежали по спине мурашки.

— Умеешь ты успокоить, — пробурчал он.

— А я не успокаивать тебя шел, — волхв поднял руку и указал на яркую звезду, — Предупредить. Смотри, вон твоя звезда.

— Знаю.

— А если знаешь, то сам понять должен – я беспокоюсь. Твоя звезда стала красной, к чему бы это?

Звезда и впрямь вместо привычной синевы глядела вниз красно, с угрозой. Волк пригладил волосы, те пытались выпрямиться, встать дыбом. Судьба каждого написана на небе, неужто, беда идет?

Вдруг красная искра сорвалась и упала, оставив на мгновение за собой яркую светящуюся ленту-полосу. Над головами загудело, а потом невдалеке, в лесу, гулко ударило, аж земля содрогнулась.

Залаяли собаки.

Волхв вцепился в плечо Волка сильной рукой, сжал. Так и стояли, пока от дружинного дома не прибежал Смоль, карауливший нынче. Вождь обернулся, заслышав шумные шаги.

— Воевода? – спросил, подбежав, Смоль.

— Я здесь, — Волк старался, чтобы его голос не сильно дрожал.

— Там гонец от полянников. Говорит, срочно, тебя спрашивает. Сокол его с дальней заставы привел. Конь у него загнанный, сам словно три дня в седле… А что тут у вас бухнуло?

— Гонца накормить-напоить, я сейчас. И скажи там, чтобы не вскакивали. Что грохнуло – неведомо, но вроде неопасно, — сказал Волк, и, когда Смоль убежал исполнять приказ, повернулся к волхву, обхватил того за мускулистые плечи.

— Бранн, ты был мне братом всегда. Будь им и теперь: никому ни слова, о том, что сегодня видел. Ни слова.

Вождь сдавил, обнимая, и стремительно зашагал к дому, оставив волхва в великом страхе и волнении смотреть на принесшее беду небо.

Утро зажгло далекий горизонт, со двора дружинного дома вовсе невидимый, скрытый стеной сплошного леса, дремучего, вечного.

Волк сидел на крыльце, глаза от бессонницы ввалились, проступили темными кругами. Худая выдалась ночь, да весть принес гонец тоже дурную. Хоть и спешил он, гнал коня, а все ж решать нужно было еще скорее. Ночью успел переговорить с полянником сам, потом тот впал в забытье. Теперь время узнать остальным. Дверь позади скрипнула, Волк, не оглядываясь, понял, кто вышел на крыльцо: нередко встречал он солнышко первым, не раз слышал всякие шаги; вначале еще гадал – кто? – теперь знал точно.

— Доброе утро, Тавр, — поприветствовал он.

— Доброе ли, Волк?

Воевода повернул голову. Старый Тавр пристально смотрел прямо в глаза. Такого не проведешь словами, бывалый воин чуял тревожное, знал: что-то случилось или непременно случится.

— Гонец от полянников с бедою, дядько, — признался Волк. – Просят выручать.

— Рассказывай, — Тавр бесшумно и легко, ровно перышко, сел рядом. Сколько Волк себя помнил, Тавр был огромен, с раменами словно ворота, бычьей шеей, седыми усами до груди. Некогда был он лучшим кузнецом, а потом вдруг подался в вои, да и там преуспел. Двигался он неповоротливо, медвежачьи, но порой превращался в бесшумный вихрь, и тогда уследить за его движениями было невозможно. Отец, когда Волку исполнилось восемь, сам привел его к Тавру и попросил позволить мальцу носить копье. Так у Волка появился дядька, а когда отца не стало, старый воин взял будущего вождя к себе в дом.

— Беда у полянников. Лихая. Лезет к ним с Леса кодла, скачет со Степей рать. Лесников, гонец говорит, еще отобьют, а вот степнячье вряд ли. Просит Весняк прийти к нему в помощь, отстоять его земли, да уговор наш давний поминает.

— Уговор, — прогудел Тавр. — Когда болотные на нас двинули, куда ты не посылал гонцов, кто тебе ответил? Кто тот уговор вспомнил?

— То другие, дядько. А слово помочь я давал. Сам. И другие за мной дали. Что с того, что у них оно не крепче соломы: ветер разнес, и нет ничего. Мое слово крепкое, сам знаешь.

-Так ты уже решил, — Тавр не спрашивал, утверждал. – А совет как же?

— Совет надо собрать. Ночью послал на заставу за Журавлем, за Ракшей. Остальные сейчас проснутся, тогда сразу и соберем.

— А если порешат не помогать? Думаешь, таких нет?

— Тогда сам пойду, один.

Тавр пригладил седые усы и кивнул сам себе.

Как и предсказывал старый Тавр, на совете нашлись такие, кто помянул про болото.

Журавль, широкоплечий и рослый, на голову выше Волка, первым спросил:

— Воевода, ты главный, как скажешь, так и сделаем, но почто пойдем своих губить? Разве отозвались полянники, когда из топей на нас перли древозадые? Сколько наших полегло? А еще и леса, нашего леса, сколько пожгли тогда, чтобы прогнать врагов?

Несколько голосов подхватили, припоминая старое и спрашивая вождя – зачем нам чужая напасть?

Гонец, сидящий тут же, побелел и стиснул зубы – правду говорят богатыри, срамота одна на голову Весняка…

Волк заметил, задумчиво потер подбородок.

— Все оно так, Журавль, и своих губить зазря не буду. Да только почему равняться будем на чужое слово. Не крепче ли наше, не должны ли мы показать, что наши мужи от своего обещания не бегают и за женины юбки не прячутся! Сиди! – сурово посмотрел Волк на порывающегося вскочить гонца. – Наша правда, мы и решать будем! Так!

Сидящие вои согласно загудели. Волку словно расправили плечи: только напомни воинам, что они лучше, а дальше можно ничего не делать, сами решат, как надо.

— Сколько у нас времени? – спросил он, хотя ночью гонец ему уже все сказал.

— Нету времени, воевода, не сегодня-завтра прижмут нас по серьезному.

— Тогда решено, седлать коней! Журавль, Ракша, Серок, сколько набрать можем? Проверенных, бывалых?

Ответил за всех Ракша, кряжистый, широченный с продубленной ветрами и солнцем кожей. Голос был подстать всему облику: гудящий, хриплый.

— Сотню наберем, а еще полсотни оставить надобно здесь – с севера неспокойно. Как бы не вернуться к угольям.

— Всего сотню…- выдохнул разочарованно посланец полянников.

— Это сотня богатырей, что каждый стоит десятка, — сказал Волк

— Возьми еще два десятка младших, — подсказал Тавр, — дай им луки, в драку прикажи не лезть. Пускай потренируются.

— Кто за ними присматривать станет? — возразил воевода.

— А я и стану, — откликнулся Тавр. – Аль и меня не пустишь?

Волк махнул рукой – спорить с дядькой бесполезно, пусть так и будет.

Поднялся Бранн и голоса враз стихли, волхв, хоть и не стар еще, но мудр, не раз доказывал, что к его словам стоит прислушиваться.

Волк нахмурился, стараясь увидеть глаза волхва, а Бранн смотрел куда угодно, но только не на вождя.

— Обереги подсказывают – идти надо, да только и здесь неспокойно, кто кроме вождя способен будет разобраться, буде чему тут случиться? Пусть дома останется воевода, а старшим назначит хоть Журавля, хоть Серко, хоть кого еще. И без него там справимся, а вот дом охранять нужно.

— Волхв! Что это ты говоришь! – голос Волка, хриплый, дрожащий от сдерживаемой ярости, заставил вздрогнуть многих.

Волхв повернулся к вождю, и Волк увидел в глазах друга… сырость? Голос Бранна оставался между тем спокойным и твердым.

— Я никогда не советовал худого, не советую и теперь. Слово держать нужно, но о родной земле помнить нужно впервой. Я сказал.

Волхв сел и на некоторое время в горнице повисла тишина. Наконец Серко смущенно кашлянул и сказал:

— Волк, Бранн и вправду никогда плохого не советовал. Пошли нас, старшим назначь любого, слушать будем как тебя, а сам останься, присмотри здесь. Случись что с нами, ты, вождь, избранный всеми, будешь цел, а значит и род наш будет цел. Дело говорит волхв, его правда.

— Нет, не его! – вскинулся Волк. – Раз я ваш вождь, ваш воевода, то и решать буду я. Спасибо тебе, волхв, но это твое мнение. А теперь скажу я: останусь цел, останется цел и род? Но разве не на гордости, не на мужестве, не на правде держится род? Разве не тем живем, что старший и сильный защищает младшего? Разве не я слово давал? И кто предложит мне остаться, спрятаться за спинами, мне, старшему среди старших? Кто?

— Звезды! – тихо сказал Бранн, у Волка захолонуло сердце, знает ли кто еще?

Он встряхнул головой, отгоняя страх, скривил губы в злую усмешку:

— Звезды далеко, а мы здесь, на земле! Не им решать, как нам жить! Седлать коней. Журавль, Серко осмотреть каждого кто пойдет с нами. Дядько Тавр, собирай своих молодых, бери самых достойных! Родар! Ты остаешься!

— Но Волк!..

— Родар, и впрямь негоже оставлять дом без хозяина. А кто лучше тебя?!

Голова великана понуро опустилась, но перечить воеводе не стал – недостойно воя. Журавль обнял сотоварища за широкие плечи и успокаивающе пообещал:

— Ну не плачь, привезу я тебе степняцких ушей, сделаешь себе бусы красивые.

Вои грянули хохотом, Родар вспыхнул и полез драться, еле удержали, навалившись гурьбой.

Едва богатыри успели выйти, как в горницу, почти сметя зазевавшегося Тавра влетела старушка встрепанная, как курица, да укутанная, ровно капуста, во множество одежек.

— Не пущу! – заголосила она и бросилась к опешившему Волку.

— Нянюшка, — только и сказал вождь.

Нянька Белёна Саврасовна воспитывала вождя смолоду, заменив во многом и отца и мать. Даже теперь, когда ее воспитанника слушали многие, признавая в нем вождя, он оставался для нее малым несмышленышем.

Волк поискал глазами задержавшегося в доме волхва, злые слова готовы были сорваться с губ, но тот выглядел не менее потрясенным и, споткнувшись о взгляд воеводы, только покачал головой – я не говорил!

— Все видела, все слышала, упала звездочка, погубила молодца, — причитала старушка.

— Бабка Белёна, — что сказать еще Волк не знал.

Вернувшийся Тавр подхватил старушку, успокаивающе погладил по плечам, что-то говорил; воевода воровато подхватил ножны с мечом и кинулся из горницы. Только очутившись на улице, вздохнул: как говорить с самыми близкими людьми, он так и не научился. С дружинными проще, а тут что скажешь?

Солнце уже показалось на небе, все еще пронзительно голубом, хотя осень подступала. Волк свистнул, но младшие гридни и без того знали: вели оседланного коня, тащили начищенную кольчугу… Его земля, его городище. Он сам налаживал здесь быт, строил почти каждый дом. Немало успел сделать; а погибнуть как мужчина, в бою – разве не об этом мечтал?

Когда осматривал кольчугу (тысячу раз проверенную и кузнецом и гриднями, но вот привык так – сам) подошел дядька Тавр.

— Это правда? – спросил он.

— Ты о чем? – переспросил Волк, зная, о чем спрашивает его дядька.

Тавр молчал, Волк отложил кольчужную рубаху и поднялся.

— Мы сами творим свою судьбу, дядька Тавр. Ты говорил мне это много раз. Воспитал, так что не сердись понапрасну. Я решил. А вот ты лучше оставайся, гридней твоих отдам Владу, он хоть и сам молод, но присмотрит.

Тавр хмуро буркнул

— Ну уж нет, теперь точно меня не прогонишь. Раз сам в бой, так и я с тобой. А гридней отдай Владу, это верно. А вот и волхв.

Подошедший Бранн был обряжен в кольчугу двойного плетения, у пояса пристегнут недлинный меч. Шелома волхв не надел, зато на груди висело оберегов вдвое, против обычного.

— И ты с нами? — спросил Волк, — А если запрещу? Велю дома остаться?

— Попробуй, — просто ответил волхв. – На тебя и тыкну.

Когда дружина была уже вся на конях, Волк заметил, как к нему, семеня ногами, спешит нянька. Он хотел было приказать двигаться, но переломил, спрыгнул с седла, поспешил навстречу.

— Вот, — спешно заговорила Белёна Саврасовна, — На дорожку, кваску выпей. Чтоб дорога легкой была…

Волк облегченно вздохнул, хоть не придется оправдываться, слушать наставления и уговоры остаться, взял протянутый ковш душистого кваса, залпом выпил, утер рот и поклонился няньке до земли.

— Спасибо тебе, нянюшка, за все…

Он попробовал выпрямиться, земля и небо повернулись, меняясь местами, в голове потемнело, и Волк провалился в темноту.

В голове гудело, словно после долгого пира, да только пира он не помнил. Волк сел на ложе и ошалело осмотрелся. На столе тихо колыхался одинокий светец, кругом была темнота. Наконец признал свой терем, где бывал нечасто, предпочитая жить в дружинном доме. Как он здесь очутился?

В голове вспыхнуло, острей боли: опоили! Его опоили, чтобы он не мог отправиться с дружиной на рать! Воевода почувствовал, как жар бросился ему в лицо. Он, кривясь, встал, распахнул дверь и двинулся к выходу.

Стояла ночь, темная, звездная, прохладная. Гридень, дежуривший у входа, испуганно отпрянул, увидав налитое кровью лицо вождя. Волк схватил его за одежду, притянул:

— Где…дружина…

Гридень поспешно отвечал:

— Так уехала, рано утром еще.

Волк оттолкнул младшего дружинника, прохрипел:

— Коня мне, немедля! Меч! Живо!

Гридень пропал в темноте. Волк медленно спустился, добрел до колодца, вылил на себя ведро ледяной воды. В голове вспыхнуло, немного прояснилось.

Пока приходил в себя, появился давешний гридень. В поводу вел двух коней: Ворона и Гнедко.

— Какого возьмешь, воевода?

-Обоих!

Волк натянул кольчугу, меч приладил по-варягски – за спиной, с трудом влез на Ворона.

— Кто остался за старшего? – бросил он.

— Так…ты, воево….

— Передай Родару – он за старшего. Все на нем, вернусь – спрошу строго! И отворяй ворота, немедленно!

Волк слышал, как зашумело в тереме, раздались женские крики, зажглось несколько светцов, озарив окна.

— Прощайте! – закричал он и схватился за голову, в которую словно палицей попали. – Не поминайте лихом!

Конь гулко затопал, пошел рысцой, а когда миновал распахнутые ворота с толпящимися у них караульщиками из младших дружинников, понесся галопом. Позади Ворону вторил Гнедко. Миг – и темнота проглотила Волка и обоих коней.

Долго гнал коней вперед, зло нахлестывая, на ходу перескакивая с одного на другого, благо дорога шла широкая да утоптанная. В ночном мраке вихрем промчался мимо своих дозоров. Лишь под утро остановился в светлой березовой роще, давая недолгий отдых себе и коням. Наскоро напился из звонкого ручья, обтер взмыленные лошадиные бока, затем напоил коней. Утренние птахи зазвонисто затенькали, затрещали в зеленой листве. Утро пришло такое чистое, такое мирное, что сердце заныло, а в голову бросились недостойные вождя мысли: а что если остаться ненадолго, что если не успеть? Ведь идут его воины, исполняют его слово?!

Вот именно что его слово, зло оборвал сам себя. А твое слово – тебе и ответ держать, да не перед кем, а перед собой, перед своим родом, пращурами и прародителями, что смотрят сейчас из вирия. Смерти страшно? А жить, если убьют веселого Журавля, или молодого дружинника Митро, или дядьку Тавра, жить сам сможешь? Ходить по этой траве, смотреть в это небо, слушать звонких птах? Горечь и злость на себя подкинула вверх, взбросила на коня, погнала того дальше по хорошо видимым следам войска.

Волк скакал до полудня, пока ноздри не перехватили в воздухе запах гари, а, вглядевшись, не приметили глаза по левую руку тонкие струйки черного дыма, темными нитями прорезающие лазорь неба.

Ой, не к добру это, екнуло сердце, а руки уже натягивали удила, направляя коня к дыму. Не его это владения, может, тиверцев, а, возможно, уже полянников. Все родня, хоть дальняя, да кровь одна. Росская земля, все одно кто живет на ней. Ее всю защищать надо.

Сердце не обмануло, еще издали увидал горящие дома небольшой веси, скачущих всадников и мечущихся людей. Недоброе творится, ширится неправда.

На ходу отстегнул и надел шлем, руки привычно достали небольшой, но злой, упругий лук, накинули петлю тетивы. Волка тоже заметили, несколько всадников помчались к нему, размахивая искорками – саблями. Вождь, не останавливая Ворона, расстегнул тулу, запустил руку и выхватил три стрелы. Одну зажал зубами, другую заткнул за перевязь меча на груди, третью бросил на тетиву и, почти не целясь, рванул лук. Первая стрела еще летела, а вторая и третья уже мчались за ней.

С мрачной радостью увидел, как двое коней потеряли своих седоков. Третья стрела скользнула по вражьему шлему и ушла вбок, всадник ошарашено остановился: рука у Волка была тяжелая, а лук, хоть и небольшой, но согнуть его мог не каждый. Однако двое еще продолжали настегивать коней, стремясь поскорее достигнуть одинокого воина. Волк послал еще одну стрелу и, откинув лук, выхватил меч. Ярким огнем вспыхнуло лезвие, пробежали кипящие ручьи по верному клинку, распустились солнечные цветы на добром харалуге.

— Слава! – страшно закричал Волк, посылая Ворона вперед.

Ударил сверху, сильно. Руку тряхнуло, когда два клинка встретились. Раздался звон, и чужое лезвие полетело вниз, а меч воеводы, не останавливаясь, продолжил свой смертоносный путь, разрубая легкую кольчугу и прячущуюся за ней широкую грудь. Противник захрипел в смертной муке и повалился навзничь.

Волк гнал Ворона, Гнедко был позади. Боевые кони почуяли запах крови и сами рвались в бой.

Достигнув пришедшего в себя чужака, что разворачивал в страхе коня, наотмашь рубанул, рассек до седла. Стряхнул с лезвия капли чужой крови и двинулся дальше.

Глаза заметили еще с полдюжины всадников, те съехались и сговаривались, маша в его сторону саблями.

— Нет, здесь мне не умирать, — процедил сквозь зубы Волк, — Хоть судьба, хоть звезды, не здесь моя смерть.

На полном скаку врубился воин в ворогов. Щит так и болтался, приточенный к седлу на Гнедко, да только и меч в умелых руках, что щит – отразит любую атаку. Волк отбил удар, нацеленный в шею, отвел еще один клинок, ударил сам. Сабли у противников были легкие, степняцкие, били быстро. Но умения у вождя было больше, драться его учили и против двух и против десяти. Он достал мечом горло одного, другого ранил в плечо, чуть скосил глаза и увидел еще одного противника. Тот не ввязывался в драку. Его руки сжимали изогнутый лук, острие стрелы блестело булатом. Так вот о чем договаривались чужаки!

Враг с луком вдруг резко и гортанно крикнул, Волк сразу перестал чувствовать град сыплющихся ударов, успел вскинуть меч… Стрела, цокнув о лезвие, ушла влево. Прислушался к себе и резко упал направо. Плечо обожгло, мельком заметил торчащий окровавленный наконечник, значит еще один стрелок бил сзади, целя под левую лопатку – в сердце.

Волк соскользнул с коня, выронил меч… Еще в падении нашарил за голенищем нож. Как только почуял землю, перекатился, вскочил и метнул булат в ранившего его стрелка. Тот оказался совсем близко, лук вновь натянут, стрела готова сорваться…

Нож вонзился в незащищенное горло, стрелок выпустил стрелу, та ушла далеко в сторону… Волк уже подхватил меч и несся теперь к другому лучнику, тому, что кричал: главному. Вторая стрела так же слетела с его тетивы, но от нее Волк ушел широким прыжком.

А следующим достиг стрелка, и меч погрузился в жесткое, вырывая жизнь.

Двое оставшихся гнали коней прочь. Распаленный боем Волк разбойничьи засвистел, подзывая коня, сам бросился ему навстречь, но всадники были уже далеко – сразу не догнать, а ввязываться в погоню… невелика птица, чтоб облаву устраивать.

В плече заныло, и он вспомнил про стрелу. Та так и торчала, выставив спереди наконечник. С трудом дотянулся, обломил древко с красными, крашеными перьями. В голове вспыхнуло, на руку до кончиков пальцев словно плеснули горячим железом.

— Подожди, великий воин, — услыхал он сквозь шум в ушах. Поднял глаза: перед ним стоит старый дед, седой, а плечи по-молодецки широкие, несогбенные. Рубаха черна, в золе, дымом тянет, ровно от коптильни. На широкой груди увидал деревянные обереги – знать, волхв местный, с веси. – Дай пособлю, может, у меня ловчей выйдет.

Отказываться от помощи – глупо. Волхв и вправду знает больше, травы, заговоры… Вождь сел наземь, дед все-таки, не тянуться же ему. Да и не дотянется. Чуткие пальцы пробежали по плечу, кольчуга у раны вдруг показалась холодной, будто с мороза.

— Сейчас терпи, — предупредил дед.

Волк кивнул, стерплю. Волхв защепил наконечник двумя пальцами и тихонько потянул. Рана заныла, но не дергала, не жгла огнем. А стрела словно сама лезла наружу, дед, казалось, только придерживает, чтобы не пошла вкось.

— Волхв, ты настоящий чудесник, — поблагодарил Волк, когда стрела вышла вся (без малого пядь мужской руки!), кровь волхв тут же затворил.

— Это не чудеса. Я умею лечить, ты умеешь воевать, всякому свое, — молвил дед.

— А что лучше? – спросил Волк.

— Откуда я знаю? – откликнулся дед. – Всяко дело к месту нужно. Не случись тебя, мое знание никому бы не помогло. Пойдем в весь, обмоешь рану, перевяжу как следует.

— Нет, — покачал головой Волк. – Извини, волхв, еду по делу срочному, недосуг мне задерживаться.

Дед внимательно посмотрел прямо в глаза Волку. У самого волхва глаза были сини не по-стариковски, воевода увидал там великое знание и глубокую печаль.

— Не ездил бы ты, воин, — тихо сказал волхв, — Там ждет тебя что-то темное, может, даже смерть. Что – не вижу, но чую – недоброе.

Он тронул обереги и кивнул.

— И они говорят – не езди! Оставайся у нас, залечи рану, отстрой дом. Такой как ты будет великим мужем, твои потомки украсят этот край.

— Нет, — вновь ответил Волк. – Ты волхв, а я – воин. У тебя своя правда, у меня своя. Моя говорит: останешься – и погибнешь еще хуже, пропадешь без памяти. Но мало – сам, доверившиеся тебе умрут тоже, и земля эта потеряет много хороших людей. А впереди меня ждет, так и на небе написано, что недоброе. К чему бояться?

— Как твое имя, скажешь? – спросил старик. – Вижу, уедешь, никто из наших и поблагодарить не сможет.

Волк посмотрел на горящие дома. Пожары пытались тушить, только дерево горит быстро. Ничего, строится так же быстро. От веси уже брели к ним люди.

Он встал, свистнул коню. Перецепил Ворона в заводные, вскочил на Гнедко. Тело пронзило болью, но сел прямо, плечи развернул: он воин, мужчина.

— Зовут меня Волком, отец. Прощай, не поминай лихом.

Развернул коня и шевельнул поводья. Гнедко послушно затрусил. Позади раздались крики, просили остановиться, подождать. Кони пошли рысцой. На ходу, не останавливаясь, нагнулся и подхватил брошенный лук. Мускулы затрещали, отозвались раскаленными иглами.

Весь отстроят, заживут по-прежнему. Только вот тати, что напали на нее, не степные и не лесные. Мельком глянул на убитых. Местные, соседи может даже. Тиверцы, если весь полянинская, или наоборот. Кто отличит? И говорят на одном языке, и одежда одинакова…

Снова скакал, пока кони не начали оступаться от усталости. В сумерках увидел впереди темнеющий лес, углом выпирающий в дикое поле. Темная стена чернела даже на фоне ночного неба. Последний настоящий бор, дальше – только небольшие – за день-два насквозь пройдешь – лесочки. В этом потеряться незнающему лес человеку проще простого. На много дней пути раскинулось царство дерев с гиблыми болотищами в низинах, с буреломами – не пройти, с настоящими берами и лешими. Люди живут там, да только люди-нелюди. Хоть и ходят на двух ногах, охотятся с луком, огонь знают, но звериное ближе им.

Волк знал – обогнешь край, там и до Ладожа, главного городища полянников недалече. Успеет. Четыре дня пути за два отмахал, успеет.

В темноте, по журчанию, нашел ручеек, остановился. Наскоро развел небольшой костерок, стянул кольчугу. Нижняя рубаха вся пропиталась красным, у раны кровь присохла, отдирал – морщился. Плечо распухло, в темноте мертвяцки синело, рука до самых пальцев горела, не слушалась. «Ничо, коли все одно – пропадать, так о руке ли жалеть?», — невесело усмехнулся сам себе.

Хорошо у леса, когда знаешь, кто это страшно гукнул да громко хрустнул веткой. Волк сидел и слушал, как шумит ветер в могучих ветвях, как поют ночные птицы. На небо старался не глядеть, да только глаза сами, будто завороженные так и стремились посмотреть на то место, где прежде горела синим льдом яркая звезда. Смотрели и не находили ее. Пусто на небе и в сердце пусто.

Тявкнула лисица, пролетела сова. Волк не заметил, как пригрелся и уснул.

Во сне люди ходят по самой Кромке, это всякий знает. Иногда можно встретить другого человека и знакомого, и незнакомого. Только когда проснешься, все одно забудешь, кого видел. Можно даже шагнуть туда, в пугающее неизвестное. Волхвы могут ходить далеко, находить предков, спрашивать их и получать ответы. А простой человек может, шагнув чуть дальше, чем след, застрять навсегда и уже не проснуться. Поэтому Волк, как ему показалось, даже вздрогнул, увидав перед собой неясные образы. Но веяло от них не страхом и опасностью, а напротив, чем-то близким, родным, домашним.

«Кто вы?» — спросил он.

«А сам не знаешь?..» — ответили тихо.

«Отец? Мама? Дед?»

«Мы…»

«Но как?»

«Так бывает…Редко теперь…слишком редко…»

«Тогда ответьте, — заторопился Волк, образы таяли и расплывались, — Как вам там? Зачем вы пришли?..»

«Так надо… предупредить… черное копье…»

Волк хотел еще крикнуть, еще спросить, он вдруг почувствовал себя совсем мальцом, а взрослые куда-то уходят, оставляя его одного…

Даже во сне Волк вдруг насторожился: опасность. Воинская выучка вмиг разбудила, прогнала из головы сон…

на руки навалились, шумно запыхтели, выкручивая, он вывернулся, ударил. Кулак попал кому-то в лицо, брызнула кровь, за головой забористо выругались. Волк тут же упал, ударился о землю, но сухая дубина попала не в голову, а гулко ударила по груди. Дыхание на миг перехватило, в глазах пошли красные круги. Толкнулся ногами, перекатываясь через голову, рука выскользнула из захвата, ногами ударил вверх, туда, где успел увидать темную фигуру. Стопы ткнули в плотное тело, отбросили.

Откатился вбок, вскочил. В утреннем сумраке насчитал четверых, да один позади. Хорошо бы упал замертво, но на это надежи нет.

Плавно шагнул к ближайшей тени, чуть увел голову, зная, куда пойдет удар, по щеке царапнуло, провалился чуть дальше, ударил сам «рогаткой» между большим и указательным пальцем в кадык, услыхал хруст.

Присел, чуть повернувшись на пятках, затем резко прыгнул вперед, кувыркнулся и ударил ногами следующего. Ударил так, что больше не встанет – нутро все лопнуло, заполнилось кровянкой.

Уши услыхали жестяное шипение вытаскиваемых из ножен клинков. Богатые разбойники, при мечах. Оружие Волка осталось где-то у костра, шагах в десяти, поднять не дадут. Трое оруженных. Волк вдохнул и шумно выдохнул, выгоняя из тела напряжение. Поднялся. Руки повисли плетями, плечи опустились.

Ночные разбойники замерли, выжидая.

Волк стоял и просто вдыхал холодный утренний воздух.

Голова ясная, уши не слышат, глаза не видят…

«Слева»

Он нагнулся, одновременно шагая назад. Над головой свистнул клинок.

Шаг вбок, рука хватает чужой ворот, тянет. Тут же совсем рядом с пальцами врубается холодная сталь.

Волк оттолкнул от себя кричащего человека, Тот врезался в недавнего товарища, что стал его невольным убийцей.

Подхватив выпадающий из руки убитого меч, короткий, дрянной ковки, Волк успел отбить стремительный удар третьего клинка. Лезвия, выбив сноп искр, встретились, мгновение ломали друг друга, стремясь уронить, увести супротивника, ударить поверх, наверняка.

Рука Волка дрогнула, противник надавил сильнее и вдруг понял, что проваливается куда-то за своим мечом, потерявшим внезапно опору. В следующий миг, оказавшийся чуть сзади, Волк рассек кровяную жилу на шее врага.

Бок обожгло. Последний из нападавших, оставив в убитом товарище свой меч, кинул швыряльный нож, попал и бросился наутек.

Волк выдернул нож из раны и метнул в удаляющуюся спину. Убегающий вскрикнул и повалился замертво.

Уши тревожно вслушивались, глаза напряженно всматривались. Но: вновь кругом тишина, только утренние птахи затевают звонкую перепевку. Осторожно и быстро Волк обошел кругом, осмотрел убитых. Молодые, одеты кое-как, но все с мечами. Разбойники. Видно, не его первого сонным застали, да только он, видно, первым сумел отпор дать. Много таких по земле этой бродит. Но с мечами?!

Один вдруг зашевелился. Волк наклонился, приподнял русую голову, спросил:

— Кто таков. Почто разбойничал, али подсказал кто?

— Радуйся, воин… но тебе недолго осталось…вижу…

Глаза подернулись смертной пленкой, разбойник захрипел, выгнулся и затих.

Достойно ли воина думать с содроганием о смерти? Волк гнал прочь эти мысли, а они все настойчивее лезли в голову. «Вернись домой, вернись назад», — шептали они. «Недолго тебе осталось…». Волк чувствовал, как растекается в животе холод, как слабеют руки и ноги. «Вернись…»

Невдалеке заржал Гнедко. Вождь тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Что смерть, — прошептали губы, — Слово крепче смерти. Что я, правда жить будет!

Он нашел свою кольчугу и меч, споро перепоясался и, вскочив на Ворона, послал коней вперед.

Когда лесной угол оказался позади, в лицо почти ударил резкий степной ветер. Вместе с ветром донесся до Волка запах пожара, а быть может многих сотен костров степняцкой орды, хоть до Ладожа оставалось еще чуть не день пути.

— Скорее, родные, поскорее! – крикнул он, и кони, почуяв желание хозяина, полетели ровно птицы.

— Скажи им хоть ты, Тавр! Кому как не мне завтра ратовать?! – Журавль уставился на Тавра.

Старый воин хмуро ответил:

— Не смотри на меня, я ж не доска писаная. Докажи тут кому…

Ракша согласно кивнул.

— А тут и доказывать нечего. Я завтра биться буду!

— А чевой-то ты-то?! – зашумели остальные богатыри.

Тавр прикрикнул, словно на мальчишек:

— Тихо, орлы! Еще подеритесь.

— А что же делать-то, похоже, сейчас и впрямь подеремся, — буркнул Журавль, — Лучше бы Волк назначил кого старшим, он бы выбрал двобойца. А так, кто самый достойный? Только кто кому в нос первым ударит.

— А если я тебе? – спросил Тавр.

— Тогда, значит, ты поедешь…

К дружинникам, сидящим под могучим дубом, неведомо как выросшим прямо посреди степи, подбежал Твердич, гридень из младших.

— Там эт, — запыхавшимся голосом возвестил он, — Там похож, это…

— Ну что там, говори уже! – прикрикнул Тавр.

— Вождь там скачет!

Недоверчиво загудели. Взглянули, куда махнул – и вправду вдали клубилась пыль – скакал всадник. Солнце давно перевалило заполдень, земля была суха. По мере того, как пыльное облако приближалось, в его середине вырисовывался рослый всадник. За богатырским конем скакал и второй, заводной, такой же быстрый и большой.

— Его разъезд заметил, ну, и сразу сюда, — объяснил Твердич.

— Кажись и точно, вождь скачет. Его кони, — Ракша приложил ко лбу ладонь, прикрывая глаза от солнца.

— Доскачет, посмотрим.

Всадник приближался. Он, не сдерживая скакунов, промчался прямиком к дубу, резко осадил их, спрыгнул наземь.

— Волк! — выдохнули разом несколько голосов.

Волк, весь в серой пыли, рука да бок бурые от крови, лишь белки сверкали на пыльном лице, пошатываясь, смотрел на своих дружинников.

— Что ж вы зовете меня Волком, а волки-то вы сами, — хрипло сказал вождь. – Почто бросили своего старшого. За такое …

Тавр неловко развел руками:

— Так мы ж, это, Волк. Там Белёна Саврасовна… не поспоришь с ней…да…

Волк, яривший себя с того момента, как завидел впереди стоянку войска, глядел в растерянные лица. Кто хмурился, кто просто опускал взгляд. Даже Тавр отводил глаза – стыдно!

— Хороша у меня дружина, — засмеялся вождь. – На бой – запросто! А с бабкой справиться не могут. Да вас воробьи скоро бить станут!

— Не, — неуверенно сказал Журавль и почесал маковку, — воробьев мы, может, и сладим…

Захохотали. Смеялся со всеми и Волк.

Земля и небо вдруг заплясали перед глазами, он с трудом удержал себя на ногах. Старый Тавр первым заметил, что с вождем неладно.

— Эй, вороны! — гаркнул он. – Вождь ранен, а вы ржете!

Волка подхватили под руки, подтащили под зеленую крону, усадили на лучшее место между корней. Мигом стянули кольчугу, разрезали рубаху, побуревшую от крови и пыли.

— Вот и пусти тебя одного, — ворчал Тавр, промывая раны, — И где только сумел.

В это время вернулся с дальних разъездов Бранн. Едва соскочив с коня, бросился к Волку.

— Жив?

Волк кивнул, волхв облегченно вздохнул:

— Увидал: промывают раны, думал все.

— Да разве нашего Волка можно вот так, парой царапин погубить? – удивился Журавль. – Его надо всего изодрать, так только кошка может.

Принесли чистых тряпок – перевязать, да жбан – вождю напиться.

Волк отпил поднесенный тепловатый квас и принялся выспрашивать: почто стоит войско, да где степняки.

— Будь спокоен, воевода, степнячье тут, рядом, — ответил Ракша. – Сегодня утром мы их отогнали от полянников. Видно, косые еще не все подошли, только самые горячие с нами сегодня повстречались.

— Переговорщики уже были, — продолжил Тавр, — Да только какие переговоры с ними могут быть? Отправили их обратно честь по чести, не стали мараться.

— Значит, сеча завтра, — Волк посмотрел на старого воина.

— Завтра. Утром.

— А где ж сами-то полянники?

— Их лагерь недалеко, туда, чуть ближе к Ладожи, — ответил Бранн, — Там уже знают или скоро прознают, что ты здесь. Так что жди гостей.

— А что не с ними встали? – спросил еще Волк.

— Тебя ждали, вождь, — сказал Журавль, и была в этом, видимо, какая-то правда. Ждали воеводу, ой ждали! И не надеялись, видели, как свалился, мало что не мертвый, прямо в собственном дворе, а все одно хотели думать, что будет Волк среди них, да впереди всех. За таким вождем – хоть к морю, хоть еще дальше.

Вечером к Волку пожаловал князь полянников Весняк, тучный, крепкий, поперек себя шире, с плечами, что ворота в сарае. Окружавшие его вои были под стать самому Весняку – кряжистые, серьезные.

Волк поднялся князю навстречу. Они обнялись.

— Спасибо, Волк, что откликнулся. Звал я многих, да пришел ты один.

— Не один. Дружина со мной крепкая.

Весняк чуть заметно наклонил голову:

— Крепкая, да невеликая. Верю, вои твои многих стоят, каждый богатырь, каждый герой. Только идет на нас сила, что воронья стая – ни конца, ни края не видать. С тобой пришла сотня, а степняков по сто на каждого будет!

Волк нахмурился.

— А позволь, Волк, я скажу, — вмешался Тавр, и, не дожидаясь, продолжал, — Что степняки этакими сворами ходят, это в новинку. Раньше было, помню, налетали они малыми силами, наскоро похватают, что успеют и деру, пока наши не очухались…

— Теперь не так, — покачал головой Весняк.

— А даже и не так, — согласился Тавр. – Но разве натуру степнячью изменить можно? Думаю, теперь идут хоть и силой, а все одно – каждый своим родом держится. И нападать будут как встарь – по десятку-другому…

— Хочешь сказать, разом не полезут, а первым дадим по рогам, остальные трижды подумают и обратно повернут? – спросил Волк.

— Думаю так, а как будет, только боги знают. Спроси вон у волхва, может он у них выведает: как точно?

Бранн поднял глаза от костра.

— Утро вечера мудреней, — тихо сказал он. – А выдержать все одно нам придется. Дрогнем, пройдут здесь степняки – двинут и дальше…

Волхв не договорил, но чувствовали все, каждый знал, что он хотел сказать: там, дальше, остались молодые да старые, да еще девчонки, любимые, жены, матери…

— А, знать, утром и будем мудрить, — подал голос Журавль. – Все, кроме Ратши.

— Эт почему еще? – заворчал Ратша, предчувствуя подвох.

— А ты теперь сядешь мысли крутить, а то к утру не успеешь! – захохотал довольный Журавль.

Стоявшие рядом воины невольно засмеялись.

— Ну, а я пойду спать, завтра проснусь как огурец, ратоборствовать буду, — закончил Журавль, — Так ведь, Волк?

— Вперед воеводы? Коли будет двобой, сам пойду, — сказал Волк. – Запомни, Весняк, и своим предай, будет вызов, я приму! Не будет – сам вызову!

Весняк помялся и спросил:

— Мне сказали, ты ранен, Волк. С тобой твои вои будут биться лучше, чем без тебя. Может …

— А почему ты решил, что я проиграю? – ледяным голосом сказал Волк. – За нами правда, и боги с нами. Как я могу проиграть?

Поспела каша и сели вечерять. Весняк, приглашенный вождем, остался. Волк много спрашивал князя полянников о местах округ, о том, где лучше встретить врага. Подъезжали посыльные от разъездов, ближних и дальних, передавали вести: степняки стоят большим лагерем в двух десятках верст к солнцевсходу. Костров горит – тьма, по всей степи. Караульных видели, но нападать не стали – ездят по десятку. Боятся. Налетать вроде не собираются, хотя…

Волк лежал на жесткой, сухой траве и смотрел в небо. Как хотелось ему вобрать в себя побольше всего этого: ночных запахов, тихих звуков, неяркого ночного света…

Небесная чаша нависала над ним, огромная, темная. Что начищенные до блеска головки гвоздей, сияли звезды. Тьма тьмущая гвоздей. За каким из них прячется судьба предводителя степняков? Знать бы, да иметь такой лук, что смог бы сшибить искорку с темного неба. Никаких богатств не пожалел бы. Все отдал бы.

А вдруг у кого есть такое оружие, может, кто его звезду и сбил? Волк вздрогнул.

Нет, обманываю, попади такой лук, в руки бы не взял – словно из кустов да в спину. Кто другой сможет – пускай, а сам лучше в поле, один на один. А если придется, то и один против всех.

— Зачем ты здесь? – неслышно подошел Бранн, сел рядом.

— Сам знаешь.

— Волк, завтра тебя убьют, — резко сказал волхв, — Разве ты этого не понимаешь? Твоя звезда упала!

— Но я еще не упал, — тихо ответил Волк. – А упаду завтра… Знать, не соврали звезды. Только земля наша века стоять будет, потому что за нее мы падать будем.

Волхв помолчал чуть, потом сказал:

— Вот поэтому за тобой и идут люди, поэтому ты и вождь.

— Что, смелый чересчур? – нехотя хмыкнул Волк.

— Земля росская тебе милей жизни потому что, — признался Бранн, — А смелый, так и вороны смелые.

— Ну, хоть не дятлом назвал, и то спасибо.

— Волк. Ты называешь меня братом, я называю тебя… Как брата прошу, не ходи завтра в бой, глядишь, переменится судьба…

— Брат. А нужна ли другая?

Хоть и широка степь, а этого места, случись ехать в Ладож с востока, не миновать. Справа у городища река с болотистыми берегами, обходить – неделю крюк. Налево от Ладожи через степь овражины, один за одним. Сам, может, перейдешь, а коня хоть бросай.

— Здесь пойдут, — согласился с Волком Журавль. – Их много, зачем им обходить? Прямиком пойдут, смело!

— Да, вернее всего здесь, — кивнул Весняк. – Степняки любят, чтоб ветер в лицо. Тут им словно боги дорогу проложили.

Волк смотрел, как из-за виднокрая поднимается солнечное колесо. Красота, аж дух захватывает.

— Значит, правильно встали. Тут и подождем!

Ждать долго не пришлось. Вскоре примчались на взмыленных конях дозорные – идут степняки!

Вмиг все были в седлах, шеломы блестят под солнцем, сверкают острия копий. Кончились шутки-прибаутки, серьезно сдвинулись брови; каждый еще раз проверил: легко ли выдвигается меч из ножен, расстегнута ли тула с певучими стрелами, натянута ли тетива на рога тугого лука…

Затрепетали алые прапора, вперед выехали старшие: Весняк, а с ним могучие вои Яродуб, Сорок да Мироглав, да еще Волк, Тавр, Ратша, Журавль и волхв Бранн.

Волк повернул коня, посмотрел на войско. Неполные три сотни. Половину он и привел. Весняк сам тут, но с собой оставил не всех: остальные заперлись за стенами Ладожи. Там и оборону держать сподручней, случись тут что, да если пройдут дальше степняки. Знать, не верил до конца, что придем, и сейчас не верит, что выстоим.

— Ай вы гой еси! – зычно крикнул Волк. – Богатыри росские! Неужто пропустим погань, позволим топтать землю-матушку?

Пришедшие с ним грянули дружно: «Нет!», полянников крикнуло несколько голосов, остальные поглядывали на Весняка. Тот привстал в стременах и проревел, ровно медведь:

— Вас спросили! Позволим разве? А?!

— НЕТ! – крикнули разом так, что дрогнула земля.

— Вои собрались тут славные, — крикнул Волк вновь. – Каждый герой уже теперь, каждый богатырь, что стоит десятка. Славы всем вам не занимать, да только, что она, былая, коли не выстоим сегодня! Здесь, на этом поле, ждет нас великая слава, и мы добудем ее! О вашем подвиге споют песни, и вспоминать о нем будут долго! Постоим за росскую землю!

— СЛАВА! СЛАВА! СЛАВА!

Что черная туча высыпало степнячье войско, выплеснулось на другой край широкого поля пыльное море, оскалившееся острой сталью, да замерло, встреченное дружным кличем. Трижды прокричали дружинные славу, и трижды вздрагивали степные лошадки, приседая и пугливо прядая ушами.

Стало тихо, только воронье, почуяв скорую поживу, хрипло каркало в небе.

«Пора»,- понял Волк.

— Не поминайте лихом, если что. Правда с нами, выстоим, — обернулся вождь к своим: Тавру, Бранну, Журавлю, Ракше… Все хмурые, серьезные.

Волк чуть подался вперед, сжал плечо волхва:

— Звезды, брат, они ночью пусть хозяйничают. А днем я сам хозяин. Береги себя.

И тронул поводья. Гнедко шагнул раз, другой. Волк сидел прямо, еще бы, на него все их небольшое войско смотрит. И хорошо никто не видит, как он сжал зубы оттого, что руки почти не чует да в боку словно раскаленный гвоздь вбит.

— Ничо, ничо, — сквозь зубы твердил Волк. – Ничо…

Глаза, всматривающиеся в темную полосу впереди, разглядели, как отделился некто, выехал вперед. Лихо поставил коня на задние ноги, свистнул разбойничьи. Степняки одобрительно зашумели. Потом незнакомец направил коня прямиком к Волку. Так и ехали, под крики ворон, пока не встретились посередь.

На двобой идут сильнейшие воины, но сидящий перед Волком на огромном черном коне степняк казался несокрушимым. Гигантского роста, в плечах косая сажень. Мало кто в дружине у Волка встанет вровень с таким. Выбритая голова казалась слишком маленькой для плеч, на которых сидела. Плоское безжизненное лицо, черные колючие глаза, вислые усы.

Степняк заговорил первым.

— Ты кто, княз? Говорит будем, битца, а, можит, уведешь войцко?

Волк долго молчал, всматривался в неподвижное лицо. Говорить с врагом не хотелось. Пересилил себя, ответил:

— Уведешь своих людей, жив будешь. Нет – тут останешься!

Степняк захохотал, показав крупные желтые зубы:

— Я не каган, решат не буду. Я сказал, ты сказал, теперь готовси к смерти!

Волк развернул коня. Пришли за шерстью, сами стрижеными уйдут.

— Копье! – приказал он, доскакав до своей дружины. Тут же в руку сунули тяжелое боевое копье с булатным – любую кольчугу пробьет – наконечником.

— Слава! — сиплым от волнения голосом крикнул Волк, и услышал сзади громовой отклик: «СЛАВА!»

Гнедко, повинуясь седоку, рванул вперед. Глаза вождя смотрели на устремившегося навстречу врага. Сердце екнуло: степняк-гигант сжимал в руке черное копье!

«…Берегись черного копья…».

Так вот она, смерть?

И тут внезапно, под грохот копыт богатырского коня, понял Волк, что нет ее, смерти-то. Погибнуть он может, а умереть совсем… В жизни берег он родную землю, и в смерти будет охранять ее. Так велика ли разница – жить-умереть?

— Врешь, — прохрипел он, — Моя правда, твоя погибель.

Степняк надвигался, как темное облако несомое ураганом; черное копье было острием бури.

Рука не слушалась, с великим трудом приподнял щит перед самым ударом, и сам, что было силы, ударил верным копьем в близящуюся фигуру…

Смерть? Жизнь?

Грянуло так, словно сам светлый Перун разорвал небеса, пронзая Великого Змея.

В громе и треске Волк почуял, как черное копье раскололо щит, дошло до кольчуги, вспороло ее, ровно простую рубаху. Боли не было, только брызнула багряная, словно закат, кровь. В голове вспыхнуло…

но всего на миг, а затем прояснилось. Левая рука бессильно повисла, позволив остаткам щита упасть наземь. Своего копья в деснице не было: знать, вырвало ударом; Волк взялся за осколок чужого, торчащего из груди, дернул… залитый кровью черный обломок полетел под ноги коню.

Воздуха не хватало, в голове стучали молоты. Сквозь круговерть в глазах разглядел своего супротивника. Тот лежал на земле, мертвенная бледность залила лицо. Глаза неверяще, словно еще живя, смотрели в пустоту, спрашивали: как же так?

— Моя взяла, — сказал Волк.

Он знал, что степняки, гиканьем яря себя, уже скачут сюда, все сразу, крутя над головами кривыми ятаганами. А навстречу им неслась его дружина, летело войско Весняка. Чтобы не прошли… В последнем усилии он вытащил из ножен меч и вскинул его вверх, ловя лучи дневного светила на сверкающее лезвие.

— СЛАВА! – то ли закричал, то ли прошептал он.

И наступила темнота…

очнулся он, словно вынырнул из глубины. Враз все тело пронзила острая боль, засаднило в горле, ударило по вискам. Он застонал, и тут же услыхал голос, знакомый голос:

— Жив!

Волк приоткрыл глаза и будто в тумане увидел склонившегося над ним Тавра. Хотел было ответить: «Жив», но вновь навалилась темнота.

Вождь поправлялся медленно, то приходя в себя, то вновь погружаясь в лихорадку. Только спустя пять дней Бранн, выйдя из раскинутого шатра, счастливо кивнул дежурившему Журавлю: «Спит!».

Еще через три дня Волк, все еще слабый как котенок, вышел на воздух. Его поддерживали под руки волхв и старый Тавр. Воевода уже знал, что в страшной сече полегла половина его дружины. Погибли храбрые Ратша и Серко, Журавль был весь залит кровью, правда рана была у него одна – в руку. Весь израненный Весняк быстро поправился – лечила, видимо, гордость победы – приезжал вчера навестить, да Бранн не пустил. Волхв тоже был ранен, но берегло братское напутствие: легко, неопасно. Влад сохранил всех младших дружинников, а себя не смог: нашла черноперая стрела себе добычу…

Но степнячья туча пропала, развеяли ее богатыри. Многих раскосых порубили, остальные бежали, их долго гнали подоспевшие суромчане, которых привел воевода Жерн. «Прослышал, что Волк, выполнил слово, пришел на помощь, а я что, хуже?» — говорил он после.

Когда Волку передали эти слова, он, как ни старался, не смог прогнать с лица улыбку. Значит, не зря, значит, получилось! Пусть сегодня пришел один, завтра, глядишь, многие так скажут!

Стояла ночь, когда он, поддерживаемый под обе руки, на нетвердых ногах вышел из шатра. Тихая, темная, безоблачная.

— Многие тебе, сынок, должны сказать спасибо, — пробурчал в седые усы Тавр. – Жаль порубленных, жаль тех, что ждут их. Только не приди ты, останься дома, все полегли бы тут. И наши и полянинские. Твоей веры, твоей любви к земле росской на всех хватило. А теперь слава об этой битве заставит считаться с нами. Кликнешь в следующий раз – придут и полянники, и тиверцы, и суромчане и много кто еще… Люди гордятся тобой, Волк. Я горжусь!

— Лучше пусть не будет…следующего раза, — ответил Волк.

— А теперь погляди, — сказал Бранн и указал, – Туда.

Воевода поднял глаза наверх, там раньше сияла его…

Яркая, искристо синяя звезда сверкала на том месте.

И ярче ее не было на всем огромном небе.

Реклама

16 комментариев в “Ефим Гамаюнов, «Когда звезда упадет» 4,9,7,6,9 -7

  1. Небо раскинулось над миром, словно огромная чаша, черное, ночное, вечное. Россыпью драгоценных камней искристо сияли звезды. Сколько их? Иные волхвы, слышал он, пытались счесть эту тьму, но никто еще не смог: кто сбивался, кому не хватало жизни. Он передернул плечами, представив, как жизнь уходит на пересчет звезд.

    Неужели так сложно облагородить первое предложение, так, чтобы не натыкаться на выпирающие углы?
    Искристо сияли? Да еще и россыпью драгоценных камней? Без комментариев.
    Сколько их? Иные волхвы, слышал он, пытались счесть эту тьму, но никто еще не смог: оно и ясно — о трудах Гиппарха они слыхом не слыхивали. Опять же — сосчитать тьму-тьмущую еще как-то можно, но в чем считать просто тьму — надо придумать.

  2. «Россыпью драгоценных камней искристо сияли звезды». Сравнение звёзд с драгоценными камнями – махровейший штамп.
    Длинно, правильно и скучно, как производственный роман.
    Оценка – 4.

  3. Хороший, звонкий текст. Даже, на мой взгляд, ковырнуть нечего. Герой прорисован, мир показан, все части прилажены как надо и работают на рассказ, на цель его и смысл, будь то диалоги, будь то боевая составляющая,
    будь то мысли и действия Волка и всех прочих.
    Впрочем, думаю, автор и сам о рассказе это знает.
    Оценка — 9.

  4. История захватывающая и интересно написанная. Прочитала на одном дыхании. Чувствуется этнический колорит, герои выполняют свой долг и не лишены чувства юмора. В целом, впечатление благоприятное. Но скажу честно, история не для девчонок 🙂 По крайней мере, не для меня. А парням, наверняка, понравится очень. Что меня смутило: не вполне это сказка. Как-то мало волшебства (кроме волхвов и предсказания гибели, которое не сбылось), я и не заметила ничего. Поэтому для меня это не вполне сказка, а история о ратном подвиге. Однако же, повторюсь, история понравилась. — 7 баллов.

  5. Спасибо всем, кто читал 🙂
    pticasyrin — штам штампу рознь, имхо, порой использование такого — только на пользу (как не использовать в сказке суперштамп «дремучий лес», к примеру? ) 🙂
    bbg — да, на свежую, с утречка.
    yuliyakryukova — наверное «колдунства» и правда маловато для «полноценной сказки». Зато притчевость, вроде, на месте.

    • Итак, на свежую голову.
      Все посылы внятны, мораль видна, есть эмоция и всё такое прочее, это ты умеешь.
      1. Проблема (небольшая) с запятыми. Когда победишь?
      2. Немножко подзатянуто начало. Длинные разговоры, хотя и похожие на живые. Но очень длинные.
      3. Анахронизмы. Например: балансировка. Прапор тоже как-то не в дугу, из другого времени, наверное, больших войск. Но конкретно не уверен.
      4. Всякое разное.
      — Зачем был двубой, если всё равно потом дрались?
      — Почему о том, что степняков обязательно нужно остановить, так как сзади старые и малые, вспомнили только в самом конце? Почему об этом не говорили на сборище? Всякие странные доводы про Слово, про честь и так далее. А самое простое забыли.
      — Стаями — в новинку… Стая — не очень много особей. Неудачное слово.
      — Один из боёв. От удара — смертная мука. Некогда, думаю, противнику терпеть смертную муку. Одним ударом его убили. Неудачно ИМХО.
      5. Перегружена середина. Ночной бой был и вовсе не нужен. Ну, ранили, но бился потом? Лишний кусок, ничего не добавляющий. Нагнетал неотвратимость завтрашней смерти? Так не случилось её, нагнетание впустую ушло.
      6. Главное (хотя и не основное)
      Не говорят они, как живые люди, а молвят. Что ни фраза — то молвь. И все одинаково. Это такая лубочность наоборот.

      Мне кажется.

      • 1. Борюсь, надо матчасть подтянуть, похоже.
        2. Тут твоя правда.
        3. Это да. это я знал, но не исправил почему-то. Хотя прапор… лучше тут ничего не придумал.
        4. Двобой — кульминация, а степнякам все равно надо было драться. Хотелось им. Или не верили, что их бойца победят.
        По остальному — скорее согласен.
        5. Ты прав — нагнетал. Если не вышло, надо подумать. что сделать.
        6. Молвь это да… Тут дело в чем: задумывался именно «немножко лубок», «чуть-чуть не по настоящему, но взаправду» чтоб было. Если перегнул только…

  6. Я прочитала. Тема не моя. Война, подвиги, герои — это всё такое героическое для мальчиков, а я девочка.
    Но очень атмосферно. Живые персонажи, настоящие красивые мужики. Образная красивая речь.
    И — пронзительно — герой идёт наперекор звёздам, наперекор судьбе — и звёзды перестраиваются под него. Это очень сильно. Это — не «литературный герой», а настоящий, в прямом и первом значении слова.
    Очень сильная вещь.

    Но по мелочам я могу придраться. Так я к чему угодно могу по мелочам-то.

  7. Ну что, автор? Сами напросились, никто не заставлял, теперь пощады не ждите.
    Разберу от души.

    на тряпочки!

    ладно, не буду пугать.)))))))
    отличный рассказ, на твердую восьмерку.
    почему на восьмерку?
    а за запятушки, автор, по большей части за них, родимых.

    ну и за невнятное начало, которое лучше бы переделать.
    но запятушки — ерунда, их исправить несложно, а вот стержень у рассказа имеется, и очень хороший стержень, живой и добрый. А уж про сверхидею о том, кто хозяин в моей мастерской (мире) — я или какое-то гребаное вдохновение (звезды) — ну тут вообще нет слов, угодил, автор, просто как художник художнику!)))))))))

    а теперь по блохам

    Про то, что начинать рассказ с местоимения ОН, а потому так им и пользоваться для обозначения главного героя еще пять-шесть абзацев, никак этого героя не обрисовывая – неудачный ход, вам, вроде, уже говорили? Во всяком случае так, как это сделано в тексте – действительно неудачный. Выглядит не приемом, а небрежностью, понимаете? Особенно – вот в таких вот корявых фразах:
    «…Сзади захрустело под чьими-то ногами, он на миг напрягся, потом признал – знакомое – и негромко поприветствовал идущего…»

    Чьими-то ногами – лишнее уточнение, к тому же ничего не уточняющее (чьими-то – неопределенность). От неопределенностей вообще лучше избавляться. Они – как правило — признак небрежности. ПРИЗНАЛ ЗНАКОМОЕ – помаслил масло. К тому же в этом предложении ОН воспринимается как относящийся совсем к другому существу — к тому, что хрустит ногами. Короче – фраза не очень удачная, лучше бы изменить.

    — Доброй ночи, волхв.
    — И тебе, вождь
    Привет, Бим! – Привет, Бом! – типичная такая литературщина, обяснялка-представлялка для читателя, люди так друг с другом не разговаривают – если только не хотят поддеть или уколоть. Вряд ли тут тот же случай.

    к тому же ВОЛХВ и ВОЖДЬ — слова очень похожие по звучанию и написанию. Как и ВОЛК. Что заставляет слегка напрягаться, когда они рядом, иначе путаются.

    волхв встал рядом, едва не касаясь плечом, – Давненько ты не интересовался
    неверное оформление прямой речи. Или точка после ремарки – или с маленькой слова героя. Там далее это постоянно, цитатить уже не буду

    — Может(,) и завтра

    Судьба каждого написана на небе, неужто, беда идет
    Вторая запятая лишняя.

    «…Там гонец от полянников, говорит(,) срочно,
    Ропущена запятая. Получается слишком много запятых подряд, первую лучше заменить на точку

    «…Что грохнуло (-) неведомо, но, вроде неопасно
    Пропущено тире, запятые вокруг вроде – или должны быть две (если автор считает это слово вводным) или не должно быть вообще. Можно и так и так поспорить, но одна запятая – точно неправильно)))))))))

    «…повернулся к волхву, обхватил мускулистые плечи…»
    Он что — волхва за плечи обхватил… шалунишка.
    Опаньки…
    Таки именно что волхва…
    А я-то думала, что просто неправильно истолковала…
    Тут имеет место быть двойное толкование, от этого лучше избавиться (ну хотя бы добавив местоимения ЕГО или ТОГО – в том смысле, чтобы сразу понятно стало, кого за плечи. Ведь мог же и себя. Вполне мог, нервничая скрестить руки и стиснуть самого себя за плечи.

    очертились черными кругами…
    не очень удачная фраза. Не фатально, но малость царапает.

    немало встречал он солнышко первым
    немало – не очень удачное слово в данном контексте. Если дано для создания былинного строя речи – не сработало, ибо слишком мало таких мелочей, выглядит просто терминологической ошибкой.

    не раз слышал разные шаги;
    не раз… разные — некрасиво. Лучше перефразировать.

    бывалый воин чуял нечто тревожное, знал, что что-то случилось
    нечто, что-то – неопределенности, обычно свидетельствуют об авторской лени и нежелании подбирать точное слово.

    буде чему тут случится
    я не очень разбираюсь в былинной речи, но мне кажется, что тут все же глагол употреблен в форме «что сделаться» а не «что сделается». То есть – мягкий знак нужен
    хотя могу и ошибаться..

    спрятаться за спинами, мне(,) старшему среди старших
    , почти сметя зазевавшегося Тавра(,) влетела

    встрепанная как курица старушка, укутанная, ровно капуста, во множество одежек.
    Подряд два сравнения, разделенные словом, к которому оба относятся. Лучше бы перестроить – поставив сравнения рядом через И «старушка, встрепанная, как курица, и ровно капуста укутанная…»

    Шелома волхв не одел
    Надел. Хотя… не уверена – может, для былинного как раз и Одел надо? Не специалист, так что извините, если что)))))

    на груди висело вдвое оберегов, против обычного.
    А почему не «…оберегов вдвое против обычного»?

    Спасибо тебе(,) нянюшка(,) за все
    Нянюшка – обращение, выделяется запятыми

    На столе светил одинокий светец
    Масло маслилось

    где бывал не часто…
    нечасто

    Миг (-) и темнота проглотила Волка
    Пропущено тире

    а, вглядевшись, не разглядели глаза…

    может(,) тиверцев, а (,)возможно(,) уже полянников
    может и возможно – вводные, запятые с обеих сторон

    одел шлем
    ?))

    достали небольшой, но злой, упругий, лук,
    третья запятая точно лишняя, а вторую лучше бы на И заменить, ибо спорная.

    Вождь(,) не останавливая Ворона,

    запустил руку и, выхватил три стрелы.
    Лишняя запятая

    И(,) почти не целясь, рванул лук

    Волк гнал Ворона, Гнедко топал позади
    Топал – не слишком подходит для описания галопа разъяренного битвой боевого коня, оно неторопливое и неуклюжее. Тут бы другое какое надо.

    Знать(,) волхв местный,
    Может(,) у меня ловчей выйдет.

    А стрела словно сама, лезла наружу
    Лишняя запятая – моя любимая, между подлежащим и сказуемым.))))))

    Извини(,) волхв
    Не ездил бы ты(,) воин,

    Такой как ты, будет
    Или – лишняя запятая, или нужна вторая перед как.

    Моя говорит: останешься (-) и погибнешь еще хуже
    Но мало (-) сам,

    ударил вверх, туда, где успел увидать темную фигуру. Стопы ударили
    повтор

    из ножен мечей. Богатые разбойники, при мечах. Меч Волка
    тройной повтор

    Тут же, совсем рядом с пальцами, врубается холодная сталь.
    Обе запятые лишние

    Волк оттолкнул
    Перескок времен – только что было настоящее.

    Видно(,) не его первого сонным застали

    Но, с мечами?!
    Запятая не нужна. А вот тире – очень даже.

    воробьев мы(,) может(,) и сладим
    Видно(,) косые еще не все подошли,
    — Значит(,) сеча завтра,
    и была в этом(,) видимо(,) какая-то правда.
    — А позволь (,) Волк, я скажу,

    отрицательно покачал головой Весняк
    а можно покачать положительно?

    А (,)знать(,) утром и будем мудрить
    Запомни(,) Весняк(,)и своим предай,

    А вдруг, у кого есть такое оружие
    Земля росская тебе милей жизни, потому что,
    Лишняя запятая

    Знать(,) не соврали звезды.

    сверкают острия острых копий
    масло масляное

    Знать(,) не верил до конца,
    да только, что она(,) былая,
    Здесь, на этом поле(,) ждет нас

    как он сжал зубы, оттого
    руки почти не чует, да в боку словно раскаленный гвоздь вбит.
    лишняя запятая (да тут вместо И, а не НО)

    : знать(,) вырвало ударом

    ну вот, как-то так)))))
    а в целом — очень
    читалось с удовольствием.

    • О! Вот это здоровски! Спасибо громадное!!! Особенно по запятым — это вообще сказка!
      И по вступлению-неудачному-корявому… даже не знаю кто бы разобрал лучше.
      Спасибо еще раз.

  8. «авторам дается возможность после окончания первого тура прислать исправленный текст»
    выдержка из правил
    но поторопитесь, лучше сегодня прямо — люди ведь уже читают и оценивают, и перечитывать они не станут

  9. Читать тяжеловато. Написано кудряво, живых словечек мало. Читатель вязнет в наворотах, я ни на секунду не могла забыть о буквах и увидеть действие. Отличная идея, ударная концовка — но не каждая птица до нее долетит.
    Оценка 6

  10. Спорим по поводу оценок. Иду перечитывать. Начало читать невозможно — одни голимые штампы. Как ещё автор ухитряется от них избавиться, наполнив жизнью последние две страницы?!

    Ну вот вторая (примерно) страница с начала:
    «Не всякий знает небеса, но там, в синеватой черноте, светящимися искрами написаны судьбы. Если живешь так, что дела твои невидны, то и звезда твоя тусклая. А коли живешь яростно, сильно, то и искра твоя – яркая.»

    Вот как это перевести?
    «Не всякий» — это про плотников или звездочётов? «Знает — не знает» — а зачем знать? Чьи судьбы? И Суходрищева тоже? А «дела невидны» — это по песенке «…и на первый взгляд, как будто, не видна»? А почему «и звезда … и искра»? — это тождественные уже понятия?
    Для поэтического текста такая невнятица недопустима. Для динамического повествования неудачная попытка вдариться в поэзию вредна. Остаётся спотыкач и колдобина. Читать сложно.

  11. Спасибо, что читали 🙂
    Если спорите про оценки — значит есть что-то в рассказе?
    🙂

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s