Светлана Волкова, «Тощий Якоб» 4,10,3 — 5.7

«Человек — мал, а дом его -мир»

Марк Теренций

 

Я лежу на холодном полу, раскинув руки в стороны, как морская звезда. Толстые влажные каменные квадраты под мной плотно держат мой тонкий позвоночник, словно скрипичную деку. Отражаются болью. Мои пальцы касаются стен, по которым сбегают капли, причудливо  ломая свою совершенную траекторию о шероховатость плит, припудренных малахитово-серым мшистым велюром. Мои ступни упираются в ледяную решётку единственного окна-амбразуры, льющего скупой дневной свет сквозь пелену привычного тумана. Белый день цвета сывортки.

 

Это единственное положение, в котором я не вижу моря. Иногда его видеть невыносимо.

 

Мой дом — маяк. Старый маяк, построенный шведами в эпоху побед и триумфов на вечно мёрзлой саамской земле. Высотой в шестьдесят пять футов, каким был при рождении, сегодня осел он в зыбкий прибрежный песок и ледяную воду на добрую осьмушку, разбросал камни фундамента и как-то кряжисто опёрся на сваи, словно приготовился к прыжку. Узкий, худющий, торчащий из воды, как прокопчённая церковная свечка, с крохотным круговым балконом на самом верху, придающим ему издалека вид одинокого визитёра в дорожной шляпе. Морской привратник, наречённый моряками Тощим Якобом.

 

Когда завывает норд-ост, я хожу вниз и вверх по старой лестнице, жалея, что не могут каменные ступени скрипеть, как дерево. Это придало бы свисту ветра особое изысканное звучание. Когда-то у подножья Тощего Якоба был насыпной мол, и в дряную погоду пела невесть каким образом прижившаяся северная сосна, ласкаясь к балкам, словно кошка. Брала высокие ноты и ни разу не сфальшивила. Но лет пятнадцать назад голодное море поглотило и мол, и сосну, и тихое её чистое пение. Нет больше суши, всё вокруг — вода. Только с востока рисуется тонюсенькой карандашной чёрточкой сизая линия берега. Отступает суша, меняется прибрежный ландшафт. Со времён изобретения географических карт не устареет и не обесценится профессия картографа.

 

Дом мой, исчезающий в ненасытной Балтике Тощий Якоб! Последнее моё мятежное прибежище! Моя постель и мой каменный склеп. Уместно ли сравнить тебя с душой этого серебристо-цинкового залива, с единственной живой материей на сотни миль вокруг? Сколько долгих лет ты давал мне спасительный, но не спасающий приют! Смогу ли я когда-либо отблагодарить тебя за твоё мрачное гостеприимство?

 

Верещат вездесущие тонконогие чайки и ноют желтоклювые гаги с протяжным оттягиванием гласных. Ведут ленивую перебранку бакланы, кружат над шляпой Тощего Якоба, помечая её  перламутрово-белыми мазками. Плачет птичий народ, и вслушивается в тот плач Тощий Якоб уже почти три века. Ставили его свейские каменщики на заре тревожного времени Северной войны близ ингермандландской прибрежной косы, да не чаяли, что скоро эта зыбкая кромка берега станет русской. За триста суетных лет Тощий Якоб исправно мигал факельным глазом кораблям и со шведским, и с русским флагом, укрывал от бури чухонских и ижорских рыбаков, беглых каторжников, революционных идейных утопистов, снайперов, случайных пришлых людей с колючей серой тайной в глазах. Я среди их числа. Я — тот, кто шагнул на  влажный бастионный камень первой ступеньки маяка всего лишь на час, дабы переждать шторм, но поднялся на все семь витков узкой тёмной лестницы и остался в холодном доме на необозримую вечность.

 

Иногда я зову свой дом «Тощим Яшкой». По-русски. Он слышит, но делает вид, что не понимает. Но когда я пою русскую песню, я точно знаю: кивает Якоб своей шляпой, покачивает из стороны в сторону, и я чувствую, как вибрируют все перекрытия его больного старого тела со мною внутри. И тогда заброшенный, вычеркнутый из всех чиновничьих ведомостей, забытый маяк кажется мне кораблём, ступающим своей неспешной  ковыляющей походкой через пенные волны.

…Кораблём, высадившим меня когда-то на этот пахнущий мхом и плесенью клочок чужой земли, номинально входящей в границы Великого княжества Финляндского и на бумагах числящейся землёй русской.

 

О русской земле я думаю, когда под завывания ветров и хруст раскалывающегося стеклянного кружева тонкой ледяной бахромы на перилах балкона-шляпы вдруг по-особому громко начинает стучать что-то внутри. Сердце? Тихо покачивается потемневший нательный серебряный крестик, привязанный бичевой к решётке окна-амбразуры на верхней площадке башни. Полоска света чертит на полу вытянутый прямоугольник. Ночью будет новая луна, ночью свет напишет на холодном камне бледно-лимонную долговязую руну, одинокую, как сам Тощий Якоб.

 

…И такую же одинокую, как я.

Больно глазам всматриваться в сизоватую даль за узким окном. Там, на юго-востоке, спит русский берег. До него немыслимо далеко, и иногда мне кажется, что его вовсе нет. Но колотится в груди от бесконечных искр, высекаемых солнцем, когда оно лениво встаёт с востока, со своего ночного ало-белого ложа, и до слепоты вглядываюсь я в маленькую светящуюся точку, в далекий от меня восток. И знаю в тот миг — Россия там, под розовым брюшком солнца, умытая и свежая, уже встретила новый день.

 

Я не могу покинуть маяк. Ни поехать, ни поплыть, ни побежать по льду к манящему родному берегу. Не отпустит меня Тощий Якоб.

Потому что я не человек. Был когда-то человеком, с теплыми ладонями и синей бьющейся жилкой на шее. Имя моё Яков Андреевич Асташков. Я — офицер Российского Морского ведомства, прошедший с Нахимовым до Синопа, испивший вино сладких побед и неоднократно видевший беззубый оскал смерти в славных сражениях. Дважды был тяжело ранен в Крымской войне, получил из рук самого императора крест Святого Георгия четвертой степени и за заслуги перед Отечеством был направлен на «более спокойную» службу: на парусный линейный корабль Балтийского флота «Лефорт».

Красавец-парусник, вмещавший до девятисот человек, в сражениях боле не участвовал, ходил по Балтике от Петербурга до Ревеля и был утешением для списанного по ранению боевого морского офицера. Смерть же кралась за мной, дышала в шею, наблюдала. И в сентябре 1856 года явилась за своим трофеем. На переходе в составе эскадры «Лефорт» попал в немилосердный шторм, опрокинулся и затонул в черной морской воде где-то между островами Гогланд и Большой Тютерс, унеся жизни всех, кто находился на борту. Восемьсот двадцать пять человек стали в одночасье рыбьим кормом. Восемьсот двадцать шестым был я.

 

Смерть с наслаждением играла мной, как мышонком, не забирая сразу, но давая глотнуть немного воздуха наполовину с солёной водой, и снова тянула за ноги в ледяную балтийскую глубь. Молитвы, которые я читал, лишь смешили её. Она меняла балахоны с белых на голубые и красные, отбрасывала капюшон и снова закутывалась в тряпьё, пряча костлявые пальцы в широкие рукава. Окаменевшими руками я пытался прогнать видение, и на самом исходе моего полузабытья явилась мне финская рыбачья лодка. Спасённый — нет, лишь оттянувший зловещий миг — я лежал на деревянном дне, смотрел на низкое тяжёлое небо без единой звезды, вслушивался в непонятную мне речь рыбаков, а Смерть баюкала шаткое судёнышко, качала ласково, словно люльку, и пела свою тягучую колыбельную. Я никогда не забуду лицо рыбака, соломенно-жёлтую бороду его, бирюзовые глаза, белый шрам от виска до обветренной губы. Не тебя ли убил я при обороне Севастополя, враг мой? Британец ли ты, француз или белый турок? Бред ли то или явь, померещилось? Такой же шрам видел я в перед собою в баталии, близко-близко, бирюзовые глаза горели яростью, чужая веснушчатая рука в ближнем бою занесла над мной острый клинок. Но Смерть моя отвела ту руку. «Не время ещё».

И вот сейчас, уже совсем у берега, перевернула лодку одним движением сильной ладони, как монах захлопывает молитвослов — мгновенно и с глухим чётким звуком. «Время». Неведома мне судьба спасших меня мужчин, но знаю, не утешительна она. Когда стихло море, выбросило меня к молу, на котором высился Тощий Якоб, уже тогда оставленный смотрителями, списанный, подобно мне, из большой жизни, и показался он волшебной башней, ведущей в небо. Сутки или двое лежал я без сознания у двери в маяк, и только ветер свистел в его глазницах да побрякивал свисавшей у входа жестянкой с полустертым гербом Великого княжества Финляндского.

 

Смерть отперла все замки к маяку, погромыхала щеколдой, гостеприимно распахнула дверь и поманила. И невероятную силу вдруг ощутил я, поднялся с камней, выпрямился и шагнул в темное нутро Тощего Якоба, уверенно ступая по скользким каменным ступеням. Всё.

 

Лестница волшебной башни не привела меня к небу, но оторвала от земли навечно. Теперь я, Яков Александрович, и есть Тощий Якоб. Вечный смотритель. Во мне нет плоти, но есть душа — душа маяка. Я всё так же чувствую фантомные боли во всех частях моего исстрадавшегося тела, я могу плакать, и слёзы мои смешиваются с талой водой и сырыми струями, текущими по стенам моего последнего дома. Я, Тощий Якоб, смотрю сквозь серебряный крестик на море вдаль, на юго-восток,  туда, где должен быть по всем мыслимым и немыслимым законам русский берег.

Судьба сыграла со мной ещё одну злую шутку: уже почти что век стоит маяк за пределом российской границы.

 

…Я лежу на сыром полу и считаю до трехсот тысяч…

Море наступает на берег. Вливается во фьорды, по дюйму, по аршину, по малой пяди заглатывает шхеры. Отступает ингерманладская земля, «подбирается». Значит, с противоположной стороны, с юга-востока, отвоёвывает у Лужской Губы клочки суши русская твердь. Несколько локтей в десятилетие. Через триста тысяч лет, которые я проживу в этих каменных стенах, Тощий Якоб доплывёт до России, спешащей ему навстречу. В небе, на глубине ли будем мы с ним в это время, мы дождёмся этого сладкого мига.

Последний корабль мой, моя истерзанная душа, мой Тощий Яшка! Веди меня сквозь замёрзшие морские гребни на восток, туда, откуда только что выкатился новый день! Один из миллиарда, которые нам с тобой предстоит прожить.

 

Реклама

17 комментариев в “Светлана Волкова, «Тощий Якоб» 4,10,3 — 5.7

  1. Этюд. К сожалению. Не могу признать рассказом, поскольку в небольшом формате ожидаю или действие или эмоцию, вызванную этим самым действием или невозможностью его совершить. Понимаете? Вы прекрасно показали почему, силой каких обстоятельств очутился на старом, заброшенном маяке Яков Асташков, умер, сросся, превратился в призрака. Но ЗАЧЕМ он там очутился? Ни мне, как читателю, ни Якову Асташкову, думаю, это неизвестно. Как же, автор, рассказ без цели? Тоска, ностальгия — неявные, ярче, автор! Желание, смысл существования?
    Постарайтесь, пожалуйста.
    Оценка — 4.

  2. Вот бывает так, что мнение с коллегой не совпадает совершенно, как в случае с Вашей, автор, историей. Она мне понравилась абсолютно и безоговорочно. Образно, атмосферно, я бы не поменяла в тексте ни единой строчки. На мой взгляд, история получилась просто чудесная. Одна из лучших историй о призраке, прочитанных мной когда-либо. Мне передалась тоска этого человека, который никак не может вернуться домой, навсегда сросшись с Тощим Якобом, и мне его так жаль, автор, так жаль! — 10 баллов.

  3. Надо было не с маяка начинать, а с человека. Половина рассказа выглядит как прозаический гимн маяку Тощий Якоб. История сооружения, конечно, интересна, но людям нравится читать рассказы про людей, а на экскурсии ходить отдельно.
    Рассказа как такового нет, потому что отсутствует конфликт. Непонятно, за что Якова Асташкова постигла такая посмертная судьба – навсегда «слиться» с маяком. Нет антагониста. Сюжета практически нет.
    Оценка – 3.

  4. Позволю себе еще раз высказаться в защиту этого рассказа. Мне в нем видится отголосок рассказа Брэдбери «Ревун». Та же тоска от одиночества, бесконечность многолетнего ожидания и безысходность. Поэтому я все-таки выражаю автору свою поддержку и надеюсь на то, что появятся и другие, не менее берущие за душу, произведения. Удачи Вам, Светлана.

  5. Птица, спасибо за комментарий. Юлия, еще раз спасибо за поддержку!

  6. >Но последние лет пятнадцать голодное море поглотило и мол, и сосну, и тихое её чистое пение.
    Словосочетание «последние пятнадцать лет» предполагает, что процесс все еще идет, после него должно стоять настоящее, а не прошедшее время.

    >Сколько долгих световых лет ты давал мне спасительный, но не спасающий приют!
    Световой год – это единица расстояния, а не времени. Он равен 9 460 730 472 580 800 метрам.

    >Ставили его свейские каменщики на заре тревожного периода Северной войны
    «На заре периода» – это не по-русски. Хотя бы «на заре тревожного времени» что ли.

    Очень атмосферное произведение. Красивый язык. Текст наполнен не только картинами, но и тактильными ощущениями, звуками птиц, моря, ветра. Полностью погружаешься в созданное автором пространство. Есть выраженная идея. Интересный герой. Единственное, чего не хватает – это сюжета. Из-за чего рассказ, к сожалению, сильно на любителя.

  7. Неприкаенность …тоска…Неплохое художественное описание вероятно собственных чувств…Но здесь не совсем к месту…. .Впервые на этом конкурсе прочитал слово «русский.» Поэтому оценка 5

  8. Финал роскошный.
    Но это ружье выстреливает, не будучи не только заряженным, но и даже просто на стенку повешенным, понимаете, автор?
    ведь нет никаких предпосылок, никаких намеков ни в начале, ни в середине.

    Вот если бы, еще будучи живым, гг никак не мог добраться до России – а хотел, безумно хотел!!! Страдал, мучился, но не мог. Эмигрант, офицер-белая кость и все такое, расстрел на месте.

    Вот тогда бы – о, да!
    Тогда бы без вопросов десятка

    Сейчас же все начало, несмотря на атмосферность (а она есть) и образность, оказывается всего лишь атмосферной и несколько затянутой зарисовкой-этюдом, не более. Сам рассказ начинается лишь в финале. И вот там, в финале – есть ВСЕ! И образ, и идея, и сверхзадача даже.
    Но многие ли дочитают до этого самого финала?
    Боюсь, что большинство читателей завязнет в красивом, но слишком затянутом, малоэмоциональном и совсем лишенном действия начале
    Да, и еще
    Ошибки и опечатки после окончания первого тура можно было бы и исправить

    По блохам

    Но последние лет пятнадцать голодное море поглотило и мол, и сосну
    Рассогласованность – первая часть предложения подразумевает длящееся незавершенное действие, во второй же форма завершенная окончательность. То есть – или вставить предлог ЗА (последние пятнадцать лет) – или ПОГЛОЩАЛО.

    . Нет больше суши, всё вокруг вода
    Пропущена или запятая после ВСЕ или тире перед ВОДА – в зависимости от нужного автору акцента. Но какой-то знак необходим.

    Со времён изобретения географических карт, не устареет и не обесценится профессия картографа
    Запятая лишняя. Смысл фразы непонятен. Вернее, смысл-то понятен – непонятно, зачем это упоминание присутствует тут?

    номинально входящей в границы Великого княжества Финляндского и на бумагах числящейся землёй русской.
    Не уверена в верности употребленного термина или согласования. Номинальный – значит, изначальный, основной, стандартный (относящийся к номиналу). Иногда употребляется в значении идеальный (типа шарообразного коня в вакууме, тут явно не тот вариант). Если употреблен в значении «ИЗНАЧАЛЬНО» — причастие должно быть в прошедшем времени (входившей). Тут же скорее по смыслу это замена «вроде бы»… Корявка мелкая, но вот царапнула – больно ровное, неспешное (и – да! – несколько скучноватое) повествование, при таком его течении невольно начинаешь обращать внимание на всякие мелочи

    О русской земле я думаю, когда под завывания ветров и хруст раскалывающегося стеклянного кружева тонкой ледяной бахромы на перилах балкона-шляпы вдруг по-особому громко начинает стучать что-то внутри
    Внутри чего? За нагромождением красивостей теряется смысл и начало предложения. Начинает казаться, что и стучать должно внутри маяка, понимаете? Хотя сравнения очень образные и терять их бы не хотелось. Картинка красивая создается. Но фразу бы как-то перестроить…

    серебряный крестик, привязанный бичевой к решётке окна-амразуры
    бечевой.
    Амбразуры.

    Розовое брюшко солнца – это находка!
    Сильно. Браво.

    84-пушечный красавец, вмещавший до девятисот человек, в сражениях боле не участвовал, ходил по Балтике от Петербурга до Ревеля и был утешением для списанного по ранению боевого морского офицера.
    Не очень удачно – начинать предложение с цифры.

    Я всё также чувствую
    Так же тут – раздельно

  9. Про невычитанность местами уже сказали. А в целом мне понравилось именно языком. тут говорили про нехватку динамики — согласен. Но я просто питаю некоторую слабость к некоторой доле сюра, красивым описаниям и необычным образам в тексте, иногда даже в переизбытке.
    История… в общем, она умещается в паре абзацев. И почему человек и маяк слились — ну вот совсем не понял. Так что это именно зарисовка, а не рассказ — но как зарисовка очень атмосферна и красива.

    • мне тоже
      очень поэтичная вещь
      но — как правильно отметила Санрин — поэтику опасно затягивать

  10. Higf, Фанни, спасибо за комментарии. Фанни — особенное спасибо за блох, обязательно исправлю. Комментарии Stonebat исправила на своей страничке на ПрозеРу, Ваши внесу тоже, но вот как их исправить здесь? Простите мою пепельную серость, но я (как автор) новичок на этом сайте. Подскажите, как отредактировать текст.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s