Елена Ивченко, «Ночные окна» 9,6,8,6,4,3 — 6

Лёлька делала это всегда, сколько себя помнила. Если небо было звёздным и если родители, пошептавшись, укладывали её спать отдельно, в маленькой продолговатой комнатке, которая долго ещё потом носила название «детской», — Лёлька, покорно залезая под одеяло, тихонько улыбалась, заранее радуясь тому, что сегодня, значит, с ней снова это случится. Нужно было только подождать, пока мама дочитает обязательную скучноватую сказку, пока погасят свет, поскрипят и пошепчутся там у себя, в соседней комнате, пока всё стихнет и успокоится в доме – так, что станет слышно постукивание маятника в дряхлых кухонных ходиках, — и тогда глухой шум Города приблизится, войдёт в комнату, обнимет, подхватит на руки, шепнёт «Пора!» Тогда можно будет быстренько высвободиться из надоевших одеяльных объятий, неслышно прогарцевать по колючему ковру к окошку, влезть на стул, повернуть неподатливый оконный крючок, раскрыть большое, в Лёлькин рост, окно – и выпорхнуть, выскользнуть, наконец, в Город…

Снаружи, как обычно, уже поджидал Эм Эмери. Пока Лёлька была ещё совсем маленькая, Эм Эмери сопровождал её в каждом ночном полёте, с ним никогда не бывало ни холодно, ни страшно, и выглядел он тогда в точности как домашний диктатор Фёдор – огромный белый котище, только этот был с крылышками, тоже белыми и покрытыми короткой искрящейся шёрсткой. Потом, когда она стала постарше и не боялась уже отлетать от знакомых окон, от высоченных конусов приподъездных тополей, от тихого киевского дворика, — Эм Эмери словно размылся, опрозрачнел, и увидеть его теперь можно было разве что краешком глаза. Это был уже не белый кот с крылышками, а, скорее, просто тёплое воспоминание о пушистом крылатом коте. А потом он и вовсе исчез, и Лёлька, выпорхнув из тёмного окна, всё реже стала оглядываться в поисках своего верного хранителя… Точнее, он не исчез даже, а просто совсем истончился, стал невидимым, но, в общем-то, это было всё равно: к тому времени Лёлька уже прекрасно знала, что если ты чего-то не видишь — это вовсе не означает, что этого нет. Часто даже наоборот.
Прозвище «Эм Эмери» Лёлька придумала сама, вернее, и не придумала, а позаимствовала из расхожей детской игры-считалочки: ей казалось, что в этом коротком стишке с лаконичной точностью описаны и её ночные вылазки, и ненавязчивая забота её пушистого спутника:
Эм Эмери суфлёре,
Эмери, Эмери – тики тома, тики тома,
Ван, ту, фри!
Поначалу Лёлька была уверена, что такие ночные порхания – самое естественное занятие для человека, оставшегося ночью в одиночестве, — при условии, что ночь эта достаточно звёздная и безлунная, и что человека до утра никто не побеспокоит. Наутро она, по дороге в детский сад, увлечённо рассказывала хмурой невыспавшейся маме, что вот к тёте Маше с третьего этажа вчера приходил какой-то небритый дяденька, и они пили что-то красное из красивых больших стаканчиков, и тётя Маша сидела у него на ручках, как маленькая, а потом… Мама, ещё больше нахмурившись, сдала Лёльку нянечке, а сама ещё долго беседовала с воспитательницей Оксан-Богдановной, вид у обеих был ужасно взрослый и серьёзный, и до Лёльки долетали непонятные, но ничего хорошего явно не предвещавшие, фразы: «богатое воображение», «холерический темперамент», «ограничить доступ»…Потом Лёльке запретили смотреть телевизор, и у неё, маленькой, но вполне уже способной сложить два и два, хватило ума, чтобы впредь рассказы о подсмотренном по ночам в соседских окнах оставить для обмирающих от интереса и сладкого ужаса подружек по садику и двору.

Садиковые подружки сменились школьными, Лёлька из пухлого колобка незаметно превратилась во вполне классического гадкого утёнка: длинные тонкие ножки, большой рот, крысиные бесцветные косички, увенчанные ненавистными, но обязательными в элитной гимназии бантами… Но по-прежнему в безлунные звёздные ночи неведомая сила обнимала её, поднимала, приглашала поиграть в самую интересную в мире игру, и Лёлька тихонько планировала вдоль рядов одинаковых окон, кое-где ещё освещённых усталыми ночными лампами, кое-где – мерцающих телевизорными синими сполохами, кое-где – уже слившихся с густой городской темнотой… Иногда она поднималась повыше, и тогда внизу открывались ей многоугольники микрорайонов, связанные цепочками жёлтых придорожных фонарей, и громада леса там, где кончались дома и огни, и тёмный провал реки, разделяющей Город на две неравных сверкающих части. Глядя на всю эту красоту, Лёлька всегда чувствовала себя маленькой и одинокой, вспоминала тогда про Эма Эмери, давно ставшего лишь сладким воспоминанием о детской вседозволенности да неумелым рисунком на прикроватной стене (Лёлька, как могла, изобразила и пушистые крылышки, и мягкую улыбку на лукавой котовьей мордочке, мама умилилась: дочка, оказывается, добралась уже и до «Алисы в стране чудес»! — а папа вставил рисунок в весёлую разноцветную рамку и повесил в «детской» на гвоздик), — и понемногу грустила. Она и сама не могла бы толком объяснить (даже если и было бы кому объяснять, кроме себя), о чём она тоскует. Может быть, о понимании? О ком-то, кому можно всё-всё рассказать, не боясь увидеть в глазах недоверие, сомнение, насмешку, — и не только рассказать, а – и это главнее всего! – с кем можно было бы разделить то самое главное и прекрасное, что случалось с ней время от времени, наполняя её, Лёлькину, жизнь, смыслом, гармонией и красотой, и делало её – к счастью или увы, но уж совершенно точно – такой непохожей на других людей, — эти волшебные невесомые порхания вдоль ночных пленительных окон… Лёлька давно уже поняла, что рассказывать об этом кому-то – себе дороже: или посмеются нелепым выдумкам, надолго потом навесив на рассказчицу ярлык инфантильной врушки, или, ещё того хуже, начнут шептаться за спиной, сторониться да покручивать у виска пальцем со знающим видом… Но надежда на то, что она не одна такая на свете, и что она, рано или поздно, встретит кого-то, кто так же не спит звёздными безлунными ночами в этом самом красивом из городов, — эта надежда всегда теплилась в ней, как пойманный светлячок в мутной стеклянной банке.

Когда Лёльке исполнилось двадцать, в её жизни, одно за другим, произошли два события, расставить которые в порядке убывания важности она бы затруднилась – так сильно изменили они её тихое существование. Во-первых, она поняла, наконец, чем она хочет и будет заниматься – по крайней мере, в ближайшие годы (три курса филфака в педагогическом оказались нелепой ошибкой, данью уважения маминым надеждам, глупостью, бредом – и универ был оставлен тут же, с лёгким сердцем, без малейших колебаний и мук совести) – а ещё она впервые влюбилась.
Рисовать Лёлька пыталась с детства, настенный Эм Эмери мог бы гордиться огромной толпой своих рисованных собратьев, сложенных стопкой в ящике стола. В художественной школе отмечали несомненный Лёлькин талант, оригинальное мировосприятие, но сетовали на недостаток усердия, указывали на необходимость побольше работать над техникой… Однако возня с красками почему-то вызывала у Лёльки глухой протест, раздражение, это было, кажется, уж слишком далёкое от совершенства средство, непослушное, неспособное передать ту яркую картинку, которая горела, подрагивая, на мысленном экранчике. Карандаши, фломастеры, тушь, грифель – Лёлька перепробовала всё, и всё отвергла, — и художку бросила.
А потом, на двадцатилетие, папа подарил ей цифровой дизайнерский планшет. Лёлька быстренько подключила его к компу, открыла Corel, сделала пару мазков виртуальной кистью – и поняла, что она пропала, – или, наоборот, скорее, нашлась, это уж как посмотреть… Это было то самое совершенное средство, позволяющее перенести картинку с внутреннего экрана на внешний носитель с минимальными, вполне незначительными искажениями, — средство, в существование которого Лёлька уже давно перестала верить… На следующий день Лёлька забрала документы из университета и записалась на курсы графического дизайна. А дальше всё было легко, безумно интересно, — и, главное – очень правильно… На курсах Лёльку быстро заметили, оценили незаурядные способности и оригинальность авторского видения, порекомендовали в хорошую дизайнерскую студию, где она совершенно пришлась ко двору, как будто создана была для этой весёлой, неряшливой, безумной атмосферы…
В свободное от студии время Лёлька рисовала для себя, просиживала за компом ночи напролёт – часто даже самые звёздные и безлунные… Но Город, кажется, всё понимал и не сердился на временную Лёлькину измену. К тому же, и рисовала Лёлька именно его, Город, рисовала таким, каким видела во время одиноких ночных полётов… Картинки эти она никому не показывала, даже Арсену.
Невысокий, крепкий, ладно сбитый, всегда весёлый и доброжелательный, он появился в Лёлькиной жизни вскоре после чудесного само-обретения – и, безусловно, благодаря ему: пришёл в студию заказать веб-сайт для своей фирмы (оптовая торговля компьютерами, кажется, что-то в этом роде, Арсен никогда о работе особо не распространялся, а Лёльку это вполне устраивало, у них и так хватало интересных тем, равно как и занятий, не требующих разговоров), случайно столкнулся с Лёлькой в лифте, внимательно стрельнул карими глазами, придержал дверь – и тут же, спокойно и серьёзно, попросил у неё номер телефона. Лёлька телефон дала, и уже назавтра подъезжала к «Стокер-пабу» в серебристой Арсеновой «Мазде», с боязливым восторгом поглядывая на сильные руки, лежащие на руле так уверенно и спокойно, что сразу становилось ясно: в таких-то руках уж точно не пропадёшь, и всегда будет понятно, куда и с какой скоростью следует плыть по опасному житейскому океану… Арсен казался ей ужасно взрослым и умным (он был старше не просто на десять лет, а на целую половину Лёлькиной жизни), обо всём имел собственное мнение, обдуманное и аргументированное, много читал, пару раз в неделю гонял себя до седьмого пота в спортзале, кроме того – давно и успешно сам зарабатывал себе на жизнь, да ещё помогал маме и разведённой сестре-неудачнице, оставшейся с ребёнком на руках и без особых умений зарабатывать деньги… Он играл по вечерам с папой в шахматы, привозил маме букеты её любимых ромашек, — и Лёлька, глядя на эту семейную идиллию, искренне недоумевала, как это она раньше жила-была без него, Арсена, и зачем жить и быть без Арсена дальше, если можно – с ним, всё время, всегда…
После свадьбы сияющие счастьем молодожёны укатили на две недели в Грецию, а потом началась новая обычная Лёлькина жизнь – в Арсеновой со вкусом отделанной квартире-студии, среди галогеновых лампочек и сверкающих белизной высоченных стен. Внешняя, наружная суета захватила её так плотно, что для ночных посиделок с планшетом, равно как и для тихих заглядываний в чужие окна, места совсем не осталось. Лёлька блаженствовала в новой роли хозяйки дома и мужниной жены (до чего же вкусное слово!) и была совершенно счастлива.
Но Город никуда не ушёл, он молча, понимающе глядел по ночам на Лёльку из-за прикрытых штор, вздыхал, гудел, протягивал в комнату неверные лучи заблудившихся фар, трогал волосы свежим ночным ветром, — и терпеливо ждал. Лёлька давным-давно уже не оставалась ночью одна, и стала всерьёз задумываться, как же быть дальше: совсем отказаться от ночных вылазок она никак не могла, значит, нужно было искать способ, чтобы в безлунные ночи хоть иногда приходить на свидания с Городом
Лёлька робко заикнулась как-то Арсену, что хотела бы иногда ночевать дома, у мамы, — мол, скучает по родителям, по родной квартире, да и папа с мамой так редко теперь её видят, ну, и он, Арсен, сможет от неё – ха-ха! – иногда отдыхать, тоже ведь полезно… Арсен внимательно посмотрел на Лёльку — и заявил, что к родителям можно сходить в гости и днём в выходные, что он лично от неё никогда не устаёт и что, вообще, место жены ночью – рядом с мужем, тем более, если жена – любимая, а муж – любящий и, к тому же, в полном расцвете духовных и – что особенно важно в контексте обсуждаемого вопроса – физических сил! Лёлька не нашла, что на это возразить, и разговор на том и закончился, оставив в душе чувство смутного недовольства Арсеном и неприятный осадок: врать Лёлька не умела и не любила, а сказать правду – не могла.
В другой раз она заявила мужу, что подружка уезжает в отпуск – и попросила вот пожить недельку в её квартире, кошку покормить, время сейчас такое, боязно квартиру надолго без присмотра оставлять…Арсен, помолчав, предложил следующий вариант: раз уж так необходимо помочь подружке, ладно, он согласен на семь дней перебраться вместе с Лёлькой в подружкины «хоромы», хоть и добираться по утрам с левого берега на работу будет весьма затруднительно. Лёлька только обречённо кивнула своим грустным мыслям — конечно, у неё опять ничего не вышло…
Время шло, Город ждал, и Лёлька, отчаявшись, решилась на крайние меры:
— Арсенушка, мне надо с тобой поговорить… — Она старалась, чтобы голос звучал твёрдо и спокойно.
— Ммм…? – муж поднял глаза от экрана ноутбука.
— Понимаешь, я давно хотела тебе сказать кое-что… Ты только не пугайся. Ну, мне иногда ночью нужно оставаться одной. Я не могу тебе сказать, почему. Но обязательно надо, понимаешь, иначе мне плохо делается, я не могу так долго…
— Нет, милая, не понимаю пока-что… — Арсен, как всегда, был спокоен и доброжелателен. — Но, надеюсь, ты мне сейчас всё объяснишь толком, и я тогда пойму.
— Да я не могу тебе объяснить… Чёрт… Ну, правда, пожалуйста, не надо меня расспрашивать, просто давай примем это как факт, а? – Лёлька чувствовала, как самообладание покидает её, как щиплет предательски в носу, как жалобно подрагивает голос…
— Лена, — Арсен называл её взрослым «паспортным» именем, только когда бывал зол и раздражён не на шутку, — Лена, что за детские глупости? Я должен принять как факт то, что моя жена желает по ночам шляться неизвестно где? Не думаю, что это возможно. Так что – одно из двух: либо ты сейчас же мне всё подробно рассказываешь: что с тобой такое происходит, почему тебе хочется ночевать без меня, — и тогда мы вместе думаем, что нам с этим делать и как жить, — либо, раз и навсегда, закрываем эту тему. Но в последнем случае, знаешь ли, мне трудно будет продолжать относиться к тебе, как раньше, и считать, что ты меня по-прежнему любишь. Так что я тебя слушаю.
— Да нечего тут слушать! – сладкие, приторно пахнущие волны истерики подкатывали к горлу, и это было даже хорошо, не надо было больше сдерживаться, что-то контролировать, подбирать слова. – Я взрослый свободный человек и имею право выбирать, как мне жить и что мне делать! И не обязана ни перед кем отчитываться! И ты… – Она рыдала, кричала, а Арсен молча глядел на неё, но за всегдашним его спокойствием явственно погромыхивала приближающаяся гроза. Он молчал и молчал, и молчание это было таким, какое невозможно вынести, и Лёлька закричала:
— Да блин, Арсен, хватит изводить меня, изображать тут молчание ягнят! Ну, как же тебе объяснить, ну, не умею я такое объяснять! — она яростно размазывала злые мелкие слёзы по горящим щекам . — Это вообще нельзя никому объяснять! Потому что никто никогда не поверит, потому что это из разряда вещей, которых вообще не бывает в этом чёртовом замороженном мире! И ты будешь думать, что я больная!.. Ну, хорошо, вот, пожалуйста, слушай: я по ночам летаю! Вот! Когда нет луны и небо ясное, со мной такое бывает: я встаю, открываю окно, ныряю туда – и летаю, блин, слышишь, что я говорю, а?! — Лёлькин голос сорвался на визг, и ей самой стало страшно от этого звука.
— Лен… — Арсен устало потёр красные глаза, — я считал тебя и правда взрослым человеком. Который отвечает за свои слова и поступки. Ну, что ты несёшь, а? Нет, ты сама слышишь, что ты плетёшь? – Голос его, поначалу тихий, постепенно набирал обороты, начинал уже вибрировать эхом в стаканах, подвешенных над модерновой барной стойкой. – Это же просто сплошной поток бреда — то, что ты говоришь! Бредятина!
— Это правда, — упрямо бубнила Лёлька, уставившись в одну точку, сжав кулаки, капая растёкшейся тушью на белую майку. – Это правда. Я летаю. И чудеса бывают. И мир не так прост, как тебе кажется… — Лёлька говорила теперь очень тихо, еле слышно, но твёрдо и уверенно…
— Блин, ты что, идиотка? – окончательно потеряв самообладание, заорал в ответ Арсен. – Человек – не ворона, он не может летать! Человек – слышишь, дура?– любой, даже самый что ни на есть расчудесный! – это просто кусок мяса, снабжённый горсткой серого вещества и кучей нейронов, чтобы этот кусок мог правильно дёргаться! И всё! И нет никакой души, никакого бога, полётов и чудес! Это всё просто выдумки умников, насобачившихся делать бабки на человеческом страхе и слабостях!
— Нет, есть, есть, есть… — твердила Лёлька, с ненавистью глядя теперь прямо мужу в глаза и отбивая по столу ритм сжатым кулачком.
-Да?.. Есть?.. Ну, вот и здорово, и прекрасно, милая! Это же так просто проверить! – Арсен подскочил к окну, дёрнул штору, рванул створку так, что на пол полетели, грохоча, горшки с цветами, подсвечник, стеклянная ваза… — Ну, давай! Давай!.. Лети, блин! Покажи мне, как это бывает, и я тогда, глядишь, и уверую в твои долбаные чудеса!
Лёлька безумными глазами глянула на мужа – и вспорхнула на подоконник. Ветер затрепетал в перепутанных волосах, провёл пальцами по горячим щекам, парусом выгнул широкие холщовые брюки… Город был тут как тут, он ждал её, звал её, услужливо подставлял тёмные гигантские ладони, манил россыпью драгоценных огней в чужих, неведомых, полу-запретных окнах… Он-то знал её, глупую, бедную, и любил, и принимал такой, какая есть – другая, чужая, не такая, неправильная… Глупо, ой, как глупо было поверить, что она может быть как все, жить, как все, обычной, простой, размеренной жизнью, comme il faut, как надо, как положено…
Лёлька долго ещё стояла на подоконнике, молчала, всматривалась в вечерний Город. Потом аккуратно слезла и тщательно задёрнула серую штору.

Они развелись тихо и вполне мирно: делить им было особо нечего. Лёлька просто собрала одежду, напихала в сумку книжки, рисунки, дневники, планшет – и вернулась жить к родителям. Её комната показалась ей маленькой, словно похудевшей, усохшей после болезни, детская кушетка давила бока вылезшими пружинами, куклы и плюшевый тигр смотрели неподвижными глазами, словно всё время ждали от неё чего-то, напряжённо и укоризненно вглядывались – и молчали. Первая же ночь после блудного возвращения выдалась вполне звёздной, Лёлька улеглась в постель и стала привычно ждать, когда всё стихнет в доме, когда раздастся папин храп, — и когда Город, как раньше, приблизится, подхватит её на руки и понесёт над ночными улицами. Но то ли небо было недостаточно ясным, то ли в самой Лёльке что-то окончательно изменилось – но ничего не происходило: Лёлька долго лежала, уставившись в темноту, потому вылезла из-под одеяла, подошла к окну, стала смотреть на Город… Вскоре заметила, что не чувствует заледеневших ног, что тело покрыто мурашками размерам с горчичное зерно – и вернулась в тёплую постель. Спала она в ту ночь крепко и без сновидений.

Жизнь обветшала, выцвела, потеряла смысл: ночные полёты остались в прошлом, Арсеновы злые слова убили в душе веру в чудо – и поселили там страх, сомнения и беспокойство. Лёлька и сама теперь не могла бы сказать наверняка, были ли призрачные порхания на самом деле – или просто снились ей, глупой восторженной дурочке, заигравшейся в детство и верящей в сказки. Дни её проходили в полусонной отрешённости, а ночи – в лихорадочной работе: она не знала, куда так спешит, но чувствовала, что единственная вещь, имеющая ещё значение в её никчемной пустой псевдо-жизни – это те самые «Ночные окна», серия картинок, подсмотренных когда-то – плевать, пусть даже только во сне! – и настойчиво рвущихся теперь наружу, желающих быть воплощёнными, запечатлёнными, — если только картинки могут вообще чего-то желать… В студии дела шли ни шатко, ни валко: с приходом нового начальства атмосфера неуловимо, но бесповоротно изменилась, исчезла весёлая лёгкость, взаимные подтрунивания, дух товарищества, вечерние пивные посиделки, — и Лёлька, закончив как-то под утро очередную картинку, с удивлением вдруг поняла, что эта серия – её готовое портфолио, и что завтра она начинает искать новую работу.
Наутро Лёлька разослала резюме со ссылкой на выложенные в Инете «Ночные окна» во все издательства, адреса которых смогла раскопать. В течение недели она получила три вежливо-равнодушных отказа, два приглашения на собеседование (оба, увы, из Москвы) – и одно предложение сделать пробные иллюстрации от уважаемого киевского издательства, специализирующегося на шикарных подарочных изданиях детских книжек. Это была несказанная удача, и Лёлька, впервые за долгое время, почувствовала себя живой и настоящей.
Она с головой ушла в работу, и письмо, пришедшее как-то ночью на «мыло», не вызвало в ней ничего, кроме ноющей боли (угу, именно, в несуществующей душе, — угрюмо резюмировала про себя Лелька) и желания поскорее избавиться от непрошенных мыслей. Письмо начиналось стихами:

«Захохотать — и броситься с обрыва,
И не упасть — всем ньютонам назло, —
Ворваться в небеса нетерпеливо,
Восстать, воспрянуть, выпрямить крыло, —
Лететь!.. Нестись сквозь радуги и тучи,
И брызгать молнией, и грохотать дождём,
И проноситься призраком летучим
Над самолётным медленным крылом…
И так летать — до вечера, до ночи,
А крыльям — становиться всё короче…
И потерять перо — ещё одно,
Заметить, что становится темно,
Понять, чего душа устало хочет —
И опуститься на твоё окно.

Милая Лена, — надеюсь, вы не обидитесь, что я так обращаюсь к Вам, просто у меня очень чёткое ощущение, что мы давно знакомы, что мы – друзья, а между друзьями ведь принято обращаться друг к другу попросту, без особых церемоний… Так вот, дорогая Лена, надеюсь, что мои стихи скажут вам то, о чём не решаюсь пока написать сам. Скажу только, что я – начинающий литератор, писатель и поэт, что скоро в издательстве «Метафора» выйдет первая моя книжка, и что в этом самом издательстве я увидел вчера случайно (о, благодарю доброе небо за такие «случайности»!) ваши «Ночные окна». Лена, до сих пор я думал, что я один такой в целом мире и, в общем-то, уже давно смирился с этой мыслью и не тяготился одиночеством – просто потому, что запретил себе думать «в эту сторону». Но Ваши рисунки говорят, вопят, кричат – и я не мог не пойти на этот зов. Я выпросил в издательстве Ваш электронный адрес – и вот, прошу Вас о встрече…»
Дочитав до этого места, Лёлька яростно кликнула по кнопке «удалить», закрыла почту и выключила комп. «Ничего, — горько шептала она в темноте, заворачиваясь поплотнее в толстое одеяло, — знаем, плавали… Человек – не ворона, летать не может. Зачем куску мяса крылья? Ещё один сумасшедший, только и всего. Только и всего…»
А ночью ей приснился Эм Эмери. Он был точь-в-точь таким, как она его помнила, дурашливо кувыркался в воздухе над кроватью, вибрировал слюдяными прозрачными крылышками, бледно светился в темноте, улыбался и позвякивал навешенным на лапу крохотным колокольчиком… Лёлька проснулась в слезах, и долго потом не могла успокоиться, выбить из головы мысли о пушистом самозванце, и весь день тинькал в ушах дурацкий колокольцевый звон…
Эм Эмери стал приходить каждую ночь. Чем старательней прогоняла от себя наяву Лёлька этот образ – тем ярче и реальнее становился он в ночных снах. Теперь он не кувыркался, не улыбался чеширской улыбкой, приглашая поиграть, — он требовательно теребил лапкой её руку, словно звал куда-то, и по утрам Лёлька со страхом рассматривала красные тонкие полоски на белой коже предплечья.

…В этот раз Эм Эмери был совсем тихий, тусклый, шёрстка его больше не светилась, и крылья были покрыты слоем серой пыли. Он не царапался, не тормошил её – только смотрел и смотрел своими прекрасными радужными глазами, зависнув неподвижно над постелью, потом тихо взлетел, сделал круг под потолком – и, просочившись сквозь оконное стекло, растаял в темноте…
Лёлька с плачем вскочила с кровати, метнулась за ним, дёрнула проклятые шторы – долой! – крутанула старый оконный крючок, взметнулась на подоконник – и, не раздумывая, шагнула в пустоту.

Передовая статья столичного «Art Magazine» за март 2010 года была посвящена маленькой сенсации, которую произвела выставка молодой киевской художницы Елены Ветровой в московских художественных кругах. «Елена, — говорилось в статье, — работает в стиле, который сама определяет как «магический реализм». Особый интерес вызвала у публики серия работ под названием «Ночные окна». Представляем нашим читателям последнюю работу из этой серии». Дальше, во весь разворот, красовалась репродукция Лёлькиной картины: на фоне неба, горящего по ван-гоговски безумными красками, – два тёмных человеческих силуэта, сидящих рядком на стреле подъёмного крана. А над ними – белое матово сияющее пятно, более всего напоминающее очертаниями крылатого кота.

Реклама

23 комментария в “Елена Ивченко, «Ночные окна» 9,6,8,6,4,3 — 6

  1. Споткнулась о второе предложение, а потом поняла, что все предложения аналогичны. Такие длинные витиеватые конструкции тяжелы для восприятия даже взрослому человеку.
    от тихого киевского дворика, – Эм Эмери — выбирать запятые дело неблагодарное, больше не буду, тем более, что в рассказе они очень вольно себя чувствуют. В данном случае что-то явно лишнее. Это же не прямая речь.
    чтобы впредь рассказы о подсмотренном по ночам в соседских окнах оставить для обмирающих от интереса и сладкого ужаса подружек по садику и двору. — вот здесь по времени д.б. глагол «оставлять».
    цепочками жёлтых придорожных фонарей — это город. Может быть лучше — уличных?
    котовьей мордочке — на слух читается как коровьей. Мне кажется лучше — кошачьей.
    насмешку, – и не только рассказать, а – и это главнее всего! – с кем — я об этом уже говорила. Здесь, к тому же, цепляются за язык многочисленные союзы.
    увы, совершенно точно, наконец, по крайней мере, кажется — очень много лишних слов, совершенно текст не украшающих.
    он появился в Лёлькиной жизни вскоре после чудесного само-обретения — он появился не у себя в жизни, а у постороннего человека. САМО — не к месту.
    Вторая половина написана намного легче, чем первая, которую просто необходимо основательно вычистить. Это всё по физике. Теперь лирика. Рассказ замечательный. Добрый, мечтательный и волшебный. Самое главное — позитивный, настраивающий на хорошее настроение, заставляющий задуматься о чуде, таком обыкновенном… но чудесном. Спасибо, автор.
    С ув.

  2. Уважаемая Елена, большое спасибо за подробный «разбор полётов» (в свете темы рассказа это сочетание, кажется, становится вдвойне уместным:)
    Я обещаю попробовать побороться со своим текстом… Честно говоря, мне и в голову не приходило, что конструкции в нём тяжеловесны и «неудобоваримы». Но со стороны, однозначно, промахи виднее, ещё раз спасибо за то, что указали на них.
    Вопрос только в следующем: имеет ли автор право вносить исправления в уже выложенный текст, и если да, то как это осуществляется на практике?
    С уважением,
    Лена

  3. Автор по-хорошему удивил и обрадовал. Простая история, почти бытовая, если бы не умение героини летать по ночам. И вот с этого умения, балансирующего на грани «приснилось или действительно», начинается настоящая сказка. Добрая, чистая, о поиске своего места и своего человека, о вере и неверии, о Городе и об окнах, в котором они светятся. В общем, все к месту, всего в меру. Думается мне, и в печати бы не затерялось.
    Оценка — 9

  4. Понравилась идея рассказа, настроение — но читать нелегко. Изобилие подробностей, вводных словечек, тяжеловесность описаний — висят гирьками на каждом пёрышке птицы, принижая полёт

    Поясню наугад:
    «Точнее, он не исчез даже, а просто совсем истончился, стал невидимым, но, в общем-то, это было всё равно: к тому времени Лёлька уже прекрасно знала, что если ты чего-то не видишь – это вовсе не означает, что этого нет. Часто даже наоборот.»

    Можно придумать множество вариантов — легче этого. И сложно придумать тяжелее.

    «Он растаял, но осталось место в пространстве, принадлежащее ему и Лёлька блаженно жмурилась этому месту, как солнышку.»
    «Точнее, он не исчез даже, а скорее электроны начали разбегаться всё быстрее и маленькая Вселенная — невидимая уже, но настоящая! — наполнила всю комнату и Лёльку вместе с ней.»

    Обидно за стилистику. Радует сюжет.
    Оценка — 6

  5. Прекрасно, что сказка вплетена в реальность. Такие истории всегда читаются с интересом. Однако Вы, автор, перегружаете текст сложными, трудно читаемыми предложениями, через них трудно продираться. Пожалуй, для детской сказки история взрослых взаимоотношений слишком сложна, а для сказки для взрослых – недостаточно психологична. Такое осталось у меня впечатление от текста. – 6 баллов.

  6. >Лёлька делала это всегда, сколько себя помнила.
    Это? А почему не «нечто» или «что-то»? Как только я вижу «это» у меня создается ощущение, что автор не знает нужного для описания слова.
    >Если небо было звёздным и если родители
    Два условия после слова «всегда»?
    >с ней снова это случится.
    Опять же, неплохо определиться — с ней это случается, или она это делает.
    >пока погасят свет, поскрипят и пошепчутся там у себя, в соседней комнате, пока всё стихнет
    Как ребенок узнает, что гасится свет в соседней комнате? И что именно стихнет? Потому как маятник в эти «все» почему-то не включен.
    >Тогда можно будет быстренько высвободиться из надоевших одеяльных объятий
    Одеяльных объятий??? Ну-ну. К тому же, высвободиться из оных, находясь в подхваченном на руки состоянии, быстро не получится.
    >неслышно прогарцевать
    Как это? Очень хочется посмотреть, чесслово.
    >… к окошку…раскрыть большое, в Лёлькин рост, окно…
    Однако за время пути собака могла подрасти…

    Длинное предложение требует очень тщательного подхода. И уж точно не следует пихать в оное все мысли подряд. Возьмем для примера второе предложение:»Если небо было звёздным и если родители, пошептавшись, укладывали её спать отдельно, в маленькой продолговатой комнатке, которая долго ещё потом носила название «детской», – Лёлька, покорно залезая под одеяло, тихонько улыбалась, заранее радуясь тому, что сегодня, значит, с ней снова это случится.»
    Получается что Лёлька тихонько улыбалась, если небо было звёздным, а родители укладывали ее спать отдельно именно в маленькой продолговатой комнатке (при этом нам сообщается, что комната потом еще долго носила название «детской»; видимо без названия комнаты девочка не улыбается), предварительно пошептавшись. И только в самом конце мы узнаем, что девочка улыбалась по совершенно другой причине. Но при соблюдении определенных условий… а каких, читатель уже забыл.

    • Ух, сколько замечаний)
      Некоторые из них мне представляются справедливыми, с другими могла бы поспорить… Но спорить почему-то не хочется.
      Когда коммент написан под девизом «А вот к чему бы ещё тут придраться», боюсь, конструктивного диалога не получится.
      Но всё равно спасибо, что указываете на недостатки текста, любому автору это полезно.

      • >под девизом “А вот к чему бы ещё тут придраться”, боюсь, конструктивного диалога не получится.
        Ну это вы зря — нет предела совершенству 🙂 — я, всего лишь, проиллюстрировал некоторую сумбурность и нелогичность текста. Разумеется, на мой взгляд. И лечится это легко, но — к сожалению — медленно: не больше одного действия — ладно, одного независимого действия 🙂 — на предложение. Ну и разумеется, как только у вас проскальзывает общее — не конкретное — определение, тут же заменяете его на более детальное. Попробуйте, и посмотрите что получится. 🙂

        • ZarrrazA, я яичницу третий раз грею, вторую бутыль рашенвиски почал — гостя жду. А вы, ZarrrazA, в «ночные окна» заглядываете. Нехорошо! В ночных окнах интимные весчи случаются: люди новых людей делают, а вы с советами пристаете. «Всему свое время», ZarrrazA! Там вас встретят как родного 🙂

          • >Нехорошо! В ночных окнах интимные весчи случаются: люди новых людей делают, а вы с советами пристаете.
            Отнюдь: ежели люди окна не занавешивают — значится приглашают… в том числе с советами. 🙂

          • А куда девалась противоположная многоэтажка? С которой, собственно, и подглядывают?
            ЗЫ Ой, чувствую, забанят модераторы. За сим удаляюсь.
            ЗЫЫ Разумеется, автор волен сам решать куда посылать советы…и советчиков. 🙂

          • Не, не забанят. Мы же не фулиганим 🙂
            Автор! Посылайте всех советчиков на три веселых… слова: «Всему свое время» к Мише Петрову 🙂 Там всем самогонки хватит 🙂

  7. С одной стороны хорошо (задумка, персонажи, диалоги вполне живые), с другой стороны — лит. уровень просто ужас.
    Треть/половину в корзину… ПЕРЕГРУЗ «водой» просто жуть.

  8. В целом рассказ понравился. Он добрый и светлый, в наше время подобных произведений не хватает. По началу как и большинство рецензентов, немного завяз в пространных предложениях, однако постепенно текст стал значительно легче. Написано гладко, читать приятно.
    Придирки:
    1) Не понятно на какую аудиторию ориентировался автор. Начало рассказа выдержано в духе детских произведений, где-то со второй трети стиль повествования становится более серьезным. В итоге ребенку или подростку со временем читать станет не интересно, так как будут непонятны переживания героев, а для большинства взрослых людей они покажутся слишком простыми.
    2) Главная идея подана слишком топорно. Есть Леля, которая умеет летать и видеть прекрасное в каждой частице реальности, и есть Арсен — прагматик до мозга костей, неспособный выйти за рамки повседневности. Конфликт слишком полярен, слишком явно виден раздел между плохим и хорошим.
    3) Место где разворачиваются события часто обозначается как Город. Именно с большой буквы. Это хорошо вписывается в общую стилистику городского фэнтези и магического реализма. Такое название подчеркивает некую метафоричность, сказочность этого самого города. А вот упоминание реального существующего Киева разрушает иллюзию. Это приземляет рассказ, склоняет маятник повествования в сторону обычного реализма.
    Занудные придирки:
    1) «неслышно прогарцевать по колючему ковру». Слово прогарцевать, по моему субъективному мнению, в данном контексте не уместно. Ребенок гарцующий как лошадь будет выглядеть очень комично.
    2) «Эм Эмери словно размылся, опрозрачнел». Что это за слово такое опрозрачнел? Грубовато звучит.
    3) Разве Лена и Леля не разные имена?
    Итог: Приятно удивлен уровнем участников этого конкурса. Будет здорово, если автор продолжит пробовать себя в магическом реализме.

  9. Действительно, это не совсем фантастика, а так называемый «магический реализм». Ярлык, который придумали люди, стыдящиеся волшебства.
    Сюжет хорош, но затянут. Диалоги я бы подсократила, описания ужала.
    Оценка – 8.

  10. рассказ неоднозначный.
    вроде бы светлый, о котятах и вере в чудо — но при этом просто таки откровеннейшая суицидальная эстетика финала…
    вроде бы добрый и про добрых людей (нам ведь так заявлено!) — но при этом оба героя оказываются такими откровенными сволочами…

    про перегруженность фраз тут уже говорили, к смыслу приходится буквально продираться. длинные предложения — очень тонкая штука, и не всегда они автору удаются. так стоит ли рисковать и портить впечатление?

    очень грязный текст, особенно начало. приведу лишь несколько примеров, все выписывать не хватило терпения, тем более, что куда интереснее о другом поговорить, текст это позволяет

    при условии, что ночь эта достаточно звёздная и безлунная, и что человека до утра никто не побеспокоит
    два ЧТО подряд, второе легко убирается

    вспоминала тогда про Эма Эмери, давно ставшего лишь сладким воспоминанием
    помаслили маслице

    …внимательно стрельнул карими глазами…
    корявый оборот, для внимательности нужно время, это исключает «стрельнул» — оно подразумевает стремительность

    … Арсен внимательно посмотрел на Лёльку – и заявил, что к родителям можно сходить в гости и днём в выходные, что он лично от неё никогда не устаёт и что, вообще, место жены ночью – рядом с мужем, тем более, если жена – любимая, а муж – любящий и, к тому же, в полном расцвете духовных и – что особенно важно в контексте обсуждаемого вопроса – физических сил!
    Очень корявая, переусложненная и загроможденная фраза.

    Очень много лишнего мусора типа КОНЕЧНО, БЕЗУСЛОВНО, ПОЧЕМУ-ТО, К ТОМУ ЖЕ, ЯВНО, КАЖЕТСЯ, ТЕМ БОЛЕЕ, ОСОБЕННО, В ОБЩЕМ-ТО, ТОЧНЕЕ, ДАЖЕ, ПРОСТО, ЧТО-ТО,
    Это просто ужас какой-то! В них буквально тонешь, спотыкаясь на каждом шагу о запятые (кстати – лишних многовато, но уже не стала ковыряться, вопиющих нет – и на том спасибо))
    А слова ЭТО, ЧТО-ТО, КАКОЕ-ТО и так далее вообще удалять безжалостно, ибо они свидетельствуют об авторской лени и нежелании подобрать точное слово

    Но это полбеды, это несложно вычистить

    Гораздо хуже, что нарушается внутренняя логика поведения персонажа, он начинает действовать вопреки уже прописанному характеру – только потому, что так надо автору.
    Сейчас поясню, где это.

    …Однако возня с красками почему-то вызывала у Лёльки глухой протест, раздражение, это было, кажется, уж слишком далёкое от совершенства средство, непослушное, неспособное передать ту яркую картинку, которая горела, подрагивая, на мысленном экранчике…
    Помните, что всегда мешает плохому танцору?
    Вот-вот.

    Эта фразочка – она ведь очень четкий характер задает, понимаете?
    Очень знакомая песня, при работе в художке постоянно с нею сталкивалась, да и сейчас тоже – полно вокруг горе-специалистов, закончивших дизайнерские курсы и считающих себя великими мастерами, а при этом неспособных работать руками и выдающих такие картинки, что просто жуть… нет, им самим и их многочисленным подружкам эта слащавенькая кислотень ужас как нравится, она ведь выглядит так «профессионально», так «по-взрослому», «как в кино»…

    Я в этой тусовке варюсь очень долго
    И пока еще не встречала человека, на самом деле способного создать нечто потрясающее и интересное при помощи компьютера, но не умеющего при этом нарисовать лошадку, причем нарисовать руками. Зато полно тех, кто ПОЛАГАЕТ, что они это умеют. Не лошадку, нет – будут они опускаться до такого, как же, они ведь владеют искусством виртуальной кисти и слоев разной прозрачности!

    Графический планшет – такой же инструмент, как и прочие.

    Если бы героиня не отбросила все прочие инструменты и не бросила бы художку, а по-прежнему бы пыталась пусть и негодными средствами сделать хоть что-то – я бы поверила в то, что она наконец-то нашла идеальный инструмент и у нее действительно получается нечто великолепное.
    А так – не верю.
    Она наверняка создает такую же недоделку, просто красиво оформленную. И из-за этого оформления ей и кажется, что это просто супер что такое.

    Компьютер – инструмент, а не волшебная палочка. Он тоже требует труда и обучения
    Автор пытается заставить героиню работать и учиться – а я уже не верю

    Это – насилие автора над ее свободной личностью

    Тот, кто легко забросил перепробованные инструменты и даже само занятие рисованием вообще, точно так же забросит и графический дизайн, лишь только обнаружит, что он тоже усилий требует
    Ну или ограничится созданием »великолепных картинок», которые «ах как хороши».
    Доверие подорвано, понимаете?

    Не очень красит героиню и то, что основным критерием мужской привлекательности для нее оказываются наличие у партнера собственного бизнеса (не важно, какого, она даже не поинтересовалась толком!), сильных рук на руле серебристой мазды и возможности проводить время в элитных клубах
    Очень показательно

    А об уровне ее профессионализма говорит хотя бы то обстоятельство, что она даже не выяснила, что за фирму ей предстоит рекламировать! Это ведь первое, что выясняют в таких случаях! Что-то, вроде бы связанное с компьютерами, ага-ага. Конечно, ей клуб интереснее и сильные руки на руле серебристой мазды.

    Понимаете, автор, о чем я?

    Вот этими необдуманными мелочами вы уничтожаете всю привлекательность героини, низводите ее до уровня мелкой сучки, озабоченной лишь желанием подцепить богатенького папика и вписаться в ранее недоступные ряды золотой молодежи.

    Если бы Арсен пригласил героиню обсудить какие-то детали предстоящей рекламы, если бы про клуб она узнала потом и не так откровенно бы восторгалась маздой и прочей атрибутикой – совсем бы ведь иное впечатление сложилось бы.

    Далее еще много такого НЕ ВЕРЮ
    Постоянно натыкаешься на психологические несоответствия, провисы или ляпы
    Буду перечислять по ходу чтения

    Героиня крайне инфантильна для своих двадцати – четырнадцать-пятнадцать. Не более. Ну, или очень балованный домашний ребенок, выросший с няньками-гувернантками – в детском саду она и то старше и опытнее выглядит.

    Квартира-студия – очень неудобная вещь для семейного проживания. Особенно, когда кто-то из семьи – человек творческий. А тут – оба! Развод с дикими ссорами через полгода гарантирован. Арсен, не дурак ежели, заранее бы другую купил – ну или снял, на худой конец, а студию бы себе как раз под творческ3ю мастерскую оставил. Невозможно человеку, занимающемуся творчеством, жить в квартире, где у него нет ОТДЕЛЬНОГО помещения, где он может закрыться и работать — а в студии планировка такого никак не позволяет.
    Он сбежит.
    Что. Собственно, далее и начинает происходить – но почему-то только с героиней. А ведь куда логичнее было бы, если бы с Арсеном – это ведь его студия! Значит – тоже чел творческий и одиночество ценить должен никак не менее. Иначе ТАКУЮ квартиру бы себе не выбрал
    Ну или просто модничающий идиот – но он же вроде не идиот?
    Просто кукла картонная, действующая так, как надо автору.

    Сцена семейного скандала – просто ухихикаться. Не верится ни единому слову. Мексиканский сериал, ей-богу! Ну не ведут так себя люди, не разговаривают длинными сложными и правильно построенными фразами во время истерики. К тому же – истерики на пустом месте. и истерят одинаково при этом, и даже словами одинковыми ругаются, ни малейших различий в речи.

    Героиня что – на самом деле всерьез предполагала, что любящий муж ее вот так без объяснений будет отпускать по ночам? Тогда она действительно дура. Да нет, не могла она, какой бы дурой ни была… Значит – специально провоцирует на скандал, чтобы со спокойной совестью обидеться и хлопнуть дверью
    Значит, действительно сучка, и мелькнувшее впечатление было таки верным? А белой и пушистенькой лишь прикидывается, возможно, даже перед самой собой.

    и самое главное — ну не бывает так, чтобы ах-какой-хороший, ну просто идеальный вдруг ни с того ни с сего превратился в ужас какого плохого. в семейной ссоре всегда виноваты обе стороны — а героиня своей вины не осознает ну вот ни капельки. Хотя ее-то вина как раз куда поболее будет.

    два тёмных человеческих силуэта, сидящих рядком
    две фигуры – мало для создания рядка. Они могут сидеть только рядом.

    короче — работать над этим текстом надо, и очень серьезно
    а — главно! — заранее определиться с характером героини — и уже от него танцевать
    ибо сейчас это словно бы три совершенно разных человека — с совершенно разной историей, окружением, опытом
    мне самой из них более всего симпатична умная и довольно циничная кроха из детского сада — у нее сильный характер и есть голова на плечах, за ее приключениями приятно наблюдать))))))
    инфантильная восторженная идиотка-приспособленка и неспособная быть счастливой истеричка-суицидница куда менее приятны, но автору самому решать

  11. Рассказ разочаровал. Вроде бы задумано о столкновении творческой натуры и прозаической действительностью а описано так что не верится ни переживаниям ни логике событий. И муж которого зовут Арсен (мужчина с патриархальным образом мыслей) , скорее потащил бы жену отвлечься на море или к психологу. А выход из окна не на асфальт а в другую счастливую реальность — ОЧЕНЬ ПЛОХО! За одно это ставлю три.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s